355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Шленский » Подозрительная труба, Логика и Пунтиллятор Шмульдерсона » Текст книги (страница 1)
Подозрительная труба, Логика и Пунтиллятор Шмульдерсона
  • Текст добавлен: 22 сентября 2016, 03:39

Текст книги "Подозрительная труба, Логика и Пунтиллятор Шмульдерсона"


Автор книги: Александр Шленский



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Подозрительная труба,
логика
и пунтиллятор Шмульдерсона

С какой бы стороны ни подойти к огромному наследию ленинизма, убеждаешься в том, что благодаря своему колоссальному размаху оно имеет существеннейшее значение не только для прогресса, но и для спасения самой цивилизации и рода человеческого.

Анри Барбюс


Часть 1.
Подозрительная труба

Почтовый ящик лязгнул и со скрежетом открылся, выплюнув из своей ржавой утробы порцию ежедневной печатной дряни, написанной нечестивыми авторами для нечестивых читателей, без зазрения совести и без малейшего намека на скромность, стыд и иные чувства, хотя бы отдаленно напоминающие человеческие. Я брезгливо взял в руки цветастую рекламную газету «Без базара» со знакомым девизом на первой странице:


Кто ничего не покупает, тот ничего не ест!

Газета громко воняла краской, дешевой полиграфией и копеечной рекламой, и по этой причине напоминала дешевую проститутку, благоухающую дешевой парфюмерией. Но основной аромат в подъезде создавал, конечно же, мусоропровод, который представлял собой огромную трубу с замызганными квадратными крышками опускных люков на каждой площадке. Мусоропровод был как бы «визитной карточкой» нашего подъезда. Вензелями на этой визитке были, разумеется, непристойные надписи и рисунки на стенах, а рассеянные там и сям плевки в различной степени высыхания вполне могли сойти за узорчатое тиснение бумаги.

Внезапно труба мусоропровода подозрительно завибрировала, затем задрожала сильнее и наконец громогласно загремела в полный голос, наполняя подъезд невыносимым грохотом. Без сомнения, кто-то на верхнем этаже с размаху бросил в нее цветной телевизор. То, что телевизор был цветной, а не черно-белый, я сразу определил по звуку. Технические характеристики черно-белого телевизора, в частности его габариты и вес, не позволяют ему лететь по трубе с таким жутким грохотом. Это вам объяснит любой телемастер в любом телеателье, если он изучал в институте автоматику и телемеханику. Стало быть, телевизор выбросили именно цветной, со злобой швырнув его в открытую грязную пасть богомерзкой трубы. И я хорошо знал, почему его выбросили. Его выбросили от бессильного бешенства, по той же самой причине, по которой мне хотелось немедленно швырнуть на пол вынутую газету.

Ну разумеется – из-за рекламы.

С некоторых пор стало совершенно невозможмо нормально жить, ездить в лифте и в метро, посещать салоны, поправлять прическу, любить женщин, потому что нельзя это делать без содрогания, когда тебе старательно напоминают по многу раз в день с телеэкрана, по радио в перерывах между музыкой и новостями, и черт знает из каких еще кричащих, вопящих и моргающих несусветных дыр, о том, что существует перхоть, менструация, молочница, грибок на ногах, вонючий пот подмышками, грызение в желудке, громкая зловонная отрыжка, дурной запах изо рта, запор, понос и вредные кишечные газы, которые рвутся наружу в самый неподходящий момент. А также головная боль, зуд в заднем проходе и в половых органах, унылая потеря волос на голове и произрастание вульгарной растительности на тех местах, где она не радует взор. Наличие великолепных, замечательных, суперэффективных патентованных средств от этих проблем уже не утешает: вера в человеческое совершенство подорвана так основательно, что аппетит к жизни, чистота и свежесть восприятия испорчены безнадежно и навсегда. От огорчения и горькой обиды за растоптанные эстетические чувства и безжалостно изгаженные представления о мире, хочется придти в самую шикарную рекламную фирму в разгар их сволочного банкета, натрясти перхоти на богато украшенный праздничный стол, обильно рыгнуть тухлой отрыжкой в блюдо, где лежат бутерброды с черной икрой, громко испортить воздух, и под конец измазать шикарную обивку диванов, стульев и кресел вонючим пузырящимся поносом и липкой менструальной кровью с комками и с пенками. Нате вам, пидоры гнойные, жрите сами свою рекламу, приятного аппетита!

