Текст книги "Княжич варяжский (СИ)"

Автор книги: Александр Мазин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 17

Глава семнадцатая. О Бирнире Бесстрашном и его осторожном отпрыске

Справедливость восстановлена. Сергей и его дружина стали немного богаче, а Веремуд… Веремуд не возражал. Попрощались почти по-родственному. Сергей, однако, не обманывался. Другом ему полоцкий князь не был. И не стал. Высказывался о нем негативно. Мол, много проблем от Вартислава. Накуралесит, мечом помашет, людей уважаемых обидит смертельно, а разгребать потом Веремуду, который только одного желает: чтоб всем было мирно и хорошо.

Что интересно: сказал он это новгородскому купцу Стриладу, которого Сергей из неволи вытащил и даже провиант на обратную дорогу выделил. Как кредит беспроцентный.

Стрилад выслушал, покивал… И передал Сергею.

А что? Может, потолковать с Олегом и выпросить у него Полоцк? А Веремуда – туда, где находится подавляющее большинство «уважаемых людей». То есть за Кромку.

Сергей и раньше, будучи умудренным и терпеливым воеводой, двуличных не жаловал, хотя и понимал, что в политике таких – каждый второй, если не каждый первый.Впрочем, с Веремудом можно и позже разобраться. Сейчас Сергея ждал Смоленск.

Смоленск. В прошлой жизни у Сергея с этим городом было связано немало. Именно здесь он впервые сошелся в настоящем хольмганге с настоящим нурманским хольдом. И победил, что удивительно.

Сейчас Смоленск был настоящей нурманской вотчиной. Старшим тут сидел стопроцентный нурман. С королевским именем Харальд и необычным для нурмана прозвищем Бережливый. Конунг Харальд Бирнирсон Бережливый. Бережливый и не слишком амбициозный, надо полагать, поскольку признал себя младшим по отношению к Киеву и расширять владения не планировал. Однако Смоленск конунг держал четко и национализма не допускал. Преимущество своим, нурманам, предоставлял только при приеме в лучшую дружину. Ну и сам обитал не в селении, а обособленно: в крепости на холме. В остальном – равные условия для всех родов и племен, лишь бы жители города способствавали его процветанию.

Давний друг Сергея купец Жилен, обитавший как раз в Смоленске, был тому доказательством. Кстати, именно от Жилена Сергей и узнал, о политической обстановке в Смоленске. А вот о родословной смоленского владыки Жилен осведомлен не был. Что и не удивительно. Зато о ней кое-что знал Убийца.

– Я слыхал об одном человеке, – сказал Дёрруд. – Его звали – Бирнир Бесстрашный…

Они расположились на ночлег в селении, устроенном в начале волока, ведущего к Днепру.

Места хватило всем. И прием варягам был устроен по высшему разряду. Волочане постарались. Варяги заплатили новгородским скобяным товаром. Их кузнец такое делать не умел.

– Бирнир Бесстрашный, – Дёрруд погладил льнувшую к нему девку, приложился к кувшину, поставил его на войлок.

Пиво было неплохое. Из Смоленска, кстати.

– Бирнир был воином Одина, – сообщил Убийца.

Ну надо же. Везде берсерки.

Сергей подумал. Машег сказал вслух.

– И не просто берсерк, – уточнил Убийца, – а вожак берсерков Сигурда Рагнарсона. Слыхали о таком?

Сергей слыхал. Нурманы тоже.

Дёрруд поднял с войлока кувшинчик, потряс. Не удовлетворившись результатом, заглянул внутрь, вздохнул. Поглядел на девку. Та помотала головой. Дёрруд еще раз вздохнул. Он тоже знал, что это было последнее пиво, причем не его, а Тейта Болтуна. Болтун уступил его за дирхем вместе с кувшинчиком. За эти деньги можно было купить бочку, а в сезон так даже и две. Но нынче не сезон. И до Смоленска, где можно разжиться ячменной радостью, – полпоприща зимней дороги.

– Может, медовухи? – предложил Сергей.

Дёрруд мотнул головой, раздавил ни в чем не повинный глиняный кувшинчик и, сбросив напряжение, спокойно продолжил:

– У Сигурда Рагнарсона был доверенный человек, Скульд Крум. Рагнарсон дал ему хирд, чтобы тот отомстил какому-то Сигурдову обидчику. Больше на земле данов не видели ни Скульда, ни этого хирда.

