Текст книги "Легионер. Век Траяна"

Автор книги: Александр Старшинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

* * *

В перерыве, пока зрители посещали уборные и покупали у лоточников жареные колбаски и хлеб, два десятка рабов неспешно обходили арену, засыпали пятна крови чистым подкрашенным песком и кропили водой с разведенным в ней шафраном. На задних рядах моряки ссорились с рабами, что работали на подъемниках. Рабам уже нечего было делать до вечера – в этот день из подвалов зверей больше не поднимали, и до конца представления служители превратились в зрителей.

Гай ожидал, что Мевия выйдет сразу после перерыва, но вместо этого на арену вышли гладиаторы-мужчины. Одна пара, потом вторая.

– Ночной бой – вот для чего ее оставили, – сказал Осторий, хмурясь.

Он не ошибся – второй поединок Мевии объявили, когда уже начинало темнеть: Моряки свернули тент, свежий ночной воздух вливался в чашу амфитеатра, крупные звезды горели в небе, еще не полностью черном, еще хранящем последние разводы дневной синевы, и красноватый отблеск на западе подсвечивал крыши и капители колонн на Капитолии.

Из подвальных помещений амфитеатра доносились рев львов, рычание пантер, лай псов. Чудилось Гаю, когда догорит за Тибром закат, вырвутся из подвалов черные псы, не обычные, пусть и страшные, натасканные рвать человечью плоть на потеху толпе, а злобные стигийские твари, воплощения мрака из свиты самой Гекаты. Взовьются они в воздух, легко, будто стали крылаты, и обрушатся в императорскую ложу, вонзят зубы в тело обряженного в пурпур лысого «государя и бога», отведают его человечьей вонючей плоти. И, залив ложу правителя потоками крови, сиганут вновь на арену и исчезнут. Тогда стон ужаса и одновременно облегчения пронесется по рядам зрителей. Это походило на один их тех рассказов, что придумывал Гай по ночам, а утром рассказывал Марку по дороге в Юлиеву базилику. На рассказы, которые никогда не сбываются.

– Поединок женщины с карликом! – возвестил глашатай.

Первыми на арену по двое выступили служители, одетые в звериные шкуры, неся по факелу в каждой руке. Сразу же ночь сделалась непроницаемой, а тишина в амфитеатре зловещей – лишь потрескивала горящая сера, да еще долетал с задних рядов чей-то сдавленный кашель.

Напряжение достигло предела, и тогда появились бойцы – Мевия в шлеме, с круглым щитом и кривым мечом, и рядом с ней уродливый коротышка, обряженный как мурмиллон.

– Это же Паук! – прошептал парень в полупрозрачной тоге.

Неожиданно в тишине кто-то громко свистнул. Зрители на трибунах завопили все как один. Ужас сменился восторгом.

– Паук! – гремел амфитеатр.

«Плохо, – подумал Гай. – Домициан обожает мурмиллонов. А Паук, говорят, отличный боец. Значит, всем ясно, кто победит!»

Природа задумала Паука могучим красавцем – с длинными сильными руками, с крепкими ногами, но в детстве он упал с дерева, повредил спину, вместо атлета получился чудовищный урод – туловища в его теле практические не осталось – место туловища занял огромный горб. Грудная клетка, смятая изувеченным позвоночником, выпирала вперед тараном боевого корабля, шею вмяло куда-то внутрь – подбородок горбуна едва не упирался в грудь. При этом карлик был силен и подвижен, издали он в самом деле напоминал огромного паука, а шлем мурмиллона смотрелся на нем нелепо. Поговаривали, что Паук происходил из знатной семьи, чуть ли не из патрицианского рода, какого именно, правда, никто не знал. Семья отказалась от него из-за уродства, мальчишку подкинули уже в школьном возрасте, он вырос рабом. Потом родители его признали, но карлик дерзко отказался от этого запоздалого родства и остался в прежнем своем качестве. Так ли все было, как рассказывают, – неведомо, но этот человек казался одновременно жалким и страшным, и эта двойственность, видимо, больше всего нравилась Домициану. Рядом с корявым уродом Мевия выглядела богиней. Длинноногая, стройная, выше противника на две головы, она двигалась с грацией большой кошки, в то время как мурмиллон нелепо подпрыгивал и раскачивался при каждом шаге.