Поганая труба напоследок брызнула через этажи царапающим уши звуком стеклянного взрыва – видимо лопнул кинескоп – и наконец затихла.

– Чтоб тебя в один прекрасный день разорвало, блядское отродье! – пожелал я трубе, и брезгливо отставив подальше от себя руку с газетой, поднялся в свою холостяцкую квартиру. Вообще-то, мне кажется, в последнее время я стал слишком желчен и чересчур раздражителен.

С тех пор как прекратил свое существование экспериментальный театр «Нейротравма», и мне пришлось пойти работать в магазин-салон менеджером по торговому залу, моя жизнь стала гораздо более сытой и солидной, но значительно менее веселой. У меня внезапно исчезло противоядие к мерзостям современной жизни, которое каким-то образом защищало мой внутренний мир от его разрушительного влияния, пока я работал в театре. Там у меня было свое лицо, были творческие планы, стремления и надежды. Были, конечно, и неудачи, но были и замечательные находки. В последнем спектакле Дмитрия Набутова «Жизнь и смерть Славы КПСС», в самом начале первого акта в авторском тексте стояла ремарка: «Призрак коммунизма бродит по Европе, наводя уныние и тоску». Нам вдвоем с Валерой Дементьевым, моим помощником и лучшим другом, долгое время не удавалось найти подходящего режиссерского решения и актерского воплощения для Призрака. Я позвонил Диме Набутову и спросил, что он думает по этому поводу. Дима был неумолимо лапидарен: «Матюша! Мои идеи и мой текст – а твое воплощение. Ты, Матвеич, режиссер, а не я, и тебе лучше знать, как именно бродит Призрак. Все равно лучше вас с Валерой никто не сделает».

Сперва мы с Валерой, не сговариваясь, решили, что Призрак должен танцевать. Но Призрак упрямо не желал вытанцовываться. Саша Дубравин, конечно, талантливый актер, и с танцем у него все в порядке ну просто от Бога. Но почему-то его зловещая пляска по большой карте Европы, расстеленной по сцене, скорее напоминала о коричневой чуме. В конце концов мы решили, что этот жуткий инфернальный танец больше подходит Берии, который тоже должен был танцевать во втором акте. Саша Дубравин получил роль Берии и так вошел в образ, что от его вида, и особенно от его танца, всем становилось немного не по себе.

Но что делать с этим проклятым Призраком? Гениальная мысль пришла мне в голову, как всегда, совершенно неожиданно, когда наш рабочий сцены Паша Тренчук явился после выходного с большого бодуна и, ничего не соображая, ходил по сцене туда-сюда с выражением дикого похмельного страдания на лице, под конец чуть не свалившись в оркестровую яму.

Я пошептался с актером Андреем Панталыковым, мы изготовили нехитрый реквизит, и в результате пролог стал выглядеть следующим образом: на сцену выходил весь актерский состав, включая статистов. Они были одеты в балахоны с нарисованными на них флагами европейских государств. Андрюша Панталыков, игравший Призрака коммунизма, бесшумно спускался на сцену по канату, одетый в дырявый лоскутный плащ с портретом Маркса и надписью «Karl Marx Superstar»на спине, и нелепо ходил по всей сцене, натыкаясь на людей и предметы, затем спускался в зрительный зал и бродил по нему, спотыкаясь об стулья и искательно заглядывая зрителям в глаза, после чего возвращался обратно на сцену, докучая стоящим там европейским государствам непристойной пантомимой, а они в ответ меланхолически посылали его на хуй. В заключение Андрюша мастерски падал задом в оркестровую яму, из которой торчала табличка с надписью «Россия». Там его заботливо ловила российская интеллигенция. Андрюша бодро проходил по ее спинам, забирался на плечи, делал там стойку на руках и безобразно дрыгал ногами. После этого под громкий звук трубы на сцену выходил Бисмарк в ботфортах с раструбами и в пожарной каске со шпилем, и провозглашал: «Для того, чтобы совершить революцию, необходимо сначала выбрать страну, которую не жалко!» Затем Бисмарк с омерзением плевал в оркестровую яму, из которой торчали дрыгающиеся Андрюшины ноги, и уходил за кулисы, грохоча ботфортами и непристойно ругаясь по-немецки.