– А при чем здесь Бирнир? – нетерпеливо бросил Машег, вынимая из запасного колчана очередную «пачку» стрел.

Сергей обратил внимание, насколько точные, неторопливые движения рук хузарина не гармонируют с его отрывистым резким голосом.

– Бирнир со своей стаей тоже пошел со Скульдом, – сказал Дёрруд. – И тоже пропал. Его родня после этого обеднела. Потому что Сигурд отнял у них земли на Сконе, которые подарил Бирниру. Я знаю об этом точно, потому что кое-что от тех земель досталось моему деду. А еще, – продолжал Убийца, – вместе с Бирниром пропал и родовой меч. О нем мне тоже мой отец рассказывал. Мол, из-за него и Бирнир пропасть мог. Проклятие на нем было: превращал своего хозяина в непобедимого воина. Ни один щит, ни одна броня перед ним устоять не могли. И ни один другой меч не мог поразить хозяина, пока меч у него в руке. Даже имя помню: Безымянный. Потому что в нем, говорят, жила душа воина, отказавшегося от имени.

– Душа воина? А такие бывают? – с восхищением проговорил Машег.

– Не часто. Но бывают. Вот у нашего хёвдинга такой. Только не проклятый.

– Это да, – согласился Машег. – Тем, что у Вартислава, раньше один хан печенежский владел. Как Варт у него клинок отнял, так удача у хана ушла. Вместе с ханством. А Варт видишь какой удачливый, разве нет?

С этим спорить никто не стал.

– А что за проклятие было у того меча? – спросил Милош. – Ты знаешь?

– Знаю. Бесстрашие. От него Бирнир прозвище и получил.

– Да ну? Разве это проклятие! – воскликнул безбашенный хузарин. – Храбрость – это же путь в славе и победам!

– Это путь на воронов пир, – проворчал Дёрруд. – Главным блюдом, – он покосился на прикрытую шкурой дверь, потом на девку.

Сергей знал, о чем думает дан: не послать ли все же девку за медовухой, раз пиво кончилось? Не послал.

– Храбрость – это когда не страх повелевает тобой, а ты – им, – сказал Убийца. – А бесстрашие – это когда бросаешься в одиночку на дюжину, даже не посмотрев, кто они.

– Ну ты-то бросался, я сам видел! – возразил хузарин.

– Бросался, – согласился Дёрруд. – Но сначала смотрел. А когда у тебя в бою пропадает страх, то у тебя один выход: стать воином Одина. Один даст тебе ярость, которую дает нам страх. И радость от того, что ты повелеваешь страхом, а не он тобой, Один тоже даст. Но уже не твою, а свою. Это радость валькирий, что кружат над полями крови и мечтают унести героев в Асгард. И воин Одина тоже хочет туда, за пиршественный стол Асов! Именно поэтому я, лишенный священной ярости, и могу их убивать.

«Какой, однако, интересный разговор пошел, – подумал Сергей. – Просто откровение за откровением».

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – сказал Машег. – Ты убиваешь их, потому что они хотят быть убитыми. Так, что ли?

– Не убитыми. Они бьются, потому что это их дорога в Валхаллу. Дорога, которая открывается им в сражении. А я… – Дёрруд улыбнулся так, что даже Сергею стало немного не по себе. – Я просто хочу их убить.

– Ну ясно тогда, – сказал Машег и отложил стрелу, которая ему чем-то не понравилась.

Сергей тоже понял. Великая мечта – это замечательно. Но иной раз она – как цветные ленты на конце копья. Струятся и мелькают перед глазами, пряча главное – неприметный стальной наконечник.

– Был ли отцом смоленского конунга Бирнир, о котором ты слышал, или не был, мы когда-нибудь узнаем, – сказал он, – а пока мне хотелось бы понять, как себя вести с самим конунгом. Что нам от него ждать?

Убийца не ответил. Глядел, как искорки из печного огня улетают в продух на крыше. Важное занятие. Медитативное.

– Может, ты с ним тоже родня? – предположил Милош. – По браку.

Он только что смазал меч льняным маслом и теперь с удовольствием глядел, как играют на клинке багровые отблески. Тоже медитативное занятие. Чистить оружие можно бесконечно. Даже если оно в безупречном состоянии.

– Может, и родня, – не стал спорить Сергей.

– А если и так, какая разница? – вмешался Машег. – Руяне, вон, тоже родичи, а что толку?

Хузарин отложил стрелу, которую забраковал, и взял следующую. Осталось еще четырнадцать из тех шестидесяти, которые он проверял ежедневно. Если время позволяло, понятно.