Мевия и Паук остановились перед императорской ложей.

– Аве, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя! – выкрикнул Паук.

Кричал он один. Мевия молчала, плотно стиснув зубы.

С того момента, как она увидела противника, ее охватила растерянность. Мевия готовилась драться с мурмиллоном, который будет ей равен по росту или даже выше. Здесь же был низенький длиннорукий уродец. Теперь в роли той самой кошки, о когтях которой на каждом уроке твердил ей Осторий, оказался Паук. Что делать? Она не знала. Все домашние заготовки, всё, чему учил ее бывший военный трибун, пошло насмарку. Мевия огорошенно озиралась, понимая, что до поединка остаются считаные мгновения, а итог будет лишь один – смерть. В груди образовалась пугающая пустота. Бездна.

«Сейчас… сейчас… я что-нибудь придумаю».

Но ничего, абсолютно ничего не придумывалось. Она лишь щурилась, как велел делать Осторий при выходе на арену, чтобы яркий солнечный свет не ослепил ее в первый момент.

Какой, Орку в задницу, свет! Сейчас же ночь!

Но она все равно щурилась – что ей еще оставалось – только следовать выбранному плану, хотя это обрекало ее на провал.

«Стисни зубы и делай носом короткие вдохи! – вспомнился ей совет Остория. – Иначе задохнешься… обопьешься воздухом… такое бывает».

– Мы уравняли шансы этого мужчины и этой женщины! Дабы поединок был справедливым! – объявил глашатай.

Мевии показалось, что даже издалека она различает самодовольную ухмылку на губах Домициана.

Неожиданно кто-то из зрителей швырнул в нее недоеденной лепешкой. Она инстинктивно вскинула руку со щитом. Но ее грациозно поднятая вверх рука показалась не защитным движением, а знаком отчаяния, будто она подняла руку в прощальном жесте. Зрители на трибунах загудели. Мевии некогда было разбирать – одобрительно или порицая.

Горбун бежал по арене прямо на нее, закрывшись большим овальным щитом. Мевии вдруг показалось, что на нее мчится не человек, а большая блестящая рыба, – она видела лишь гребень шлема над кромкой его щита. Кошки обожают рыбу. Эта мысль внезапно вернула Мевии уверенность. Страх мгновенно растаял. Она ощутила себя на уроке в перистиле Остория. Учебный меч, учебный щит. Ее никто не посмеет убить! Убьет она! Именно так заканчивались все последние уроки.

«Выстоять! Любой ценой выстоять! Зрителям не может нравиться такой урод!»

Но кто предскажет любовь или ненависть толпы! Горбун подпрыгнул, сделал невероятный кульбит, из-под пальцев босых ног в лицо Мевии взметнулся фонтан песка. Открытая подлость подзадорила толпу. Улюлюканье, свист. Всем хотелось посмотреть, как уродливый карлик будет издеваться над красивой женщиной.

Нелепый прищур, бессмысленный в ночной схватке, неожиданно спас ее, помогла и рука со щитом – Мевия так и не опустила ее вниз. Ну а уклониться от мощного удара гладиуса было совсем нетрудно – тело сработало как машина, в которой заранее натянуты все жгуты и выверен прицел. Паук, нанеся удар в пустоту, потерял равновесие и покатился по песку. Но он не просто катился, а кувыркался, уворачиваясь от возможного удара, который его противница не торопилась нанести.