Вообще, пьеса вышла очень забавная, веселил даже сам состав действующих лиц: там были и Маркс, и Энгельс, и Анти-Дюринг с лицом, раскрашенным под фотонегатив, Материализм с Эмпириокритицизмом, которых мы сделали похожими на Кэрроловских Траляля и Труляля, Капитал с огромным надувным брюхом, в цилиндре, фраке и белых перчатках, Плеханов с ослиными ушами тащил на веревке броневик с надписью «Аврора», выструганный и склеенный Пашей из дерева и картона, а на броневике сидел Ленин в мятой кепке с матросскими ленточками, с якорем и с надписью РСДРП на околыше. Артисты исполняли по ходу действа множество ролей, им приходилось часто и быстро переодеваться и на ходу перевоплощаться. Впрочем, проблем с этим не было. В начале первого акта на сцене появлялся Гегель, значительно поднимал вверх указательный палец и говорил: «Диалектика – это вам не хрен собачий, а собачачий!» – и делал стойку на голове, а Маркс выходил на сцену, шатаясь, как пьяный и старательно держался за ноги стоящего на голове Гегеля, чтобы не упасть в болото поповщины и идеализма. Ренегат Каутский периодически перебегал со сцены в зрительный зал и назад, путаясь под ногами у других исполнителей, а Дзержинский выходил на сцену в тяжелых средневековых латах, лязгая и громыхая. На шее у него болталась большая масленка, как у Железного Дровосека, а на масленке было написано «КГБ», и так далее, и тому подобное.

Дима посмотрел первый акт, и Призрак в прологе ему очень понравился. Зато Валера был прологом сильно недоволен, считая его чрезмерной буффонадой, которую зритель не примет. Он по-прежнему настаивал на зловещей пляске по карте Европы. По его мнению Призрак должен был танцевать что-то типа ирландской джиги, расшвыривая по карте Европы талоны на сахар, водку, спички, соль и маргарин. Мы также долго ругались и спорили, как лучше обставить роды Славы КПСС. По пьесе Слава КПСС рождался в результате партийно-группового полового акта, и таким образом он унаследовал от Ленина манеру грассировать, от Сталина – грузинский акцент, от Крупской – глаза навыкате, а от Дзержинского – металлическое позвякивание в штанах при ходьбе. Весь вопрос был в сценической подаче, и мы спорили и ругались до упаду. Впрочем мы с Валерой редко когда не спорили, и очередная рабочая ссора между нами могла вспыхнуть по любому поводу. Но на личные отношения это не влияло, и когда у одного из нас было, на что купить пиво, мы шли пить его вместе в пивной бар под названием «Техасский рейнджер», который находился прямо напротив нашего театра.

Три года назад директор Пучков сотоварищи приватизировал театр. Тогда театр давал очень неплохие сборы. Когда же сборы упали, а Госкомимущество взвинтило плату за аренду помещения в несколько раз, директорская команда поняла, что дело – труба, и подозрительно быстро объявила театр банкротом, слиняв подальше с остатками денег, а коллектив остался без средств к существованию и стал спасаться поодиночке, кто где мог. Купить убыточный театр никто не пожелал, и помещение было сдано в аренду мебельной фирме, которая устроила там салон-магазин. Оставшись без работы, мы с Валерой обосновались сперва в «Техасском рейнджере». Ближе к вечеру мы заходили со служебного входа, я одевался ковбоем, а Валера – рейнджером. Я садился за специально отведенный нам столик, в стороне от других, и наливал себе виски (спрайт, конечно) из огромной рекламной бутылки высотой в метр двадцать. Но это было еще не все. Когда в баре собиралось побольше народа, я выхватывал бутафорский пистолет и начинал палить в потолок. В это время в бар врывался Валера, набрасывался на меня, мы долго и зрелищно дубасили друг друга, потом катались по полу, шикарно опрокидывали стол, а затем Валера с торжеством надевал на меня старинные наручники и уводил в служебную дверь, где мы переодевались, и отдышавшись, получали свои деньги и шли домой. Плюс бесплатное пиво и порция стейка.

