Текст книги "Прикладная метафизика"

Автор книги: Александр Секацкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Подсказкой может служить мостик прямой преемственности между черной мессой и салонной культурой. Граф де Пейрак и Мишель Монтень не просто современники; их, в известном смысле, интересует одна и та же вещь: извлечение «свежей крови» из формализованного, скованного правилами приличия общения. Правда, в одном случае (де Пейрак) кровь присутствует буквально и, соответственно, прорыв суперанимации через коридор расчеловечивания тут же пресекается адептами консервированного – со всеми вытекающими отсюда последствиями. В другом свежей крови хочется в переносном смысле как соучастия в психосоматическом бытии тех, в ком учащенно пульсирует жизнь (совершенно безотносительно к морально-этической форме ее проявления).

Вопрос стоит следующим образом: как далеко переносит нас переносный смысл? Не проще ли было бы объяснить фаворитизм в духе флирта, в терминологии превратностей либидо? Кроме того, фаворит является инструментом честолюбия, а сам процесс коммуникации между покровителем и протеже вписывается в форму эквивалентного товарообмена: покровительство в обмен на лесть. Для каждого отдельного случая вполне можно подобрать убедительные причины, однако масштабы явления в целом с неизбежностью ускользают.

Силу влечения-к-покровительству можно сравнить лишь с шумом крови, пробуждавшем суперанимала в мирном некрофаге-палеоантропе. Размыкается центрация на собственную телесность, Океанос взывает к воссоединению, осиновый call самосохранения оказывается ненадежной подпоркой – и вот вампир уже держит в объятиях своего избранника. Сравним эту картинку с описанием маркиза де Сен-Симона: «Страсть этого рода словно бы вызывает помутнение разума даже у лиц, во всем прочем отличающихся завидным самообладанием… Более того, одержимые этой страстью делаются похожи друг на друга: и прославленные генералы, и люди весьма робкого десятка, и даже женщины – особенно женщины. Они теряют свое изощренное искусство притворства, предусмотрительность, щепетильность; можно сказать, они лишаются человеческого облика и в их поведении проступает нечто хищническое»[46]46
  Saint-Simon G. Ouvres complet. V. 1. S. 273.


[Закрыть]. Соответствующие наблюдения то и дело встречаются и у других авторов той же эпохи.

Сходство описаний подводит к решающей аналогии: подобно тому, как шум крови в точке его максимальной слышимости разрушает скрепы самосохранения и даже видовой адаптации, жажда иноприсутствия в исполненной жизни психосоматике другого разрушает навыки социальной адаптации и нарушает правила приличия. При этом гендерная принадлежность объекта влечения не носит формы предопределенности: вторичный вампиризм может распространяться по каналам сводничества, покровительства, рассчитанной лести – идентификация и выбор объекта в данном случае совпадают. Здесь действует несколько видоизмененный принцип поручика Ржевского: впиваться во все, что шевелится, не различая «ни иудея, ни эллина». Важно, чтобы «объект» шевелился, да поживее, источал жизнь, прорывался неразбавленной эссенцией бытия.

Приведенное сопоставление как раз и показывает, что переносный смысл вампиризма переносит не так уж и далеко. Общим признаком во всех случаях оказывается эксклюзивное внимание к живому, свежему, манящему шумом неуемного, нерастраченного бытия-в-возможности. Мертвое не интересует, оно не фиксируется в перископах тепловизоров – таково самое общее определение вампира и вампиризма в любых ипостасях.