Вместо этого Мевия подняла руку, требуя от зрителей одобрения. Толпе ее уверенность понравилась – если судить по гулу. Только это была не уверенность – Мевия по-прежнему не знала, что предпринять. С этим проклятым богами горбуном не пройдет заранее отработанный прием – тот, которому учил ее Осторий. Если бы ее противник был в два раза выше!

Карлик мгновенно вскочил на ноги, высоко подпрыгнул и взмахнул мечом, явно работая на публику. Каждый из гладиаторов искал любви заполнивших амфитеатр зрителей – шанс на то, что в случае поражения тебя не добьют. Выдержав эффектную паузу, Паук вновь бросился на Мевию, закрываясь щитом – точь-в-точь как в первый раз. Пусть противница думает, что он сейчас устроит все ту же подлость. Как же! Мевия знала отлично: никто не повторяет в смертельных поединках один и тот же прием. Чтобы выжить, приходится учиться – порой у своего врага на арене. Это закон, и гладиаторы, даже начинающие, его хорошо знают.

Мевия не ошиблась: сблизившись на длину удара, Паук не стал колоть, а нанес два резких удара справа и слева. Мевия прикрылась щитом, но при этом слегка присела – не только чтобы было удобней парировать, но и для того, чтобы защитить от ударов открытые бедра. Точно так же она отбила вторую атаку. В третий раз она не стала парировать удары, а попросту увернулась, как учил ее Осторий.

Толпа вознегодовала.

– Трусиха! Жирная дура! В лупанарий! Срежь ей киску, Паук! – неслось с трибун.

Девушка старалась не обращать внимания на крики. Главное – другое. Тяжкое дыхание Паука. Паук выиграл два десятка поединков и всегда первым делом наносил какой-нибудь подлый удар и лишал противника силы, а то и жизни. Вот и сейчас наверняка он рассчитывал, что искромсает Мевии бедра, а в итоге выдохся сам.

О боги! Ну конечно! Ее осенило. Этот парень, чья грудная клетка будто сплющена молотом Вулкана,[80]80
  Вулкан – римский бог огня и кузнечного мастерства, Гефест у греков.
  


[Закрыть] побеждал всегда в коротком поединке. Длинный бой ему попросту не выстоять. Он вымотается и начнет задыхаться.

Мевии хотелось завопить от радости, но она лишь плотнее стиснула зубы.

Зрители на трибунах по-прежнему скандировали:

– Паук! Паук!

Теперь ей было плевать на крики. Главное – карлик все сильнее и сильнее задыхался. Надо заставить его двигаться. Не просто двигаться – носиться по арене. И он сдохнет.

Когда Паук в очередной раз бросился на нее, она в первый раз за время поединка нанесла по щиту карлика два удара. Слева и справа. Всего два. Но как это было красиво! Трибуны завопили от восторга. Паук разозлился и атаковал снова. На этот раз нанес прямой укол. Мевия ловко увернулась и вдогонку пнула урода в зад. Тот растянулся на песке – но далеко не так красиво, как в первый раз. Мевия подняла руки вверх, как делала это прежде, побеждая. Но тогда она побеждала женщин.

Толпа ответила презрительным свистом. Толпа хотела крови. А нынешний бой напоминал утренние поединки, то есть дурашливый и безобидный балаган.

В итоге Паук сам помог Мевии. Он все еще был уверен, что превосходит противницу во всем, кроме роста, и теперь двинулся на нее с высоко поднятым щитом, провоцируя на удары. И Мевия их нанесла. Сначала справа сверху изо всей силы. Потом слева сверху, продемонстрировав всю грациозность сильного и гибкого тела. Потом справа сверху – пусть зрители оценят красоту ее практически обнаженного торса. «Вот он, миг решающего удара», – подумал Паук. И он нанес его в обнаженную грудь женщины. А затем с недоумением уставился на струю крови, брызнувшей из его правого бока.

Зрители ничего поначалу не поняли, но завопили в исступлении при виде долгожданного алого фонтана.