Я со страхом думал, как бы посетителям бара не надоело наше представление, и однажды предложил поменять реквизит. Я стал изображать крутого, а Валера – милиционера. Первое наше выступление с новым реквизитом вызвало в баре небывалый ажиотаж. Народ поверил в реальность событий и вел себя соответственно. Когда мы вставали с пола, Валера снимал с меня наручники, и мы раскланивались посетителям, сперва никто ничего не понимал. На четвертый день нам пришлось за это сильно поплатиться.

В тот вечер мы начали представление как обычно, но не успели мы дать друг другу несколько пробных, разминочных оплеух, как вдруг могучая рука отодвинула меня в сторону, и я увидел ужасающих размеров морду. Крутой братела, во всем своем прикиде, с мобилой, весь в коже, с желтой собачьей цепурой, казаках с загнутыми носами и черепом орангутанга, пришел мне на помощь:

– Браток, отдыхай, я сам с ментярой разберусь!

Валера едва успел сгруппироваться, как по его корпусу был нанесен удар кулаком ужасающей силы. Валера – бывший военный, прошел Афганистан, разумеется он не был новичком в драках, не только сценических, но и самых настоящих, но массы противников были слишком не равны. От удара Валера отлетел шагов на десять и упал рядом со стойкой. Крутой подошел к нему, поднял и схватил за горло с такой силой, что у Валеры глаза выкатились из орбит. На ближайшей ко мне стене висели различные рейнджерские атрибуты – конское седло, стремена, наручники, и среди них – старинная подзорная труба, которая устанавливалась на треножник. Не теряя ни секунды я сорвал со стенки трубу и что было сил треснул ей по бычьему затылку. Тяжелая труба ударилась о мясистую шею с тупым звуком и разлетелась на две половины, одна из которых осталась у меня в руках. Туша качнулась, выпустила Валеру и повернулась ко мне. Братела посмотрел на меня замутившимся от удара, ошеломленно-укоризненным взглядом:

– Пацан, ты че в натуре, охуел?

– Уйди отсюда, урод! Мы же не по-настоящему! Ты че, не понял, мы здесь актеры! Для рекламы!

На тупом, зверском лице бандита вдруг появилась широкая, ласковая, по-детски добродушная улыбка:

– А, бля, актеры? Для рекламы? Так хули же ты сразу не сказал? Ну получи, браток, для рекламы! Сильнейший удар отшвырнул меня обратно к моему столику. Я снес столик и, крутясь, лег на пол. Я не мог ни подняться, ни дышать. В глазах у меня потемнело, но все же я каким-то образом заметил, что бандит быстро развернулся в сторону Валеры и размахнулся. Валера поднырнул под удар и ответил точным, сильным ударом в пах. Крутой согнулся пополам и упал. Валера, ощупав горло, хлебнул воздуха, подбежал ко мне и помог мне подняться:

– Матюша, ты в порядке?

– Да вроде,– неуверенно ответил я, массируя ребра и убеждаясь, что они не сломаны.

– Ну тогда бежим, пока не легли!

Мы нырнули в служебный выход. Вслед нам донесся озлобленный рык:

– За трубу ответишь, сука!

В тот вечер мы так и не получили свой гонорар, спасаясь бегством. Только через пару недель Валера тихо нырнул в служебный вход, но ему ничего не заплатили, ссылаясь на то, что хозяевам бара пришлось улаживать конфликт и заплатить братве за обиду, нанесенную трубой в область затылка, намного больше, чем все, что мы заработали в этом баре за четыре недели выступлений.