Типичные представители вторичного вампиризма, часто оказывающиеся лидерами салонов, авторитетами агональных тусовок, как правило, не различают пола и физического (метрического) возраста своих избранников. Ярко выраженные предпочтения такого рода могут быть осложняющим или, как сказал бы Аристотель, привходящим обстоятельством выбора. Первоочередное значение имеет специфический «огонек в глазах», зов свежей крови. Угаснет огонек, исчезнет запал, как свидетельство нерастраченного бытия, и выжатый лимон отбрасывается, несмотря на сохраняющуюся и даже возрастающую степень признанности. С течением времени всевозможные почетные звания, премии и награды превращаются в связки чеснока…

И госпожа де Севинье, и Сергей Дягилев на вопрос о гендерных предпочтениях вполне могли бы ответить: «Я есть ловец живых, а не мертвых» – и не погрешили бы против истины, отказавшись вдаваться в подробности вторичных половых признаков избранного объекта. Поэтому для явления фаворитизма важен еще один момент, не ускользнувший от внимания французской аналитической афористики. Фавориты-избранники, пользующиеся вниманием света, могут отличаться вероломством, цинизмом, слабохарактерностью, могут вообще быть этически невменяемыми персонажами, моральными уродами. Все это, в принципе, не мешает их пригодности для роли избранника: прощаются переменчивость воли, дурная репутация, порочность – но утрата витальности не прощается никогда. Наступившее «малокровие» стирает картинку с экрана тепловизора и стряхивает наваждение.

Я пришел угрюмый, диковатый,

С марсианской жаждою творить…

В этих строчках Николая Тихонова дан обобщающий портрет потенциального фаворита, на которого набросятся и помогут: станут протежировать, расталкивая друг друга, к зависти микровиталов-имитаторов, не способных произвести хоть что-нибудь свежее. И так будет до тех пор, пока марсианская жажда творить не осушится алкоголем или не иссякнет сама по себе. «Жажда творить», столь интересующая покровителя, может и не иметь прямого отношения к созданию произведений. Речь прежде всего идет о поэзисе как производстве живой жизни, о воспроизводимой внутренней неуспокоенности, обещающей по крайней мере авантюру, а не замедленное становление едва тлеющего присутствия. Другое дело, что hybris художника невозможен без подобной витальности: цивилизация так и не смогла загнать творческое состояние в окружение исключительно гарлических аксессуаров.

Вообще говоря, внимание со стороны вторичного вампириона представляет собой точный показатель актуальной творческой состоятельности избранника – хотя и не сразу, но все же узнаваемый критерии водораздела между живым и мертвым. Пока свободою горим, пока сердца для чести живы, вокруг всегда вьются перехватчики прекрасных порывов, замаскированные (в том числе и для себя самих) вампиры эпохи гарлических цивилизаций. Но если последние порывы иссякли, вокруг увиваются лишь льстецы-мароде-ры. Патологоанатомы еще не зафиксировали смерть, по их критериям покойник будет числиться среди живых еще, быть может, десятилетия. Но мародеры уже учуяли свою добычу, уже знают, что можно растаскивать крохи: ведь их обоняние (в своем роде) не уступает разрешающей способности тепловизора.

«Все еще предстоит» – так поощряли стремление неофита к признанию прежние покровители. Ценность признанности подтверждают и теперешние друзья, хотя уже и иным образом. «Жизнь удалась», – говорят они, имея в виду, что жизнь удалилась, и не слишком-то это скрывая.

«Нам зеркало – вампир» – этот словесный изыск, придуманный В. Савчуком, вполне выражает девиз взыскующих признанности. Нечто в высшей степени важное определяется тем, какие пирующие тебя окружают. Но подобно тому, как вампир не может увидеть себя в зеркале (состояние сверхвитальности не рефлексируется «в себе», находясь всегда в поиске обретения другого), условно-живые (у. жи.) не видят своего актуального отражения в зеркалах – они видят лишь прежнее изображение, статичную картинку, экранирующую свершившийся метемпсихоз.

