Текст книги "Русские хроники 10 века"

Автор книги: Александр Коломийцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Ладно, понятно.

Добрыня кивнул на прощанье смерду, пошёл со двора.

Выйдя из улицы, направился в детинец. Правы и смерд, и Огнеяр. Надо торопиться домой.

Ещё одна мысль сверлила. Сколько кун сыновец на пиры, веселие да блуд спускает. Как бы прикрыть эту прорву… Может, попы помогут?

Глава 3

1

Ни на семик, ни на Ярилин день выкрасть девку не удалось. На семик и не пытались. В березняке близ Ольшанки на большущей поляне среди столетних белоствольных деревьев со свисающими до земли тонюсенькими ветвями и юных берёзок-сестричек жёны и девы из обеих весей устраивали свои игрища, на кои лица мужского пола не допускались. Появление любого парня, даже мальца-несмышлёныша, непременно было бы встречено протестующим гвалтом. Хороводы сходились в версте от Ольшанки. После потешного сражения хороводы, уже смешавшись в визжащую, кричащую, хохочущую ватагу, устремлялись в берёзовую рамень. На поляне рвали на клочки чучела, хоронили останки «русалок», вязали на берёзы ленты, убрусы, завивали зеленеющие ветви «сестричек». Бродили гурьбой, собирали букеты из сон-травы, фиалок, барвинков, пели песни. И всё ватажками, купно, ни одна дева не отделялась от подруг. Да и лес на семик прозрачен. Берёзы только-только одевались молоденькими, ещё клейкими листочками. Схорониться никак невозможно.

На Ярилин день на соловой кобыле – белого коня не нашлось ни в одной веси – ездил по нивам Студенец, одетый в порты и рубаху из бели и с зажатыми в деснице прошлогодними колосьями. Ходили за ним волхвы и смерды купно. Игрища с песнями, плясками, кострами устроили в селищах. Талец с Ляшком покрутились среди смердов, поплясали да и вернулись ни с чем. Из сельца увозить девку несподручно, да и приметили их.

В будний день умыкать смердову дочку представилось и вовсе неподходящим делом. Это ж сколько выслеживать надобно, пока случай подвернётся! Потому и порешили ждать купальскую ночь и перехватить Заринку, когда пойдут девки венки в Песчанку бросать. Купальская ночь тем и удобна, что хватятся дочки дома не сразу, та уж далёконько будет.

2

Коней привязали в ольшанике, на морды навесили торбы с овсом. Талец приехал на Игреньке, Ляшко на ломовом мерине. Дубравку миновали в сумерки, ехали с оглядкой. Могли б и не таиться. Дома оставались древние старики да старухи, кои днём-то ворону со стогом сена путают. Ляшко остался при конях, Талец отправился к Красной Горке. Близко, на светлое, не выходил, затаился в траве. Пылал костёр, пламя вздымалось саженей на пять. Туп-туп-туп – притопывал хоровод, песня догоняла песню. В купальскую ночь, известно, и немой поёт. Талец и сам подпевал, но не в голос, про себя. Смотрел от земли на свет, как лазутчик в засаде. Выглядел-таки Заринку. Выглядел и глаз с певуньи не спускал. Дождался, повалили девки гурьбой на Песчанку. Прикинул, на какую тропу выйдут, стороной к той стёжке добежал. Ляшку посвистал, как условились. Стоял за деревцем, ждал. Долго нудиться не пришлось. Девы приближались вприпрыжку, смеялись невесть над чем, галдели, за версту слыхать. Талец позвал вполголоса:

– Заринка, а Заринка, ходь сюда.

Девушка сбавила шаг, вгляделась в кусты. Смутно темнела фигура, кто, не разобрать.

– Да кто там? Сам сюда ходи.

– Векша я, из Дубравки. Ай забоялась?

– Я забоялась? – Заринка спрашивала насмешливо, с вызовом, беды не чуяла. – Вот ещё! Было б кого бояться.

Векша был невзрачный, тихий парень. Талец заранее такого присмотрел.

– Два словечка молвлю. Иди ж. Сам не пойду, подруги твои смеяться станут.

И то была правда. Любили девки позубоскалить над нескладным недотёпой. Товарки окликнули Заринку, поторопили. Всё решило жалостливое сердце. Другая бы фыркнула презрительно да пошла своей дорогой. Заринке жалко стало робкого, несмелого с девушками парня. Почему бы в купальскую ночь, когда всё живое излучает любовь, не сказать ласковое слово? Отмахнулась девушка от подружек.