После этой истории я перебивался с хлеба на квас месяца полтора. Покупая на последние деньги газеты по трудоустройству, я овладевал торгово-коммерческим слэнгом, и трясся от каждого звонка в дверь и по телефону, боясь, что бандиты придут ко мне домой мстить за ушибленный подзорной трубой бычий затылок – отберут квартиру, а самого изобьют и выкинут вниз головой в грязную вонючую трубу мусоропровода, и я буду долго лететь, разбивая себе голову, коленки, локти и бока, а когда долечу наконец до самого низа в крайне искалеченном состоянии, то уж там, внизу, обязательно разобьюсь в мелкие дребезги, как цветной телевизор.

Наконец я набрался побольше наглости и совершенно неожиданно для себя устроился в шикарный обувной салон менеджером по торговому залу. Я пришел на интервью в солидном костюме, который надевал только на премьеры, и тщательно скрывая голодный блеск в глазах, вдохновенно наврал коммерческому директору про свой торговый опыт такое, что меня сразу взяли на неплохой оклад без испытательного срока. Голод делает с человеком чудеса. Я принял зал не то, чтобы с достоинством, а скорее даже с апломбом. Собрав своих новых подчиненных, я прошелся по вверенным мне владениям и громко орал, что все не так, и что торгуя в таких условиях, фирма обязательно вылетит в трубу. При этом я явственно представлял себе эту трубу, и потому мой голос звучал громко, нагло и уверенно. В результате моих воплей в зале перенесли зеркала, развернули секции, изменили освещение, поменяли драпировку и еще много чего другого.

И зал преобразился – исчезла кричащая нелепая реклама, свет перестал бить в глаза, в расположении товара появилась осмысленность и соразмерность, и во всем облике зала появилась спокойная, величавая, взвешенная солидность. Зал ненавязчиво, уважительно и с достоинством показывал покупателю весь свой ассортимент. Зал перестал быть затрапезной сценой, он обрел характер и стал действующим лицом, пожалуй даже главным действующим лицом в магазине. Через полтора месяца после моих нововведений оборот по залу возрос почти в три раза, причем преимущественно за счет дорогой номенклатуры, в то время как оборот по филиалам не изменился, а кое-где даже уменьшился. Мне прибавили оклад сразу на триста долларов в месяц и поручили курировать три филиала. «Режиссер – всюду режиссер» – злорадно подумал я.

И все-таки боль по театру не проходила. Устроиться в другой театр мне было абсолютно без мазы. Меня слишком хорошо знали, мои постановки были слишком скандальны, да и вообще театральная профессия переживала трудные времена. И я решил устроить себе театр прямо в торговом зале. С разрешения администрации я начал обучать продавцов и младших менеджеров, как следует двигаться, как надо улыбаться, что следует и чего не следует говорить клиенту, и что надо сделать, чтобы клиент всегда был доволен. Я не могу точно сказать откуда это было известно мне самому. Я просто воображал себе ситуацию, пользуясь системой Станиславского, и нужные вещи приходили в мою голову незамедлительно.

Однажды в магазин с помпой прикатила на шестисотом Мерседесе потрясающая красотка в изумительном платье, в бриллиантовом колье на изящной длинной шее, и с таким бюстом, что кровь бросалась в голову. Ее сопровождал шикарный смуглый господин с множеством перстней на пальцах, в великолепном костюме, и угрюмый детина с кобурой под мышкой. Примерка продолжалась больше двух часов, и Виктор Анатольевич, наш коммерческий директор, который сам вышел к важным покупателям, никак не мог склонить их к покупке. Красавица брезгливо примеряла очередные тысячедолларовые туфли и надувала коралловые губки, складывая их пухлой очаровательной трубочкой и выражая этим свое недовольство фасоном и ценой. Я вышел в зал и сделал вид, как будто просто иду мимо по своим делам. Проходя мимо красотки, я мило улыбнулся и сказал:

– Я прошу прощения, мадам, но вы выбрали самые дорогие туфли в нашем магазине. Они далеко не всем по карману, да вобщем и не нужны. Я вам посоветую взять вот эти: точно такой же фасон и качество – их почти не отличить, а цена почти в три раза меньше.