Мевия усмехнулась – она-то заранее поняла, куда и как ударит карлик, и для своего коронного рассекающего, отработанного до автоматизма удара рухнула на колени и пригнулась. Да, из такой позиции удар получился не таким сильным, как во время тренировок, но своей цели меч достиг.

Паук не упал на песок, он лишь пошатнулся, тут же вновь ударил, но рука пошла вверх слишком медленно и опустилась без прежней мощи. Мевия даже не стала поднимать руку со щитом, она парировала удар справа мечом и тут же нанесла повторный удар снизу. Все в тот же правый бок горбуна. На этот раз ее удар был куда мощнее. Кровь вновь хлынула. Паук попятился, за ним по песку потянулся кровавый след. Шатаясь, карлик вновь принялся размахивать мечом.

«Ну-ну… теперь мне твои уколы не страшны, паршивец. Я сильнее, понял!»

Мевия могла, ничего не опасаясь, поработать на зрелищность. Она уже все время опережала, отбивала удары раненого противника, будто с неохотой, с ленцой.

Зрители вопили:

– Добей! Добей! Добей!

Было ясно – проигравшему в этой схватке пощады не будет. Когда вой толпы достиг пика, Мевия нанесла третий удар в бок карлика – уже такой силы, что Паук растянулся на песке.

В этот раз амфитеатр и Домициан были едины – смерть проигравшему. Впрочем, это был даже скорее удар милосердия – с такими ранами не живут. И Мевия во второй раз за этот день ударила поверженного противника в шею. Не морщась, не уклоняясь, подставила лицо и тело под кровавую струю. Она будто охмелела, будто опилась фалерном.

– Триумф! Триумф! – повторяли беззвучно губы, пока она, подняв руки, обходила арену.

Тем временем служители утаскивали тело проигравшего в сполиарий через ворота смерти.

* * *

– Ну вот, Гай Осторий, я принес твой выигрыш. – Хрисипп тряхнул кожаный мешок, и в нем на все голоса запели монеты. – Сейчас отсчитаю тебе твои тридцать две тысячи.

– Прямо сейчас? – Осторию это обещание пришлось не по нраву.

– Конечно!

Грек принялся выкладывать на скамью столбиками монеты различного достоинства – все больше медные ассы или латунные сестерции, немного серебряных денариев и всего несколько золотых ауреев.

Ни один бы кошелек не смог вместить столько монет. Осторий велел Гаю снять плащ, завязал по углам и, соорудив что-то вроде мешка, принялся сгребать туда выигрыш.

Гай огляделся. Амфитеатр уже опустел, лишь в отдалении на скамье сидели несколько человек. Сидели неподвижно, но Гай отчетливо различал их силуэты: огромная луна в красном ореоле висела над Квириналом. В ее свете амфитеатр казался огромной серебряной чашей. Ночной ветерок теребил неубранные гирлянды цветов над императорской ложей, раздувал трескучее пламя в серных факелах на арене: служители вышли с корзинами и лопатами убирать грязный песок, иначе завтра в амфитеатр будет не войти из-за вони. Рабы в грязных туниках переговаривались и громко смеялись, нагружая корзины, не подозревая, что на дальних рядах слышны их грубые шутки.

– Вообрази, дохлого карлика какая-то матрона к себе увезла, – захлебывался от смеха голый по пояс здоровяк. – Прибыла на лектике и велела положить тело в носилки. Правду, значится, говорили, будто урод из патрициев.

– Может, любовница? – хмыкнул другой.

– Так ей лет пятьдесят… Хотя и накрашена, и в белом парике.

– Ха, зрелые матроны самые что ни на есть любвеобильные. Я тут намедни был у одной, так она в атрий голая выскочила меня встречать, бежит, груди болтаются, киска развевается… а киска крашеная, рыжая от галльского мыла…

Гай невольно заливался краской, слушая эти разговоры.

– Тут все, как договаривались. Тридцать две тысячи, денег много, могут ограбить, – хмыкнул Хрисипп.

– Это вряд ли! – засмеялся Осторий. – На, держи! – Он вручил сыну мешок с деньгами, ловко закрутил горловину самодельного мешка ремнем. – Я так в военном плаще камни и землю носил, когда рядом корзины не было! – Осторий положил руку сыну на плечо и подтолкнул к проходу. – Быстрее!

– Римлянину не пристало бегать – только на тренировках или когда идет в атаку, – ответствовал Гай.

– Ну-ну… Тогда выступаем, исполненные достоинства.

У выхода из амфитеатра дежурила ночная стража. Центурион подмигнул Осторию – Гаю показалось, что они лично знакомы. Центурион что-то протянул бывшему военному трибуну. Во всяком случае, тут на них не нападут…

А дальше?

Послышалось, кто-то идет. Гай обернулся. Нет, никого. Пока. Чтобы добраться домой, надо идти через Субуру – самый мерзкий и подлый район Рима.

* * *

Вечером император Домициан пригласил к себе управителя в опочивальню, расспрашивая о делах, усадил на ложе рядом с собой. Раб, длинный и тощий, с постным лицом (не принято было держать при себе столь безобразных, а Домициан держал, будто находил в чужом уродстве особое наслаждение), принес со стола императора блюдо со всевозможными яствами, кратер с разбавленными вином и чаши, выставил все эти угощения на изящный одноногий столик. Хрупкая безделка, казалось, вот-вот подломится под тяжестью огромного серебряного блюда и кубков.

– Ты доволен, как служит Цивик? – указал Домициан на уродливого раба.

– Ничего плохого сказать не могу, – проговорил управитель.

Император лично взял кубок и протянул его управляющему.

– Давай послушаем вместе. Кажется, он что-то хочет нам поведать. – Домициан улыбнулся. Сладко до приторности.

– Как будет угодно тебе, мой господин и бог. – Управляющий тоже улыбнулся.

Жалкая получилась улыбка. На лбу вольноотпущенника выступила испарина, рука с кубком предательски задрожала. Всем было известно: чем любезнее Домициан, чем мягче его тон, тем страшнее будет приговор тому, кто снискал немилость императора.

Но ведь управляющего пока ни в чем не обвиняют… так? Вольноотпущенник покосился на тощего раба в белоснежной тунике. Цивик… помнится, в последние дни этот урод вертелся подле и о чем-то все время бормотал, преданно заглядывая в глаза. Во имя Судьбы, неужели управляющий императорскими дворцами сказал что-то неосторожное? Или, может быть, пошутил как-то не так? Он пытался вспомнить и не мог.

– Как тебе поединок в амфитеатре? – спросил Домициан.

– Великолепно… кто бы мог подумать, что девушка… одолеет Паука. – Управляющий запинался при каждом слове.

– Она тебе понравилась? Как ее зовут? Кажется, Мевия?

– Да, Мевия… Она великолепна, мой господин и бог… Осмелюсь предложить… надо позвать эту девушку во дворец. Чтобы она развлекала тебя, мой господин и бог… Показала свое искусство в твоих покоях.

– Как скоро позвать?

– Когда тебе будет угодно.

Управляющий залпом осушил бокал и закашлялся.

– Вижу, кусок тебе в горло не лезет, – вздохнул Домициан. – Тогда отведай эти яства дома, мой преданный друг.

Домициан сделал знак, и Цивик быстро выложил содержимое блюда на большую салфетку, завязал двумя узлами и вручил управляющему.

Как только тот, обнадеженный, постоянно отирая лицо ладонью, покинул опочивальню, Домициан хлопнул в ладоши.

Писец, что дежурил в соседней комнатке, тут же явился с навощенными табличками и стилем.

– Запиши, – брезгливо вертя в руках кубок, проговорил император. – Моего управляющего дворцами распять.

Император улыбнулся. И что-то пометил на листе пергамента, что лежал у него на столе.