– Ты – хёвдинг, – вышел из созерцательного состояния Дёрруд. – Конунг должен принять тебя как брата.

– Скорее как сына, – уточнил Милош. – Харальд постарше Стемида.

– Мне не нужен приемный отец, – мотнул головой Сергей. – У меня уже есть один. А ты, выходит, знаешь этого Бирнирсона?

– Видел. – Милош аккуратно вложил меч в ножны. – Дел не имел, но говорят о нем неплохо. Спокойный, не жадный. Для нурмана, – уточнил он, на всякий случай покосившись на Дёрруда: не обидится ли?

Тот не обиделся. В его понимании это был комплимент. То, что остальные считали жадностью, сами нурманы полагали бережливостью и предприимчивостью. Чтобы прослыть жадным в этой среде, надо было очень постараться. Например, не заплатить вовремя клятвенно обещанное.

– Харальд – важный правитель, – сказал Милош. – Самостоятельный. А что роту[1] Олегу принес, так это скорее дань уважения. Оба понимают: Смоленск – удел Харальда. Вотчина.

– Гости, – сказал Сергей. – Мы должны стать его гостями.

– Так мы и есть гости, – не понял Милош. – Торговые гости.

– Торговые гости – это только для покупателей гости, а для князей они – овцы для стрижки, – пояснил Сергей. – А мы должны показать себя гостями настоящими. Причем сразу показать: к нам – с уважением. И только так. А что уважают такие люди севера даже у нас, в Гардарике? Особенно у нас в Гардарике?

И улыбнулся в ответ на демоническую улыбку Дёрруда, сжавшего татуированный кулак.

[1] Клятву.

Глава 18

Глава восемнадцатая. Смоленские предместья и храбрые таможенники

Утром Сергей велел привести к нему всех подопечных купцов.

– Завтра будем в Смоленске, – сказал он. – Я намерен там задержаться на пару дней. Потом, возможно, пойду дальше. Может, в Чернигов, а может, и в Киев. Посмотрим. Кто намерен расторговаться в Смоленске, люди новгородские?

Таких оказалось двое. Причем среди намеренных идти с Сергеем до Киева были Вощаник и Хотулько Третий, второй по значимости новгородский купец из торговавших продуктами зимней морской охоты: рыбьей костью, нерпичьим жиром и шкурами морского зверя.

– Мы подождем, – с достоинством сообщил Зловед Вощаник. – Если в Киев, то лучше – с тобой. В уплату что спросишь?

– Половину от половины! – заявил Сергей и, увидев вытянувшиеся лица купцов, расхохотался. – Шучу, – пояснил он. – Даром проведу. Но с условием: все мытное, что должны были по пути от Смоленска до Киева заплатить, мне отдаете. И смоленское подорожное тоже мне. Сколько они берут?

– Двадцатую часть со всех товаров, – проворчал Вощаник. – И еще сверх того норовят. Смоленский князь жадный, как бурундук, и дружинники у него такие же. Одно слово: нурманы.

– Двадцатую часть, – сказал Сергей. – Мне. С князем смоленским я сам разберусь. Вы, кто дальше, – со мной идете. А вы, – он повернулся к остающимся. – В хвост поезда станете. Как до первой заставы дойдем – наш уговор исполнен. Более мое покровительство не требуется?

Двое остающихся дружно закивали: не требуется. Исполнен ряд. Дальше сами.

– Вот и ладно, – завершил совещание Сергей. – Тем, кто еще со мной, напоминаю: никому не платите, ни с кем не спорите. Всем говорите: вы мои. Что не так – сразу ко мне отправляете. Да не бойтесь вы! – Он снова засмеялся, увидев, как напряглись лица купцов. – Не в холопство ко мне идете, в товарищи[1]. Все, разбирайтесь по местам и двинулись. Хочу до полудня в смоленском Детинце быть.

Здешний летний волок, как водится, совпадал с зимником. И вел, как и следовало ожидать, прямо к Днепру. Причем пригороды Смоленска начинались задолго до того места, где суда снимали с катков. Сначала могилки. Много могилок. Они «украшали» обе стороны дороги так же, как некрополи – обочины древнеримских виа. С поправкой, разумеется, на религиозные традиции. Следующим по дороге эти заснеженные холмики с мертвыми скандинавами проблем не создавали. В отличие от скандинавов живых, решительно преградивших путь санному поезду. Застава. За ней начинался посад. Огромное поселение, надо отметить. Побольше, чем все Белозеро с пригородами. Просторные дворы, дымы над крышами, лязг кузнечных молотов, мычание запертой на зиму скотины…

И три здоровенные наглые нурманские орясины прямо посреди дороги.

Сергей остановился. Справа – Машег, слева – Наслав, выбранный за типично варяжскую внешность. Включая отрастающие усы. Обязательный на менее обжитой территории дозор здесь, в предместье Смоленска, Сергей отменил. Был уверен, что здешние разбойники по лесам не прячутся, а действуют под официальным знаменем князя-конунга.

Дорожный сбор в Смоленске, как и везде, изрядно варьируется. В зависимости от того, кто едет и куда.

С новгородцев обычно драли три шкуры, если у тех не было специального договора с Харальдом-конунгом. Белозерских тоже обдирали, но несколько более умеренно. Это Сергей уже от своих знал.

Дорожное мыто – это нормально. И Сергей был не против заплатить. В принципе. Но намеревался сделать это правильно. То есть – с чувством собственного достоинства и не какому-нибудь мелкому стражнику на заставе, который стопудово присвоит изрядную часть налога и по этой «уважительной» причине будет стараться осуществить налоговый сбор лично. А уж учитывая длину санного поезда, которым предводительствовал Сергей…

В общем, ожидания у смоленских мытарей были феерическими.

А вот техника «приведения к покорности» была стандартной. Сразу показать, что в курятнике петух.

– Стой, варяг! – заорал могучий нурман с секирой удвоенного веса, более подходящей лесорубу, а не воину. – Мыто!

Варяг, значит. Наблюдательный громила. Подобающих усов на Сергеев подбородок не свешивается. За отсутствием. Усов, естественно, а не подбородка. Однако узоры на сапогах варяжские. И на флаге, что украшает копье, которое держит Наслав, помимо Морского Коня имеется знак белозерского князя. Да и сам Наслав – типичный варяг.

То, что помимо географической привязки княжья отметка на знамени сообщает также о том, что владелец данного флага – близкий родич белозерского князя, громилу с топором не смутило. То ли внимания не обратил, то ли не знал смысла, а может, сам по себе не блещет ни умом, ни внимательностью, а вперед выставлен, потому что здоровенный и глотка луженая.

Сергей остановил коня в двух шагах от громилы. Ну да, среди мытников он точно не главный. Главный вот, стоит чуть поодаль, тоже нурман, постарше и поменьше размером, зато прикинут побогаче и прищур характерный: выжидающий. Поддастся гость торговый грубому наезду – отлично. Не поддастся, захочет собственную значимость продемонстрировать, тоже неплохо. Надо всего лишь так повернуть, чтобы высказанный за неуважение протест прозвучал не против конкретного стража, а против Закона. Против обычаев и князя-конунга то есть. И тогда всё. Никакая спесь, никакая грозная охрана не помогут. Мимо Смоленска дороги нет. И единственный выход: договориться с исполнителями, чтобы те не донесли дурные слова до конунга Харальда.

Сергей с ответом не торопился. Изучал «начальника таможни». Взгляд с седла имеет определенные преимущества. Потому что – сверху.

Он изучал противника, противник изучал его. И ничуть не опасался, судя по выражению бородатой морды. А ведь видел, что имеет дело не с обычной купеческой охраной.

Видел, но явно недооценивал. Не зря Сергей все свое золото снял и в сумку спрятал. Он играл в ту же игру. Кто первый ляпнет, не подумавши. Недооценка противника провоцирует. Хотя нурманов особо и провоцировать не надо. Они сами кого хочешь спровоцируют.

Но первым «ляпнул» не смоленский таможенник, а Машег.

– Варт, гляди какой храбрый кабанище! – весело произнес хузарин по-словенски. – Так неуважительно разговаривать с хёвдингом. Помнится, мы убивали и за меньшее. Давай я его убью! – И потащил из чехла лук.

– Да ну его! – так же демонстративно мотнул головой Сергей. – Потом виру платить.

– Да сколько той виры? – воскликнул Машег. – За смерда-то! На топор его глянь! Это ж не воинское оружие!

Отменно сказано. Сергей сам не сумел бы лучше.

А вот нурманову красную от мороза рожу аж перекосило.

– Да ты…

– Рот закрой, червь, когда старшие говорят! – высокомерно перебил его Сергей. Он говорил уже по-нурмански и обращался непосредственно к главному «таможеннику»: – Эй, хускарл! Вели своему лесорубу убраться с дороги воинов!