Я снова улыбнулся, откланялся кивком головы и сделал вид, что направляюсь к двери напротив.

– Молодой человек, вы меня за кого держите?! – разгневанно сказала красавица, чуть не задохнувшись от возмущения.

Ее великолепный бюст поднялся, глаза метнули молнии, а на нежной шее заиграли жилки. Боже! Как я люблю вот такую женскую красоту, даже просто посмотреть! Зачем идти в Лувр и смотреть на неподвижное безрукое тело? Разве можно променять это гневное содрогание жилок, эти молнии в глазах, этот живой, пышный, дышаший бюст, этот отточенный нерв, эту энергию красивого, полнокровного животного, бьющую через край, на любые, самые совершенные пропорции, застывшие в мертвом мраморе? Если бы этот зал, этот товар был моим, я упал бы на колени и умолял красавицу взять все, что ей нравится, за право прикоснуться к этой очаровательной ножке моим почтительным поцелуем! А я стою рядом с ней, и моя задача – вовсе не восхищаться ее красотой, а пробудить в ней азарт покупательницы. Боже, какая пошлость!

– Жорж! – повернулась она к своему импозантному спутнику –Я беру именно эти! Две пары! Быстро плати, увалень!

– Сейчас, дорогая! Не вопрос!

Шикарный Жорж, сверкнув многочисленными перстнями, взглянул на меня с уничтожающим презрением и пошел к кассе, вынимая на ходу кредитную карту. Виктор Анатольевич перевел дух и побежал к кассовому аппарату, делая прелестной кассирше Светочке страшные глаза, сам встал за кассовый аппарат, принял кредитку, проверил и упаковал коробки с обувью и выдал чек, улыбаясь и раскланиваясь, как японец на приеме у императора.

– Ну Матвеич, ну ты даешь, сукин ты сын! Настоящий режиссер! – прохрипел он, уважительно глядя на меня и отирая с лица пот, когда Мерс с покупателями отчалил, увозя в багажнике две тысячедолларовые коробки.

Я вопросительно воззрился на директора

– Ты что, Матвеич, серьезно думаешь, что я не в курсах, кем ты раньше работал? – сказал директор, пряча в карман батистовый платочек с нарисованными на нем бабочками и стрекозками – Я ведь и сам – бывший театральный критик, чтоб ты знал! А ты глянь все же, что только деньги не делают, еби их мать! У него ведь один Мерс шестисотый – как мечта знойного мужчины! На одну только выхлопную трубу глянешь – такая вся кругленькая, аж с губками по краешку – сразу думаешь о минете. А телка у него – это вообще отпад! Ты видел, как она губы трубочкой делает? Отпадные губищи, вот когда она их так делает, только и думаешь, как бы в эту трубочку засадить… Сердце кровью обливается! А я ей, блядь, туфли упаковываю и даже за сиську взять не могу!

– Не, Анатольич! – рассудительно ответил я. – Не горячи себя понапрасну. Как говорил мой одноклассник Женька Вставилов, таких ебут только отличники. Хотя, какие наши годы!..

Я пошел в туалет, вынул свою собственную небольшую трубу и вонзил острую, злую струйку в решетчатое дно писсуара. Да, работа – это всегда напряжение, хоть в театре, хоть в магазине… Поссать вовремя забываешь. Хрен знает что за жизнь пошла… Выхлопная труба, минет, губы трубочкой… И почему это с трубой все время ассоциируется либо хуй, либо что-то еще более неприличное? Как-то очень это подозрительно.

Постепенно я начал понимать, что здесь, в торговом зале, я действительно остался таким же режиссером, только сменил амплуа. Продавец был актером, товар – расходной частью реквизита, процесс купли-продажи – спектаклем. Авторская и режиссерская сверхзадача сократилась до задачи втюхать товар покупателю так, чтобы он пришел в наш театр снова и привел друзей, потому что покупатель был нашим зрителем, который платил или не платил деньги, в зависимости от того, нравился или не нравился ему спектакль.