Глава IV

Гай Осторий Старший

Лето 847 года от основания Рима [81]81
  94 год н. э.
  


[Закрыть]

Рим

Все последующие дни казались Гаю чудесными. Солнце светило как-то особенно радостно, жара не томила. Теперь каждый день они с Марком отправлялись в бани. Чтобы стеречь новенький плащ Гая и отличные башмаки, приходилось брать с собой кого-нибудь из слуг. Обычно брали Клемента. Стоик относился к новым обязанностям, как и ко всему на свете, равнодушно. Гай пребывал в эйфории: деньги – вот истинное счастье. Ничто их не заменит! Они дают путь к наслаждению, дают власть. И свободу. Он еще надеялся уговорить отца отправиться в путешествие. В самом деле, почему бы и нет?!

– Надо принести благодарственную жертву Фортуне, – каждый день повторял Марк. Как-то уж очень настойчиво повторял.

Гай отмахивался: отец относился к древним обрядам пренебрежительно, хотя и соблюдал обычаи – в январские календы занимался тем, чем хотел заниматься потом весь год, в положенные дни кидал через плечо черные бобы, но все это совершал как заученный ритуал, не вкладывая ни капли страсти. Гай и того реже вспоминал о древних богах. Разве что поутру, когда заглядывал в шкафчик домашнего алтаря, надеясь отыскать в нижнем отделении остатки вчерашнего обеда.

Да, отец всегда надеялся только на себя. Ночью, когда они возвращались из амфитеатра и из переулка выскочили четверо, он попросту отобрал у Гая плащ с деньгами, полоснул по ткани кинжалом, и монеты со звоном покатились по мостовой. Грабители, увидев в свете луны приманчивый блеск серебра, кинулись собирать. Осторий же попросту перебил всех – деловито и споро. Расправа длилась несколько мгновений. Потом сорвал с одного из убитых толстый плащ и собрал раскатившиеся монеты.

– Хочешь добить вон того? – спросил у сына Осторий, указывая на раненого грабителя, что корчился на мостовой.

Гай отрицательно замотал головой.

– Зря. Этот опыт тебе может пригодиться.

Бывший военный трибун одним точным движением прикончил грабителя.

Утром, вспоминая этот эпизод, Гай решил, что поступил правильно. Не он победил этого парня, не ему распоряжаться его жизнью.

Расплатившись с неотложными долгами, Осторий Старший отложил все золотые монеты в бронзовый кошелек и надел на запястье Гаю.

– Ты мне их даришь? – изумился мальчишка.

– Почему бы и нет?

* * *

Будущее теперь представлялось вполне приемлемым. И даже перспективным. Они с отцом посетили претора Плиния. Этот человек был моложе отца, но выглядел старше: худой, немного сутулый, с узкой грудью и начинающим лысеть лбом. Он улыбался мягко, чуть виновато, с отцом немного поговорил о своей службе в Сирии, Гая похвалил и спросил, учится ли мальчик и каковы его учителя. Гай отвечал рассеянно, мысленно он пытался представить Плиния одетым вместо сенаторской тоги с пурпурной полосой в военную тунику и панцирь да еще на коне, но никак не получалось вложить ему в руки меч – только острый бронзовый стиль могли держать эти тонкие и такие слабые пальцы.

– Трудненько растить детей в наш век выгодной бездетности. Мальчику надо начинать службу при каком-нибудь серьезном наместнике, – принялся рассуждать Плиний, – хорошем начальнике и человеке достойном. Что скажешь о Марке Ульпии Траяне? Он три года назад был консулом, а ныне в наместниках, его переводят из провинции в провинцию, но своих людей он всякий раз забирает с собой. В военном деле он разбирается прекрасно, в отличие от нынешних выскочек, прослужил военным трибуном десять лет, как служили наши предки прежде, а не так, как служат ныне – промаявшись бездельем год на канцелярской работе в принципии легиона. Траян начинал, кстати, как я, в Сирии.