Хорошо сказал. Спесиво. Звонко. Даже с этаким тонким привзвизгом, характерным для нервничающего юнца с ломающимся голосом.

– Ты, варяг, забываешься! – прорычал «таможенник». – Мы – хирдманы смоленского конунга! Долой с коня, варяжонок, и товар на осмотр, если не хочешь испытать гнев конунга Харальда Бирнирсона! Тор мне свидетель: я научу вас уважению! Я…

И будто поперхнулся.

Потому что мимо саней, по обочинам зимника, к голове поезда выезжала нурманская гвардия Сергея. Две дюжины увешанных оружием и ценностями хускарлов с Дёррудом и Грейпом во главе.

– Ух ты! Что я слышу! – прорычал Дёрруд побасовитее смоленского мытаря. – Неужто тебя оскорбили, мой хёвдинг? – Убийца остановил коня слева от Сергея, подвинув лошадь Наслава. – Ну наконец-то веселье! Надеюсь, в круг со мной выйдет не этот лесоруб, а тот, с серебряной пиписькой на шее?

Точно. На шее у старшего – цепка, а на цепке – серебряный знак бога Фрейра.

Сергей как-то даже внимания не обратил, но у Дёрруда на такое взгляд наметан.

Поклонник Фрейра… И какой вывод из этого можно сделать?

Вывод сделал Грейп.

– Точно, пиписька! – гоготнул он. – И мелкая какая. Небось со своей отливал!

– Такой разве отольешь! – подхватил Машег, для которого подобный «подштанный» юмор был родным полем. – Ты такую сначала попробуй отыщи! Небось, каждый раз, как этот, – Машег показал пальцем на «таможенника», – гашник развяжет, так полдня писюн свой уговаривает: вылезай, крошка, покажись! Мы с тобой большие дяденьки! Нельзя нам на штаны напрудить!

Дружный гогот напугал не только ворон, но и возниц Сергея. Оно, конечно, вроде свои нурманы ржут, а все же нурманы.

Храбрость, ярость и специфическое чувство юмора входят в обязательный список нурманского воина. А вот такое качество, как терпение, отличает только самых лучших. Поклонник Фрейра в их число не входил.

– Ты оскорбил меня, хузарский ублюдок! – заорал он, выхватывая меч и скидывая со спины щит. – Я убью тебя здесь и сейчас! Слезай с коня и познай силу моего гнева!

– Сидеть, малыш! – рыкнул Дёрруд, опережая Машега, что было непросто. – Этот воистину храбрый хирдман так хочет драться, что даже забыл, кто оскорбил его первым. А ведь это я первым заметил крысиную пипиську, которую он носит, видно, в знак уважения к крысам, потому что не славному же Фрейру посвящен этот крохотный писюнчик! Эх! – Дёрруд соскочил с коня, бросил в снег рукавицы, демонстративно сжал и разжал кулаки. – Все как я люблю! Хороший день, хорошая компания и настоящий храбрец, готовый порадовать богов своей смертью! Посторонись, смерд, – произнес он добродушно, отодвигая замершего с открытым ртом здоровяка, уставившегося на татуированные руки Убийцы. – Ты, храбрец, вызвал меня на хольмганг! Назовись, чтобы я знал, кто познает ласку моего клинка! – И, не дожидаясь ответа ошарашенного хирдмана: – Хотя нет, не говори ничего. Богам ведомо твое имя, а мне все равно!

Шикарное выступление. Сергей хорошо знал Дёрруда и видел: тот не собирается убивать смоленского хирдмана. Всего лишь поставить его и весь «таможенный пункт» в подобающую коленно-локтевую.

Да, Дёрруд не собирался убивать…

Но его противник об этом не знал. И как уже заметил Сергей, большинству нурманов хватало одного взгляда на татушки Убийцы Берсерков, чтобы утратить боевой дух. Были, конечно, и исключения. Вроде другого Харальда – Золотого. Но сейчас не тот случай.

– Погоди, друг мой! – крикнул Сергей, тоже спешиваясь. – Нельзя его убивать сразу. Все же он не сам по себе. Надо бы послать за его конунгом. Вдруг тот запретит ему драться?

– Только боги могут запретить храбрецу умереть во славу Асов на глазах у своих друзей! – пафосно заявил Дёрруд. – И только Один может запретить мне убить того, кто хочет пасть в его славу! Прости, хёвдинг, но это дела богов, а не людей!

И потянул меч из ножен.

На «храбреца» было грустно смотреть. А его «друзья» делали все, чтобы не привлечь к себе внимания Убийцы. Нурманы отважны и в большинстве готовы сражаться с противником любой силы. Но Дёрруд – это не противник. Дёрруд – это судьба.

Сергей тронул коня, раздвинул им круг, уже образованный его бойцами, остановился в двух шагах от «храбреца».

– Он не хочет умирать, Убийца. Готов, но не хочет. А я не хочу платить за него верегельд.

– Это хольмганг! – напомнил Убийца. – Тут боги решают, не мы. – Потом сделал вид, что задумался, и предложил: – Ладно. Не буду его убивать. Руку правую отрублю, и довольно. Сколько там по вашей правде за руку?

– Он – хускарл, гридень то есть. Гривны три заплатить придется, – с серьезными видом сообщил Сергей.

– Три гривны у меня есть, – сказал Дёрруд. – Но мне их жалко. А за палец сколько?

– За палец осьмушку. Все же он старший дружинник, не смерд.

– Это годится! – повеселел Дёрруд. – За два пальца, значит, где-то эйлиль выйдет? Обрублю ему большие пальцы! Ты прости, смоленский, что не сразу в Валхаллу, – повернулся он к хускарлу. – Но я все же не конунг, а простой хольд с треми долями добычи. Хотя… – Он вновь повеселел. – Попроси своего конунга объявить поединок чистым! Тогда все хорошо выйдет! Что скажешь, хёвдинг?

– Если воин хочет умереть, это его право, – рассудительно изрек Сергей. – А он хочет, иначе не стал бы тебя вызывать. Но будь этот моим бойцом, я бы расстроился. Ему – в Валхаллу, а мне, получается, нового хускарла искать. Хорошего воина найти непросто, а этот точно хороший, раз не побоялся тебя вызвать. Так что давай пока подождем с хольмгангом. Поеду к здешнему конунгу, поговорю с ним. Вдруг у него людей в избытке?

И направил коня в сторону города. Дружина потянулась за Сергеем. А за ними – санный поезд.

Дёрруд тоже взобрался в седло, сказал оцепеневшему от скорости смены событий смоленскому «таможеннику»:

– Ничего, может, твой разрешит.

И уже тронув коня, вдруг повернулся и сообщил негромко:

– Ты так-то знай: последние семь саней за нами не наши. Новгородские.

И дал коню шенкеля, переводя в короткий галоп.

Пускай Вартиславу и все равно, а он, Дёрруд, не любил, когда кто-то сходил на берег прежде остальных.

Ехать всей оравой в город Сергей не захотел. Решил: лучше, если его караван останется вне городских стен и алчных взглядов конунга с говорящим прозвищем Бережливый. Тем более что, в отличие от посада, город здешний не так уж и велик. Зато укреплен на диво: вал, стены высокие с башенками, навесы от стрел над заборолом. Еще и ручей, ныне замерзший, частично ров заменяет. Хотя ров тоже имеется, и мост к воротам. Своеобразное укрепление. Обычно на Руси крепости в городах строят, чтобы в случае чего народ окрестный в них прятать. В этой же точно всех обитателей селения не укрыть, не говоря уже о скотине, припасах и прочем имуществе. Напрашивается вывод: гард сей – личное укрепление здешнего конунга Бережливого. Вроде большого сейфа.

Нет, такому конунгу показывать свои богатства точно не стоит. Тем более есть у Сергея здесь добрый товарищ, Жилен. Наверняка разместит, поможет, сообщит обстановку.

Посадское подворье купца Жилена отыскали легко: местный паренек показал дорогу. Жилен тоже отыскался быстро. Примчался, едва услышал. И, конечно, все устроил. Места хватило. Вне крепостных стен люди просторно живут. Чай не Европа.

Полезную информацию купец тоже сообщил: конунг в городе. У себя в укрепленной горке. И сегодня, по слухам, никуда не собирается.

Силен предложил и Сергея представить, но тот отказался.

Жилен, конечно, человек уважаемый, но далеко не княжьего уровня. Сергей же входить в Детинец планировал именно княжичем-хёвдингом, а не торговцем. Так что за помощь и размещение спасибо, но дальше сами.

[1] Слово «товарищ» в те времена не было синонимом ом слова «друг». Это были партнеры по совместной торговой деятельности.