Денежные проблемы перестали меня мучить, а вот боль по утраченному театру не проходила: наоборот, она только усилилась. И надо сказать, что это не была боль по безоблачному счастью. Его не было в моей прежней режиссерской жизни. Скорее это была ноюще-саднящая боль по той прежней, пронзительно-сладкой боли, которую приносило мне мое ежедневное копание в собственной душе и в чужих душах, в надежде найти в их неведомых глубинах объяснение причин человеческих поступков, метаморфоз наслаждения, боли и страсти. И конечно же, объяснение причин всеобщей повальной дури. Мы с Валерой не зря назвали наш нежно любимый театр «Нейротравма», ведь это действительно была нейротравма, это была боль раненных всеобщим абсурдом мозгов, боль, пронизывающая воздух, которым дышали мы все, и излечивающаяся только очистительной силой сценического абсурда и гротеска, спонтанно рождавшегося в нашем нездоровом воображении под влиянием изматывающего душу дикого абсурда повседневностей реальной жизни.

Валера тоже проболтался три месяца без работы, живя по очереди у всех своих приятельниц, которые его кормили, а затем через друзей-афганцев устроился в частную охранную фирму, и с той поры дома у него висела на стене камуфляжка и пистолет. Валера поздоровел, подкачался и тоже развлекался на работе, как мог, пытаясь сделать ее хоть немного похожей на театр. По выходным мы с ним встречались и шли куда-нибудь поразвлечься и попить пивка.

Итак, я сидел в своей холостяцкой квартире и с отвращением листал вонючую газету, пока не нашел нужный мне раздел «Досуг для друзей и подруг», который кто-то из наших продавцов-острословов называл «Досуг для кобелей и для сук». Так-так: спектакли, музеи, концерты, кинопремьеры, народные гуляния, пеший поход в Архангельское, рок-кабаре… все не то! Ага, вот что-то поинтереснее: Компьютерный лунапарк, парад экзотических аттракционов. Ого, даже перечень аттракционов есть: Катание на виртуальном слоне, Говорящий осел, Вызывание духов по телефону, Эротический массаж гаечным ключом и Подозрительная труба… Я вздрогнул: опять труба! Всюду эта подлющая труба! Что за труба может быть на этот раз? Я быстро набрал Валеркин номер:

– Алё?

– Валера, привет!

– Матюша, ты?

– Я, я! Хочешь покататься на говорящем осле и посмотреть в подозрительную трубу?

– Ну! А где это?

– В Парке культуры. Приезжай через час. Ты как?

– Встречаемся, где обычно?

– Ну да.

Через час мы с Валерой, вооружившись каждый бутылкой Балтики, уже пробирались сквозь густую толпу, разыскивая Лунапарк. Нашли мы его довольно быстро, он состоял из одного единственного большого и мрачного павильона. Ни открытой площадки, ни качелей, ни каруселей, ни традиционного чертова колеса, с которого сходишь, качаясь как пьяный. Короче, ничего, что можно было ожидать. Мы обошли павильон кругом, отыскивая вход. Ни стрелок с указателями, ни рекламы – совсем ничего. Голые стены. Наконец мы обнаружили большую железную дверь с надписью:


Виртуальный Лунапарк
Новейшие супертехнологии на службе у индустрии развлечений.
Администрация не несет ответственности за жизнь и здоровье посетителей.
Развлекайтесь на ваш собственный риск.

Внизу была еще одна небольшая надпись мелкими буквами, которая гласила: «Разработчик экспериментального оборудования и виртуальных животных – Научно-Исследовательская Группа ПШ21/134–117H».

– Ну что, Матюша, поразвлекаемся на свой собственный страх и риск? – улыбнулся Валера.

– Конечно! – ответил я – Риск оправдан, когда результат гарантирован! Нам надо, чтобы хоть на время стало жить не так тошно. Пошли!