– Траян… кажется, он из Испании? – Отец заколебался, и это было видно.

– Из Италики Испанской. Его семья поселилась там еще во времена Сципиона Африканского.[82]82
  Примерно 206 год до н. э.
  


[Закрыть] Отец Марка Ульпия, как ты знаешь, был консулом, император Веспасиан занес его в патрицианские списки.

Осторий скривил губы. Цена аристократизма нынешних патрициев была всем хорошо известна. Впрочем, иных уже не было в Риме.

– Ты прав, – согласился с его немой репликой Плиний. – Но все же подумай о том, чтобы сын твой служил у Траяна. Хорошее начало для карьеры.

– А потом?

– Потом… я бы мог помочь тебе деньгами и дополнить твое состояние, чтобы ты прошел ценз и вернулся во всадническое сословие.

– Подарить мне четыреста тысяч сестерциев?

– Почему нет? Всем известна твоя честность, Осторий. Хорошему человеку и доброму римлянину я обязан помогать. Состояние мое среднее по нынешним меркам – двенадцать миллионов сестерциев, но мне вполне достаточно.

Плиний – такой странный человек, вечный ученик, исполняющий урок – урок добра и доброжелательности. Он постоянно взвешивает на весах – хорошо или плохо он поступает, стремится к добродетели скорее разумом, нежели сердцем, но стремится изо всех сил. О своих добрых делах Плиний торопится сообщить, но при этом почти кокетливо преуменьшая сделанное, скромничая и немного жеманясь. Но было нелепо его упрекать за это – ему нравилось слыть добродетельным.

– Нет. Не нужно. – Осторий Старший демонстративно расправил плечи.

– Тогда что ты скажешь о сорока тысячах для твоего сына? Он бы мог после нескольких лет службы у Траяна стать центурионом в легионе.

– Я подумаю, – наклонил голову Осторий.

– Не думай слишком долго. Я столько друзей потерял, стольких, мой друг, – признался Плиний. – Уже кажется, и нет рядом со мной никого.

– Ты боишься? – спросил Осторий.

– Верные люди мне сообщили, что у императора лежит на меня донос, но почему-то Домициан не дает ему хода.

– Быть может, у императора на каждого из нас есть донос? – предположил Осторий. – И в нужный момент принцепс даст кляузе ход?

– Ты слышал о последнем спектакле Домициана? – Плиний, кажется, был счастлив, что нашел собеседника, с которым можно поговорить откровенно. Нет ничего приятнее такой беседы. – Император созвал к себе самых уважаемых, самых достойных людей в Риме.

При слове «достойный» Осторий слегка скривился, но ничего не сказал.

– Они пришли и что же видят? – продолжал Плиний. – Столовая вся убрана черными тканями, а перед каждым местом обеденного ложа[83]83
  На обеденном ложе помещались три человека. В обычной столовой ставили три ложа. Отсюда название римской столовой – триклиний. У императора, разумеется, столовая была куда более вместительной.
  


[Закрыть] установлено мраморное надгробие, и на мраморе выбито имя гостя.

Все молча заняли свои места – каждый напротив своего камня. Уверенные, что это их последняя трапеза, гости с трудом сохраняли остатки мужества. Когда распахнулась дверь, все вздрогнули: ждали палача. Но в столовую неожиданно вошли обнаженные мальчики-рабы. То ли нубийцы, то ли выкрашенные в черный цвет. Они исполнили танец и удалились. После этого стали подавать поминальные блюда из тех, что обычно готовят для Манов.[84]84
  Маны – духи мертвых.
  


[Закрыть] Гостям кусок не шел в горло, а тем временем Домициан, укрывшись где-то за занавеской, монотонным заунывным голосом читал истории про убийства и кровавые пытки. Когда, наконец, черная пирушка закончилась, гости, не веря, что им позволяют уйти, отправились домой. А вслед им из Палатина уже мчались рабы с подарками от императора.

– Надеюсь, мой добрый Плиний, тебе не довелось присутствовать на этом обеде, – заметил Осторий.

Хозяин кисло улыбнулся, и его улыбку можно было трактовать двояко. Осторий Старший подумал, что Плиний на этом обеде побывал, его сын – что всего лишь слышал об этой «шутке» императора.

Они перешли из таблиния в малую столовую, где, по заверениям хозяина, для них приготовили небольшую закуску. Но стол был пуст, более того, не убран с завтрака.

– Да что ж такое! – нахмурился Плиний и хлопнул в ладоши. – Где ж эти бездельники. Эй!

В столовую заглянул кто-то из рабов и тут же исчез, наконец, появились двое, один с кувшином вина и бокалами, второй с закусками.

– Они у тебя разбаловались, мой добрый Секунд, – улыбнулся Осторий, разглядывая круглые физиономии слуг.

Плиний вздохнул:

– Да уж… не знаю, что и делать. Не жечь же их каленым железом, как это делает Афраний Декстр.

– Ты не сможешь! – засмеялся Осторий.

– Не смогу. Жизнь человеческая и так коротка и урезана, к чему пятнать ее зверствами? Давно ли я видел прекрасный город, цветущий у подножия Везувия? Нет уже этого города. Я сам с матушкой чудом спасся. Мой дядя погиб на берегу, пытаясь спасти его жителей и подвести поближе корабли Мизенского флота. А Стабии? Эти чудные виллы, непременно выходящие к морю, с прелестными банями, перистилями и садами, совершенными фресками и скульптурами? Все осталось под пеплом, вместе с несчастными жителями. Разве мало изначально жестокости в мире, чтобы нам ее вновь и вновь умножать?

Плиний что-то еще говорил о росписях и виллах, Гай не слушал. Внезапно он ощутил себя живущим на берегу моря, в уютной и просторной вилле. Он стоит в гостиной, но не развлекается или читает, а расписывает стену. На незаконченной фреске – цветущий луг, и по этому лугу шествует Весна в облике юной девушки. Примавера-Весна рассыпает из бронзового рога лиловые и белые цветы, кисть скользит по влажной штукатурке, намечая легкий шарф на плечах девушки. Внезапно темнеет. Гай выходит в перистиль и видит, как падает с неба черный пепел. Сквозь страшный этот дождь мерещится в сером небе огромное облако над Везувием.

Слуги, увидевшие этот ужас, с криком кидаются к хозяину. «Бежать!» – кричат наперебой. Они успеют, на берегу их ждет лодка для катаний, каждовечерне она принимала хозяина и его гостей на борт ради сладостных увеселений, теперь спасет всем жизнь. Скорее!

Но Гай возвращается в комнату и смотрит на стену.

У девушки на фреске недорисована рука, кисть ее лишь намечена блеклой розовой краской. Рука, протянутая к цветку. Гай не может бежать. Он должен закончить фреску. Дорисовать руку и цветок. Пусть другие бегут. Он останется. Пока страшное облако докатится до Стабий, он все закончит…

– Что с тобой! Гай! Гай! – Отец несколько раз тряхнул его за плечо.

Гай очнулся. Провел ладонью по лицу – обильная испарина выступила на лбу. Капли пота стекали по спине под новенькой туникой, и руки дрожали.

– Я был там только что… – сказал он.

– Где?

– В Стабиях. Я видел фреску. Девушка-Весна.

– Девушка в оранжевой столе[85]85
  Стола – женское платье.
  


[Закрыть] на зеленом лугу? – живо переспросил Плиний.

Поначалу Гай не мог вымолвить ни слова, лишь молча кивнул.

– Он хорошо рисует, – как будто извиняясь за сына, сказал Осторий.

– Для римлянина это не имеет значения, – мягко улыбнулся Плиний.

– Откуда… Как ты догадался, что девушка на фреске была в оранжевой столе? – спросил Гай.

– Я ее видел, – ответил Плиний. – Видел фреску.