По существу, речь идет о тех же процессах, что происходили на стартовой площадке антропогенеза: аналогия получается достаточно полной, вплоть до разделения труда. Сначала вампирион набрасывается на жертву-избранника и терзает ее некоторое время, в зависимости от кровеизмещения желанного объекта. Затем, выждав, пока кровь свернется, когда трансляция пульса жизни прекратится и на избранных частотах начнет передаваться невразумительный «бобок», некрофаги обступают свою добычу, начинается их пир. Последними, если что-то останется, приходят музейщики-мумификаторы: фиксируя нетленность мощей, они реализуют свою любовь к отеческим гробам и производят первичные процедуры бальзамирования-консервирования, пополняют НЗ, неприкосновенный запас культуры.

Кстати, о птичках

Применение вампирической оптики, с ее мгновенным сканированием и нулевой рефлексией, позволяет высказать еще ряд важных соображений. Если, как уже отмечалось, половая принадлежность жертвы вампирической экспансии особой роли не играет, то среди субъектов, повинующихся неодолимому зову, преобладают женщины – и это в отличие от прямого архаического вампиризма, мужского йо преимуществу. Тому есть несколько объяснений.

Можно предположить, например, что сублимированный вампиризм только и смог сохраниться в мягкой, преимущественно женской форме. Жесткая форма прорыва сверхвитальности истреблена стражами гарлических цивилизаций вплоть до вымывания из генофонда всех доминантных проявлений. Не исключено, что сыграли роль и другие существенные моменты: сам проект женственности, как в физиологическом, так и в социально-культурном измерении, предполагает резкую смену идентификаций, не характерную для маскулинности и больше напоминающую трансформацию, чем становление. Скажем, преобразование девочки в женщину (в отличие от процесса возмужания) не укладывается в поэтапность становления. Несмотря на то что усилия теоретиков феминизма не пропали даром и многие лакуны самоотчета удалось заполнить[47]47
  Здесь особенно следует отметить работы Люси Иригэри, Нэнси Фрайди и Джудит Батлер, рассматривающие соотношение витального и символического в модусе «быть женщиной».


[Закрыть], все же «происхождение женщины» во многом сохраняет характер безотчетного метаморфоза. Девочка-подросток преображается в женщину словно бы под воздействием зова: новое существо отличается от прежнего не только поведенчески, но и витально.

Очень напоминает трансформацию и переход женщина – мать. В этом метаморфозе меняются почти все психологические стереотипы; некоторые стратегии – кокетство, стратегия отложенного соблазна и ряд других – полностью выпадают. Наконец, процесс расставания с телом женственности, которому физиологически соответствует климакс, на экзистенциальном и психологическом уровне напоминает высылку на другую планету. Тот факт, что старуха в значительно меньшей мере является женщиной, чем старик мужчиной, практически не зависит от специфики определенной культуры.

Для нашего контекста важен опыт прижизненного обладания несколькими телами; зачастую их связывает воедино лишь практика насильственного отождествления, а не последовательность внутреннего опыта. Зато внутренний опыт бытия в теле женственности не отягощен становлением и допускает быстрые нерефлексированные переходы, что, в свою очередь, создает навык группировки в новой системе отсчета – в том числе и посредством вторичного вампиризма. Страсть сводничества, достаточно подробно, хотя и без надлежащих выводов исследованная французской литературой, очерчивает канал специфического иноприсутствия. Отказ смириться с запретом витальных проявлений наталкивается на практическую невозможность использовать собственное, утратившее кондиции тело в качестве витального резонатора – оно как бы и не существует в глазах других. Исчерпание женского в женщине приводит не только к дискредитации всех привычных стратегий, но и к фактическому расчеловечиванию как предельной степени развоплощения. Диктуемая со всех сторон инструкция стать и быть старухой является типичной фатальной стратегией (в смысле Владимира Лефевра, а не Бодрийара) и приводит к ситуации, в которой атрибуты человеческого сохраняются лишь номинально.

Остающийся способ удержать витальность бытия-для-себя состоит в подключении чувствилища к витальным проявлениям других тел. «Сваха» потребляет радости чувственности через аффекты третьих лиц. Эти аффекты в значительной мере устроены и спровоцированы ею, и поэтому чувственная связь с ними вполне возможна. Вампирическая природа такой связи проявляется в особой интенсивности, неуемности покровительницы в отношении своего избранника или избранницы: ведь вторичная чувственность, в отличие от первичной, не имеет порога насыщения.

Показательна в этом отношении фигура «мадам», содержательницы борделя. Чувствительные тела «девочек» суть как бы выносные органы ее удовольствия – именно поэтому она может следить за их функционированием надлежащим образом, может быть, даже лучше (в виду некоторой дистанции), чем за собственными резонаторами сладострастия.

Прямое подключение к свежей, полной сил жизни осуществляется самозабвенно, чем отличается от психологического проникновения (например, от идентификации с литературным персонажем) и от сложных косвенных способов иноприсутствия вообще. Как уже отмечалось, вампирическая экспансия за пределы собственной телесности и психической единичности не подчиняется логике или-или: или идентификация или выбор объекта. Всякий, засветившийся на экране тепловизора, тем самым уже избран в качестве наиболее желанного на данный момент объекта, но избран не как другой, а как я сам, по способу мгновенной идентификации. Вампир имеет полное право избрать своим девизом Слово Джунглей: мы с тобой одной крови, ты и я. Правда, вторичный вампиризм носит во многом вынужденный характер, будучи реакцией на оскудение наличной витальности. Именно поэтому, учитывая несимметричность культурных запретов, вторичные вампирионы вплоть до последнего времени характеризовались преобладанием женщин.

Угнетенность женского начала, строгая возрастная репрессированность витальных женственных проявлений вызывали ответную неовампирическую реакцию. Лишь недавно стал возможен альтернативный феминистский ответ. Попробуем оценить его в интересующем нас аспекте.

Мы видим, что, помимо политического успеха (существенного подрыва фаллократии), женскому движению удалось добиться некоторого смягчения куда более глубоких ограничений. Сохранность женских телесных стратегий в пожилом возрасте уже более не воспринимается как скандал – пропасть между женщиной и старухой заметно уменьшилась. В зону возможного гетеросексуального выбора попала целая когорта шестидесятилетних женщин. Согласно социологическим исследованиям, проведенным в США и некоторых европейских странах, заметно возросло число супружеских пар, в которых жена старше своего супруга на десять лет и более. «Случай Элизабет Тейлор» уже не может рассматриваться как исключение. Наконец, по данным медиков и сексологов, последние десятилетия характеризуются отодвиганием климакса к все более позднему возрасту, ряд исследователей говорят о возможном исчезновении климакса вообще[48]48
  Обширная сводка данных приведена в работе: Greer G. The Change Women. Ageing and the Menopause. L., 1991.


[Закрыть]. Так или иначе, но изменения, фиксируемые в пределах жизни одного поколения, свидетельствуют, что цикличность «обыкновенного женского», как и большинство других процессов внутренней секреции, контролируются внешней выносной клавиатурой, расположенной в пространстве социально-психологических стереотипов. Отмена или смягчение репрессивной политики тела раздвинуло хронологические рамки женской витальности.

С другой стороны, можно констатировать и общее усиление гарлических предосторожностей, ибо современная политика тела подчинена явной уравнительной тенденции, руководствуется принципом равномерного распределения витальных ресурсов. В соединении с повсеместным торжеством консервированного и символического, речь может идти о создании цивилизации микровиталов. В такой ситуации женщина всегда будет сохранять доминирующую позицию, поскольку опыт телесных трансформаций дает ей универсальное преимущество. Это преимущество не исчезает и в отвоеванной психологической имманентности: альтернативный прорыв к иночувствию всегда остается в ее распоряжении.

Итак, посредством заглушения передатчиков и ретрансляторов зова Океаноса, благодаря демонтажу тепловизоров и расфокусированию вампирической оптики, человечеству удалось в значительной мере погасить колоссальный elan vital, жизненный порыв, предопределивший в свое время взрыв антропогенеза. Вторичные вампирионы благополучно вписаны в социальные институты, и главной проблемой для их воспроизводства является «дефицит свежей крови». Постмодерн просто явочным порядком фиксирует сложившуюся ситуацию, провозглашая принцип рекомбинации уже использованных и обжитых фрагментов культуры. Пожалуй, внуки графа Дракулы сочли бы пейзаж современности скучным и малопригодным для жизни: им было бы нечем поживиться. Зато детям Франкенштейна сегодня истинное раздолье: их работа кройки и шитья разворачивается на фоне изобилия лоскутков мертвой кожи. К тому же она обретает санкционированную художественность, да еще и опирающуюся на традицию. Ибо вкусы современных мастеров вполне соответствуют эстетическому чутью художников-кулинаров эпохи первичной некрофагии.

Вампиры и номады

Зов, взывающий к воссоединению разрозненной живой плоти, в значительной мере проходит по ведомству Эроса. Сексуальные позывы обладают достаточной силой для оргиастических синтезов и, вероятно, останавливаются у самой кромки вампириона. Кроме того, они легко поддаются перераспределению, согласуясь в конечном итоге с принципом устойчивой экземплярности, подчинившим себе все рутинные проявления жизни. На этом фоне прорыв суперанимации во всех своих проявлениях, вплоть до вампирионов, так и остается чрезвычайным, никак не согласующимся с параметрами естественного отбора.

Но следует напомнить, что выплеск избыточной витальности был не единственным, прорвавшимся в разлом антропогенеза. Вид, выброшенный из-под гнета естественного отбора, оказался мишенью и для зова еще большей дальности, зова, исходящего от контрэманации хаоса, от не связанных принципом строгой экземплярности свободных сил бытия. Эти силы неподконтрольны дисциплине Творения, в мире, где осуществляются эйдосы единичного сущего, они образуют клинамен, впервые зарегистирированный Эпикуром.

В эпицентре антропогенетического взрыва далекие позывные контрэманации обрели персональную адресованность – «мишени», способные регистрировать и удерживать излучение, способные инициироваться зовом к беспрецедентной раскованности бытия. Зарегистрированный толчок такого рода можно назвать номадическим импульсом: в сфере осуществляемых экзистенциальных проектов он распознается по склонности к азарту, уклонению от сгустков витальности, следствием чего является полное равнодушие к поправке на кровь. Номадический импульс в качестве высшей мотивации порождает, в частности, воинов особой категории: легких на подъем, не ввязывающихся в продолжительные кровавые разборки – одним словом, воинов Блеска, в отличие от воинов Ярости, втягиваемых в воронку вампириона[49]49
  О духе воинственности // Секацкий А. Соблазн и воля. СПб., 2000.


[Закрыть].

Механизм утверждения номадической мотивации остается метафизической и антропологической загадкой. В драматическом синтезе, идущем по цепочке «…анимация – оживотворение – одухотворение…», номадическая инициированность может возникнуть лишь в самом конце, причем как эпифания, без всякой закономерности.

Если вампирион можно рассматривать как «тяжелую», неустойчивую элементарную частицу с коротким периодом полураспада, то номад напоминает нейтрино, частицу с нулевой массой покоя, проходящую сквозь плотные слои социальности, не взаимодействуя с веществом. Тем не менее сравнение этих элементарных частиц вполне корректно – хотя бы потому, что в сложной многосоставной «молекуле» человеческого существа они сохраняют элементарность, окрашивая своим присутствием экзистенциальный проект, но оставаясь свободными «несвязанными радикалами». Номад – воин, авантюрист, легко пересекающий в обе стороны границу добра и зла (причем на самых охраняемых участках), имеет ряд моментов сходства и даже тождества с вампиром. Удивляться этому не приходится, все-таки стартовая площадка в обоих случаях находится на месте разлома инерции сущего, там, где прерван инстинкт самосохранения и детерминация по типу физической причинности (инопричинение).

И вампир, и номад подчинены автономному законодательству слышимого зова, они в равной мере неподвластны замедлениям, застреваниям в промежуточных состояниях (становлению): переход в иной модус бытия совершается ими как туннельный эффект мгновенного проскока. В определенных ракурсах вампирическое и номадическое дают сходную картину, да и внутренняя оптика в некоторых узловых точках гомологична по своему устройству. Например, эти метафизические частицы сближает отталкивание от всего консервированного и мумифицированного. Гомеопатия обыденной жизни со всеми ее гарлическими предосторожностями в равной мере непригодна ни для синтеза вампириона, ни для бытия на высоких номадических скоростях. Можно указать и другие элементы общности.

Но, как уже было сказано, номадический интерес не направлен на сгустки слишком человеческого, он мгновенно угасает в ситуациях повтора и столь же быстро исчезает, наткнувшись на становление. Избранные цели номада расположены в сфере чистого авантюрного разума, и, следовательно, его траектория проходит через те слои витального, социального и психологического, которые лишены регулярностей. Номадический зов не взывает к воссоединению, и в этом смысле нет никакого «номадиона», подобного вампириону. В мире высоких номадических скоростей действует принцип «человек человеку трамплин», препятствующий скучиванию в любых его формах, будь то вампиризация, социализация или какая-нибудь иная симпатическая связь, порождающая квазисубъектов[50]50
  Некоторые принципы экзистенциальной номадологии очерчены в «Книге номада» // Секацкий А. Три шага в сторону. СПб., Амфора, 2Q00.


[Закрыть].

Как гипотетически могли бы складываться отношения между вампиром и номадом? Даже с позиций спекулятивной антропологии этот вопрос спекулятивен вдвойне, но относительно вторичных вампирионов и инициированных номадическим зовом субъектов можно высказать некоторые соображения.

У номада интерес к свежему, к всплескам хроносенсорики корректируется оптикой иного типа, не похожей на тепловизор. Эта оптика позволяет, в частности, обращать охотника в жертву, безошибочно фиксируя уже упоминавшуюся «ахиллесову пяту», сингулярную точку крепления к человеческой ипостаси, зону, где пульсирует собственное иное. Номад, пребывая в странствии, в рассеянном поиске задач, подходящих для активации чистого авантюрного разума, издалека замечает обладателя тепловизора, независимо от того, излучает ли притаившийся суперанимал дружелюбие или находится в анабиозе. Вампирическая оптика, в свою очередь, тоже всегда начеку, но скорость перемещений и легкость отслаиваемых оболочек дезориентирует тепловизоры: видоискатель реагирует на продуцируемую видимость, не различая контуры невидимого и не идентифицируя отголоски чуждого для суперанимации зова.

Так вампир-покровитель берет в оборот свежую мишень, появляющуюся на горизонте, но движущуюся быстрее, чем это удается отследить, и к тому же в не совсем понятном направлении. Поэт, художник, авантюрист, покоритель сердец, несущий в себе бьющую через край витальность – совершенно очевидную в момент предъявления, – сразу производит впечатление на группу поддержки, в которой скрываются и суиеранималы второго порядка. Зов в слышимой части диапазона призывает их начать охоту на живца — и драматическая охота начинается. Номадический азарт и хладнокровие номада противостоят нечеловеческой настойчивости вторичного вампиризма. Результат не предрешен, исход может быть каким угодно.

В качестве подобной рискованной игры можно интерпретировать историю Жюльена Сореля и госпожи Реналь из «Красного и черного» Стендаля. Из нее следует, что шансы номада существенно возрастают, если он правильно использует свое главное оружие: высокую скорость и умение не взаимодействовать с веществом, будь это вещество страсти, ненависти или других витальных проявлений.

Принцип действия микровиталов в отношении подобных поединков предельно прост и состоит в том (при всех различиях правовых систем), чтобы осудить победителя.