Мы вошли внутрь павильона. Изнутри он напоминал что-то типа склада. Металлические полы и стены, двери, коридоры, редкие люминесцентные лампы под потолком, не рассеивающие мрака, запах затхлой сырости и железа. У входа стояла тумба, а рядом с ней сидел на стуле молчаливый охранник в темно-синей форме, с рацией и резиновой палкой на боку. На тумбе стояла пластмассовая коробка со связками входных билетов с обозначенной стоимостью: пять рублей. Я протянул пять рублей, а Валера – удостоверение ветерана-афганца. Охранник-билетер разглядел удостоверение, взял деньги, кинул их в коробку и молча протянул нам два билета.

– Что, Валера, ты теперь тоже вот так вратарем стоишь? – спросил я, кивая на охранника.

– Нет, у меня работа посложнее, я либо слежу за мониторами, либо хожу по объекту, а на воротах я не стою.

– А что у тебя за объект?

– Да ну тебя на фиг, Матюша! Я же не спрашиваю, что у тебя за обувь! Ты вон лучше на слона посмотри. Ты когда-нибудь такого слона видел?


Я только теперь обратил внимание, что мы оказались рядом со слоновьим вольером. К его редким толстым прутьям был прикреплен большой плакат с надписью «Путешествие по сюрреализму. Катание на виртуальном слоне». Слон и в самом деле был очень необычный. У него были длинные тонкие суставчатые ноги, как у паука-косиножки, причем суставов на каждой ноге было не менее десятка, в результате чего голова слона возвышалась примерно на уровне седьмого этажа. У слона на спине стояла ажурная кибитка, и видимо от необходимости постоянно держать ее на спине и стоять на этих длинных тонких ногах, у слона была очень печальная, отрешенная морда, и он смотрел куда-то вдаль, грустно помахивая небольшим гофрированным хоботом. Я обратил внимание, что решетка у вольера была только спереди. Сзади не было ни решетки, ни стенки, ни крыши – там просто не было павильона. Под роскошным синим безоблачным небом, простиралась бескрайняя, слегка холмистая южная равнина, покрытая сочной зеленой травой, и кое-где виднелись группы тропических пальм. В этом синем бархатном небе светило явно не московское солнышко, страдающее бледной немочью в последней стадии, а мощное южное солнце, раз так в двадцать поярче. И еще там, на этой равнине паслись тучные стада, и ездили на лошадях пастухи. Это было очень странно, потому что я точно помнил, что мы обошли павильон в поисках входа, и в нем не было ни окон, ни проемов. Откуда взялась огромная латиноамериканская прерия в небольшом крытом павильоне, находящемся в московском парке Горького, я понять не мог. Валера тоже растерянно хлопал глазами. Тем временем я обнаружил, каким образом посетителей усаживают на высоченного слона неизвестной породы. Для этого имелся специальный подъемник, похожий на тот, на котором доставляют лыжников в верхнюю точку трамплина. Рядом с подъемником дремал на стуле служитель. Вокруг его головы с жужжанием описывал круги огромный полосатый шмель.

– Откуда у вас тут прерия? – задал я вопрос спящему – Похоже на Латинскую Америку. Прямо как Мексика или Аргентина.

Служитель проснулся, дико разинув рот в широчайшем зевке, и проглотил шмеля:

– Нет, это Сальвадор. – служитель полез в стоящую рядом металлическую тумбочку и, достав пару буклетов, протянул один мне, а другой Валере, после чего откинулся на стуле и снова уснул.

Я посмотрел на свой буклет, озаглавленный: «Сюрреалистическое гала-путешествие в дали Сальвадора».

– В какие дали, какого Сальвадора? – завопил я – Какой тут в Москве может быть Сальвадор?

Служитель вздрогнул и открыл глаза:

– Обыкновенный. Вот – и служитель показал нам на полосатый пограничный столб метрах в пятидесяти с той стороны от решетки, с прибитой к ниму табличкой.

На табличке виднелась четкая надпись:


EL SALVADOR

И чуть пониже и помельче:


Hola! Se habla Espanòl

– Никогда бы не поверил, что у России есть общая граница с Сальвадором, да еще прямо посередине Москвы! – изумленно сказал Валера, качая от удивления головой.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю