Текст книги "Мобберы"

Автор книги: Александр Рыжов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Сцен 3-й
Скелет в подземелье

Может быть, художник всегда создаёт своё произведение сознательно. Но если взять произведение как таковое, то часть его красоты или безобразия находится в мире мистики, стоящем выше сознания художника. Часть? Не следует ли сказать: большая часть?

Акутагава Рюноскэ, «Слова пигмея»

Джулиан Бивер и его последователи

Рита сделала шаг и закрыла глаза, уже представляя, как летит в бездну, к гадюкам, которые только и ждут, чтобы впиться в неё ядовитыми зубами. Подошва обречённо опустилась, но не провалилась в пустоту, а упёрлась в земную твердь. Рита постояла, пробуя твердь на прочность, потом открыла глаза. Что за притча? Её нога попирала высунувшуюся из чёрной воронки гадюку, однако под каблуком не чувствовалось никакого шевеления. Да и стоять было удобно – как на обыкновенном асфальте.

Рита опасливо нагнулась и поразилась ещё больше. Под ней в самом деле был асфальт, без каких-либо аномалий. То, что она приняла за кишащую змеями пропасть, оказалось всего-навсего рисунком – превосходно выполненной сочными красками картиной. Всё ещё не веря глазам, Рита потрогала неподвижную гадюку (а ведь поклялась бы, что она шевелится!), провела рукой по нарисованной пропасти. Бесподобно!

– Не бойся, – сказал сзади Вышата. – Это такое новое увлечение. Как буккросс, как флэшмоб… Называется три-дэ.

– Как?

– Три-дэ-рисунки на асфальте. Потеха в том, чтобы изобразить объект настолько натурально, что создаётся абсолютная иллюзия реальности. Обычно рисуют в самых неподходящих местах обрывы, водоёмы, всяких тварей…

Рита присмотрелась и разглядела на вырисованном куске гранита, выглядывавшем из края провала, крохотные буквы: «Julian Beever – forever!»

– Джулиан Бивер?

– Это их гуру. Он считается непревзойдённым мастером три-дэ-живописи. Асфальтовый Рафаэль. Или Леонардо.

– Откуда ты знаешь?

– В Интернете выцепил. Там рисунки выложены – умереть не встать!

Рита глядела на пропасть, на змеюк, а в голове колотилась невнятная пока идея.

– А у нас в Питере много таких рисовальщиков?

– Трудно сказать, – ответил Вышата. – Никто не считал. Но картинки мне раза два уже попадались.

– Где?

– Не помню. На Петроградке, кажется.

– Пошли! – Рита схватила его за руку. – Надо спешить.

– Куда? В Пассаж не опоздаем.

– В Пассаж мы не едем. Едем к моему отцу.

Когда Рита без стука и предупреждения ворвалась в кабинет Семёнова, майор не удивился. Попыхивая сигариллой, он сидел на подоконнике и был настроен как древнегреческий стоик, для которого не существует вещей, могущих поколебать его безмятежность. Окно было растворено настежь, занавески колыхались.

– Только не говори, что ты опять во что-нибудь вляпалась, – сказал майор дочке и неодобрительно посмотрел на Вышату.

– Если и вляпалась, то удачно, – выкрутилась Рита. – Зато на меня снизошло озарение.

– Правда? – майор докурил и слез с подоконника.

– Покажи мне ещё раз фотографии с места аварии на Кронверкском.

– Изволь, – Семёнов открыл сейф, пошерудил в бумагах, нашёл фотографии.

Рита перетасовала их, как карты в колоде, отложила нужную.

– Здесь очень хорошо видно… Помнишь, я заметила грязь возле машины Калитвинцева? Это не грязь, это краска!

– Краска? Какая краска?

– По-видимому, неважнецкая, раз её смыло дождём. Только пятна остались.

– О чём ты говоришь?

Рита рассказала ему о рисунке, виденном на Васильевском острове.

– Теперь представь, что такой же или похожий рисунок был сделан у подъезда Калитвинцева. Наш искусствовед въезжает во двор и вдруг видит перед собой яму, а в ней какого-нибудь дракона… Что он сделал? Учти, что раздумывать было некогда. Даже если ты не веришь в драконов, всё равно сработает инстинкт. Он повернул руль и врезался в дом.

Неожиданная версия огорошила Семёнова. Он отобрал у Риты фотографию.

– Кхм! Ты фантазёрка…

– Докажи, что я не права!

– Если был рисунок, куда он делся, когда приехала полиция?

– Ты глухой? Сказано же: его смыло дождём. Ливень хлынул сразу после аварии, и краска превратилась в грязь. Если какие-то очертания рисунка и сохранились, то вашим оперативникам было не до них.

Семёнов вооружился лупой и стал изучать пятна на снимке. Теперь, когда Рита поделилась с ним своими соображениями, он действительно уловил в этих пятнах что-то, что отличало их от банальной грязи. И всё же не укладывалось у него в голове, что преступление может быть таким… как бы сказать-то?… утончённым, что ли.

– Не очень ли сложно у тебя получается, Ритусик? Человек корпел, малевал картинку… кхм! Это ведь на час, на два работы, не меньше. Вдруг бы кто из полуночников в окно выглянул, заметил? И потом – откуда он знал, что Калитвинцев в музее допоздна задержится? Мог и раньше приехать…

Чем дольше Семёнов размышлял над этой версией, тем больше возражений против неё приходило на ум. Нонсенс, а не версия. Гарантии, что Калитвинцев врежется в стену и расшибётся вдребезги, не было – это раз. Не пойди дождь и не размой краску, рисунок однозначно обратил бы на себя внимание оперативников – это два. Ну и третье – зачем, ёлы-палы, потребовалось устраивать аварию? Предложенное Ритой толкование обстоятельств ничуть не объясняло мотивов.

– Не верю, – сказал Семёнов. – Не срастается.

– А я верю, – упёрто заявила Рита. – Надо искать художника.

– Не простого художника, – подчеркнул майор. – Это тебе не хризантемы акварелькой… кхм! Тут, я понимаю, объём надо передать, все штришки прорисовать, чтоб никто и не подумал, что картина… Профессионал нужен. Специалист узкой направленности.

– Вот и отлично! – Рита переглянулась с Вышатой. – Профессионалов асфальтовой живописи в Питере не много, найти их, я думаю, не составит труда. Художники – ребята тщеславные, по разным выставкам-вернисажам обязательно светятся.

– Ежели этот художник замешан в преступлении, он ляжет на дно и будет сидеть тише воды. А то и уедет вовсе.

Рита прошлась по кабинету. Она и сама видела, что срастается в её гипотезе далеко не всё. Мартышечьи ряхи давешних качков, оскалы отморозков на Невском, чавкающий голос мафиози в телефонной трубке никак не ассоциировались у неё с образом искусного живописца, выводящего кистью (ну или там аэрозольным баллончиком – неважно) шедевры на асфальте. Но почему же она так уверена, что без живописца не обошлось?

Она сгребла со стола фотографии, сунула их в открытый сейф. Заметила на полке предметы, найденные в машине Калитвинцева. Все они были ей хорошо знакомы – просматривала дважды. И оба раза небезрезультатно. Книга Гессе и номер «Русского слова» девяностолетней давности свои роли отыграли. Что ещё осталось? Ключи, портмоне, валидол. Вдруг подфартит?

– Пап, можно?

– Смотри уж.

Она наобум взяла кольцо с ключами. Всего четыре, все разной формы. Этот, очевидно, от машины, этот – большой, поржавевший – от гаража. Остальные два предположительно от квартиры и рабочего кабинета.

– В кабинете у него смотрели?

– Смотрели, – эхом прозвучал ответ майора. – Гора альбомов с литографиями, книги по живописи, журналы…

– Не было ли там чего-нибудь о Веневитинове?

– О ком?

– Папа, ты дремучий человек, – сокрушённо вздохнула Рита, звеня ключами. – Ладно, шут с ним… А о Пушкине, о княгине Волконской?

– Реферат пишешь? – неуверенно спросил Семёнов. – У тебя же каникулы… кхм!

Рита всплеснула руками. Как всё запущено… Брелок на кольце с ключами заходил из стороны в сторону, как маятник. Готичная штучка, стильная. Рита положила брелок на ладонь, повертела, обнаружила на одной плоскости выпуклый рельеф в виде цветка розы, а на другой – белый крестик.

Крест… В больничной палате Калитвинцев показал ей скрещённые пальцы. Она решила, что он намекает на собственное безысходное положение, но, может быть, он намекал на тайник, в котором спрятана флэшка?

Брелок кувыркался в руках Риты, поворачиваемый то так, то эдак. Майор с Вышатой, почти не дыша, стояли и ждали чуда. Щёлк! Плоскость с розой сдвинулась наискосок влево, и Рита вытряхнула из открывшегося в брелоке футлярчика белый параллелепипед, чуть поменьше зажигалки.

– Вот вам и флэшка!

Можно было не торопиться, вкусить блаженство от негаданного триумфа. Рита погрузилась в офисное кресло, скрипнули колёсики, трямкнула вставленная в разъём флэшка.

– Не томи! – проныл Семёнов, скукожившись, как от зубной боли.

– Тебе-то, пап, зачем? Тут всё больше история, классика, литература, а ты такими безделицами не интересуешься.

– Читай, тебе говорят! И так по твоей милости инструкциями манкирую: посторонних у себя в кабинете привечаю, вещдоки показываю… Сейчас вылетите отсюда, как шаттлы с мыса Канаверал!

На флэшке был один файл, незамысловато обозначенный цифрой «3». Рита пришпилила его курсором, дважды кликнула мышкой и только потом спохватилась: не вымахнет ли из флэшки гексагеновое торнадо?

Торнадо не вымахнуло. Файл уступчиво раскрылся, выгрузив на экран набранные «Таймсом» строки.

Рита начала читать.

Тайна княгини Волконской. Окончание

«…Я долго раздумывал над этим и окончательно убедился, что такая личность в России в ту пору была только одна. Пушкин! Он, и никто иной, соответствовал представлениям Зинаиды Волконской о национальном лидере, могущем встать во главе обновительного процесса. В двадцать восемь лет он уже сделался властителем дум, одно его слово способно было зажечь миллионы сердец. (Я изъясняюсь не слишком выспренно?) Не стану пересказывать свидетельства современников об отношениях между Пушкиным и Волконской. В 1826 – начале 1827 года отношения эти складывались безоблачно. Пушкин был постоянным посетителем салонов княгини, она платила ему изысканной лестью вроде той, что содержалась в одном из её писем: „Какая мать могла зачать человека, чей гений так полон мощи, свободы, грации?“. Так отзывалась она о Пушкине и, можно не сомневаться, уже имела на него определённые виды. Не любовные, нет – ибо Риччи владел её сердцем безраздельно. Планы касались капитала и связанной с ним грандиозной авантюры.

Как отнёсся Пушкин к предложению княгини? Оно наверняка повергло его в смятение. За смятением должна была последовать ярость. На какую другую реакцию могла рассчитывать Волконская? Из-за неё погиб Веневитинов, которого Пушкин ценил не только как родственника, но и как будущего великого литератора. Такое не прощалось. Немудрено, что отношения сразу разладились и княгиня не дождалась от Александра Сергеевича новых хвалебных од. Пушкин сменил их на желчные насмешки и откровенную грубость.

Вместе с тем он, как человек, наделённый высоким умом и провидческим даром, не имел права отказаться от навязанной ему миссии. Он принял тайну княгини Волконской на хранение, но не с целью воспользоваться капиталом по прямому назначению, а для того, чтобы не дать этого сделать потенциальным мятежникам, которые в изобилии наличествовали в тогдашнем русском обществе.

В начале апреля 1827 года гроб с телом Веневитинова доставили в Москву для погребения в пределах Симонова монастыря – согласно завещанию покойного. Кто же провожал его в последний путь? Пушкин и Мицкевич! Я утверждаю, что именно тогда с безымянного пальца Веневитинова был снят перстень Волконской. Снят и передан Пушкину. Взамен – чтобы не вызывать подозрений – был надет другой. Замечательная предусмотрительность, ибо стихи Веневитинова „К моему перстню“, в которых он указывал на то, что перстень должен быть погребён вместе с ним, уже распространились по Москве и Петербургу, их переписывали в альбомы сентиментальные кокотки. Люди, охотившиеся за капиталом, должны были обратить на сей факт пристальное внимание. И обратили. Могила Веневитинова вскрывалась ещё до 1930 года – этим я и объясняю противоречащее канонам положение его рук в гробу.

Что искали копатели? Разумеется, перстень, поскольку ничего другого, кроме собственно трупа и одежды, в могиле не было. Воры действовали виртуозно и со всеми возможными предосторожностями: с точностью восстановили прежний облик могилы и даже надели на палец Веневитинова взамен украденного новый – третий по счёту! – перстень.

Читатель вправе считать, что я сочиняю, но вот загвоздка: многочисленные исследователи описывают перстень Веневитинова по-разному! Нет единства даже в определении металла, из которого он был изготовлен. Роман Белоусов пишет, что он был медный, Борис Васильев называет его железным, а Василий Осокин вообще противоречит самому себе: сначала утверждает, что перстень был сделан из чугуна, а буквально через несколько абзацев – уже из бронзы. На что указывают эти расхождения? Не на то ли, что и в ХХ веке за перстнем из Геркуланума, а следовательно, и за капиталом княгини Волконской шла охота? Можно ли в таком случае говорить с уверенностью, что бронзовый экспонат, хранящийся в фондах Литературного музея, и есть подлинная веневитиновская реликвия?

Заметим попутно, что Веневитинов предвидел свою посмертную судьбу. В том же стихотворении „К моему перстню“ присутствуют строки: „Века промчатся, и быть может, что кто-нибудь мой прах встревожит…“ Он знал, что тайна княгини Волконской переживёт столетия!

Что же Пушкин? Княгиня ошиблась: он не годился на роль вдохновителя повстанцев. Он мог желать свержения царя Александра и даже участвовать в этом, но к Николаю он враждебных чувств не питал („хоть и упёк меня в камер-пажи, но менять его не желаю; от добра добра не ищут“). Повзрослев, Пушкин стал вести себя обдуманнее и гораздо лояльнее по отношению к власти, нежели в свои юные годы. Не лишено резона замечание, что под конец жизни он превратился в убеждённого монархиста, что лишь подчеркивает его достоинства, так как он прекрасно представлял себе, чем может завершиться для России новый бунт.

Из сказанного проистекает, что Пушкин должен был спрятать доставшийся ему „по наследству“ от Веневитинова перстень в очень надёжное место, чтобы никто, даже зная о тайне, не был в состоянии им воспользоваться. Где находилось это место? Здесь мы вновь перемещаемся в область догадок. Вот наиболее смелая из них (она целиком на моей совести): самым надёжным местом Пушкин считал… большой палец своей правой руки. На нём он носил знаменитый сердоликовый перстень-талисман, подаренный ему графиней Елизаветой Воронцовой на даче под Одессой в 1824 году. Пушкин старался не расставаться с этим перстнем, а если и снимал, то всегда запирал в секретер.

Тайна Волконской требовала жертв, и я предполагаю, что в апреле 1827-го поэт сделал ювелиру секретный заказ: нанести на перстень Веневитинова золотое напыление и прикрепить к нему восьмиугольный сердолик – короче говоря, замаскировать под перстень Воронцовой. Графиня, по-видимому, была осведомлена о подмене: в знаковом 1827 году они встретились в Москве и Пушкин сочинил стихотворение, где, упоминая о её подарке, между прочим написал (от имени дарительницы):

 
От недуга, от могилы,
В бурю, в грозный ураган,
Головы твоей, мой милый,
Не спасёт мой талисман.
 

Почему же не спасёт, ведь он по-прежнему на пальце Пушкина! Не потому ли, что это уже другой перстень?

Пушкин хранил его вплоть до своей гибели. На смертном одре он передал перстень Жуковскому, но, по-видимому, – от греха подальше! – не посвятил старшего друга в тайну Волконской. Жуковский завещал перстень своему сыну Павлу, а тот вручил его Ивану Тургеневу. От Тургенева реликвия перешла к Полине Виардо, а та в 1887 году подарила её Пушкинскому музею Александровского лицея. Там перстень находился до марта 1917-го, когда был похищен.

Эта детективная история произвела переполох. Полиция выяснила, что перстень вместе с некоторыми другими вещами (для отвода глаз?) украл служитель музея. Свои трофеи он перепродал старьёвщику. Когда последнего обыскали, украденное обнаружилось – всё, за исключением перстня. Он как в воду канул. С тех пор прошло девяносто лет, а следы пушкинского талисмана не найдены. Он не всплыл ни в музейных, ни в частных коллекциях.

Этим загадки сердоликового перстня не исчерпываются. У графини Воронцовой оставался ещё один, точно такой же. Она считала, что перстни-близнецы ментальным образом связаны между собой. После того как бесценный пушкинский раритет исчез из Александровского лицея, администрация музея обратилась к наследникам Елизаветы Ксаверьевны с просьбой пожертвовать второй перстень, чтобы включить его в обедневшую экспозицию. Наследники были не против, но оказалось, что их перстень… тоже исчез! Украден? Потерялся? Обстоятельства так и остались невыясненными.

Надо ли вам объяснять, мои гипотетические читатели, что я незамедлительно приступил к поискам этих двух перстней – в первую очередь, конечно, перстня Пушкина, поскольку, согласно моим предположениям, именно он должен был пролить свет на тайну княгини Волконской. Я изучил материалы уголовного дела 1917 года и выяснил, что велось оно с небрежением, вполне естественным в условиях продолжавшихся в Петрограде революционных беспорядков. Сыщики арестовали служителя музея, арестовали старьёвщика, купившего у него похищенные экспонаты, но затем цепочка оборвалась, хотя в протоколах допросов сохранились имена, с чьими обладателями полиция обязана была пообщаться.

Сами понимаете, что отыскать непосредственных участников и соучастников преступления, совершённого девяносто лет назад, не представлялось возможным. Однако я предпринял все усилия, чтобы исправить оплошность, допущенную искушёнными в своём деле следователями. И мне это удалось!

Но я и так сказал слишком много, поэтому смиренно умолкаю и предлагаю читателям самостоятельно повторить остаток проделанного мною пути. Посмотрим, кто первым доберётся до капитала Зинаиды Александровны!»

Взгляд плезиозавра

Рита ошиблась в своих выводах примерно наполовину. В ночь, когда искусствовед Калитвинцев угодил в больницу, во дворе его дома на Кронверкском действительно появился 3D-рисунок. И именно он, этот рисунок, стал причиной аварии. Но у художника не было преступного умысла. По крайней мере поначалу.

Влад намеренно выбирал для своих опытов в области объёмной живописи наиболее тихие уголки неохватного Петербурга. Он предпочитал работать ночами в отдалённых двориках: хотел как можно реже попадаться на глаза местным жителям, которых хлебом не корми, дай поворчать на обормота, пачкающего тротуары или – вообще святотатство! – детские площадки какой-то пакостью, а потом дворникам эту пакость соскабливать, а дворники нынче тоже норовят от работы улизнуть, стало быть, пакость до скончания века будет к ботинкам липнуть, по квартирам растаскиваться, а всё из-за таких вот оболтусов, которым заняться нечем, нет чтобы в армию идти, родину защищать и т. д. Влад таких нотаций ещё в Набережных Челнах наслушался.

Летние ночи в Питере хоть и серые, а всё равно рисовать можно, не напрягаясь. В тот вечер Влад нашёл на Кронверкском проспекте подходящий двор, дождался, пока желтоокий дом-Аргус погасит большинство своих светящихся глаз или хотя бы сомкнёт веки штор, и разложил под козырьком подъезда извлечённые из чемоданчика инструменты. Сверился с заранее сделанным на бумаге эскизом. Сегодня здесь, в обиталище лишённых фантазии сибаритов, разольётся компактное озерцо, в котором будет караулить проходящих милейший плезиозавр. Изобразить его так, чтобы сердце захолонуло и провалилось в пятки, – дело техники. Не зря двое суток над эскизом мучился.

Великое дело – аэрозольные краски. У Влада имелись баллончики с колерами всех тонов, полутонов, четвертьтонов и совсем сногсшибательных цветовых сочетаний. Плохо только, что краска нестойкая – первым же дождём смоет. Дождь, кстати, собирается. Влад поднял лицо к небу, где клубились тучи. Обидно, если ночью польёт. Не отложить ли этюд до завтрашнего вечера? Нет, уже раздухарился, какое там завтра…

Засучив рукава, чтобы не изгваздать куртку, он принялся за работу. Краска пластично расстилалась по асфальту, окропляла попадавшиеся кусочки гравия, и вскоре перед крыльцом уже бугрилась волнами светло-бежевая вода, а из неё зыркал доисторический монстр. Влад отошёл к арке и залюбовался. Колоссальный «тридэшник»! Пожалуй, самому Биверу показать не зазорно. Ещё капельку подправить…

Подправить не успел. Слух встревожило урчание мотора легковушки. Влад побросал баллончики в чемодан и запрыгнул в подъезд, где было темно и разило мочой. В щёлку между неплотно прикрытыми дверьми увидел, как во двор въехал нескладный зелёный рыдван. «Крокодил Гена», – торкнуло сравнение. Проскочив арку, рыдван пошёл на вираж, и Влад потерял его из виду. Внезапно снаружи докатился звук удара, за ним дребезг разбивающегося стекла, скрежет сминаемой автомобильной скорлупы… Влад выскочил из укрытия, сбежал с крыльца. «Крокодил» стоял под стеной дома – бесхвостая околевшая рептилия. Сзади на него скалился из нарисованной воды нарисованный плезиозавр. Современный дадаизм на урбанистическом фоне.

Влад приблизился к автомобилю. Перёд у рыдвана был расквашен капитально – вплоть до кабины всё всмятку. Да и кабине досталось – вон сколько осколков… Влад, пересилив страх, заглянул в разбитое окно справа от водительского места. Шофёр тюком лежал на рулевом колесе, его волосы и приборная панель машины были окрашены киноварью. Влада передёрнуло. Вот тебе и сила искусства. Ему не раз приходилось наблюдать, как подкашивались ноги у слабонервных дамочек, натыкавшихся невзначай на его горгулий и мантикор, но на такой эффект он не рассчитывал. Что теперь делать-то?

Под крышкой черепа ядерной бомбой рвануло: заметут! Если этот старикан (а по седоватому, не запачканному кровищей виску видно, что немолодой) в «крокодиле» – труп, ему, Владу, прямая дорога на магаданские лесосеки. Он-то теперь, выходит, убийца… Ментам только волю дай – пристегнут, чего и не было. А тут, как говорится, состав преступления налицо.

Влад запаниковал. Руки сами потянулись кверху – готов был сдаться ещё не прибывшим легавым, чтобы чистосердечным признанием смягчить вину. Но быстро одумался. Легавых ещё нет, подъедут наверняка нескоро: времени, чтобы смотать удочки, предостаточно. Да и не убийство это никакое! Стечение обстоятельств. Выбеги старикану навстречу какая-нибудь шавка, он, может быть, тоже бы с переляку обделался и руль не туда повернул. Коли в маразм впадаешь и весь, как студень, от Паркинсона трясёшься, так сиди себе дома, «Аншлаг» по телеку смотри, а не по улицам гоняй…

Разбуженный дом замигал окнами. Небо прорвалось, и на город набросился рассвирепевший дождь. Он стал терзать прозрачными лапами оцепенелого плезиозавра, варварски выдирать из его плоти клочья – но Влад уже не думал о судьбе своего творения. Не сводя глаз с закостеневшего водителя, он просунул руку в отверстие в стекле боковой дверцы и взял с сиденья лежавшую там книгу. Зачем взял, и сам не понял. Уловил краем глаза стоявший под сиденьем кожаный портфель, брать не стал. Отошёл от машины, принялся листать том, на котором крупным шрифтом значилось: «Герман Гессе. Игра в бисер». Дождевые струи розгами пороли по согнутой спине, он их не замечал.

Книжка раскрылась на странице, где сбоку, на белом поле, виднелась карандашная надпись: «Не жди! Забудь Касталию и перебирайся в яму. Дипломированный медик, который сжёг карту и выстроил крепость, укажет тебе дальнейший путь…»

Чертовщина какая-то… Он уронил книжку на землю. Слуха опять коснулось урчание двигателя. Кого там ещё несёт? Полицию? Не может быть! Чтоб наши копы, да так оперативно…

Влад хотел, не мешкая, бежать через арку, но вспомнил о чемоданчике, оставленном в подъезде. Улика! Вбежал в дом и обомлел, оглушённый очень громкими, как ему показалось, щелчками дверных замков и звяканьем цепочек. Поймают, поймают с поличным!

Он покинул подъезд с прыткостью, на какую только был способен. Пронёсся через двор и отпрянул к стене, потому что мимо, хлеща водой из-под покрышек, проехала в арку глянцевая иномарка. Фонтан брызг скрыл Влада, можно было бежать дальше, но он остановился и врос в стену. Что-то сейчас будет?

У пассажиров иномарки не было ничего общего ни с полицейскими, ни с эскулапами. Растёкшийся плезиозавр не испугал их. Они вывалились из своей машины и обступили недвижимого «крокодила». Чья-то пятерня потянулась к дверце, но другая, в перчатке, оттолкнула её и осьминожьим щупальцем нырнула в то самое отверстие, откуда Влад доставал книгу. («Вот оно что! Не хотят оставлять отпечатки…»). Щупальце выудило из салона портфель, сразу несколько рук облапили добычу, и до затаившегося Влада долетели обрывки матерной ругани. Дальнейшее походило на потрошение курицы: из расстёгнутого портфеля полезли бумаги, плёнчатые файлы и прочая канцелярская требуха, но процесс был прерван в самом начале – с улицы сквозь шелест дождя прорвался вой милицейской сирены. Неведомые экспроприаторы засуетились, бросили раззявленный портфель в иномарку, стали экстренно рассаживаться. Больше Влад не видел ничего, ибо, вспомнив о собственной причастности к катастрофе, поспешил удалиться.