– Догоню скоро, не ждите, – крикнула весело и с венком в руках шагнула в сумрак.

В мгновение ока накинул Талец доверчивой жертве плат на голову, завязал концы. Подоспевший Ляшко опутал верёвкой руки-ноги, взвалил девушку на плечо. Заринка приняла всё за купальскую шутку, когда опомнилась, поздно уж было. Всё же втихую уехать не удалось. Дубравку проезжали, Игренька кобылу почуял, что близ дороги паслась, заржал призывно.

– Эк его разобрало, – проворчал недовольно Ляшко.

– Пустое! – отмахнулся Талец. – Мало ли какой жеребец заржёт.

* * *

Хватились Заринки к вечеру. Скоро и не ждали. Думали, с подружками хороводится. В Дубравку ушла, с годовалым племяшом повозиться, с сестрой повидаться. Всё не могла свыкнуться, что у старшей сестры своя семья теперь. Да и со Здравиными сестрёнками сдружилась, всегда Заринке в Дубравке были рады, могла там весь день провести. Плохое и в голову никому не приходило. Когда тени от осокорей протянулись на добрый десяток саженей, у Гудиши сердце стукнуло. Велела старая внуку:

– Сгоняй в Дубравку. Чего-то у них там, поди, опять приключилось, – а в сердце словно зверёк какой острозубый вцепился. – Да верхи скачи! – крикнула и рот ладошкой зажала.

Старшая сестра встретила брата вопросом:

– Чего это Заринка ко мне носа не кажет? Весь день прождала. Вот уж гулёна так гулёна!

Дико посмотрел Голован на Купаву, вскочил на лошадь. Купава крикнула вслед: «Да скажи, чего приключилось-то?» Ответа не дождалась.

Обошли всё сельцо, все девы на месте были. Удивлялись, что подруги весь день не видать, думали, из дома не пускают. Припомнили, как шли на Песчанку венки по струе пускать, будто кто окликнул Заринку из кустов. Более ничего не припомнили.

Утром бродили по лесочку. По смятой траве, кустам, конским яблокам приметили схоронку. Девушки потоптанный венок нашли, коруну Заринкину в траве. Понял Желан: плохое с дочерью содеялось. Вернулись домой, стали расспрашивать по сельцу, кто что видел, слыхал ли. Из Дубравки Борей приехал, привёз белоголового мальца и отца его. Малец поведал, ночью двое городнянских мимо сельца верхи в Городню проскакали.

– Ты почём знаешь? Может, то и не городнянские были, – не поверил Желан.

– Он дома сидел, – пояснил отец. – Ногу сучком пропорол, не ходил на игрища.

Малец посмотрел смышлёными глазами на недоверчивого дядьку.

– Знаю. Я приметливый. На том коне огнищанин ездит. Приметный жеребец. Он как ржёт, голову по-особому задирает. Я всё про коней примечаю.

– Он правду говорит, – подтвердил отец мальчишки. – Шибко коней любит, всё примечает. Коли сказал, признал коня, так и есть. А огнищанский жеребец, точно, приметный.

Гудиша с Млавой приступили с криком.

– Сейчас иди в Городню. Что хошь делай. За грудки бери огнищанина, в ноги падай, верни Заринку.

– Чего накинулись? – огрызнулся Желан. – А я куда собрался?

В вотчину отправился сам, сыновьям задал работу. Те горячились, рвались идти с отцом, но тот не позволил, поостерёгся молодой запальчивости, как бы беды себе не содеяли. До Дубравки доехал с Бореем, а там да Городни рукой подать.

3

Понуро, ссутулившись, стоял Желан у высокого крыльца боярского терема, мял задубевшими ладонями кукуль. Небо хмарилось, шумели осокори, но надвигающаяся непогода не занимала смерда. Усадьба жила своей жизнью. По двору сновали челядинцы, мельком взглядывали на очередного просителя, униженно дожидавшегося всемогого огнищанина, торопились по своим делам. На конюшне заржала лошадь, раздались громкие голоса. Порыв ветра закрутил клубком пыль, запорошил глаза. В хоромину Желана не пустили. Упросил челядинца позвать огнищанина. Тот долго не появлялся, потом крикнул издаля, – управитель занят, велел ждать, коль надобность есть.

Холодная сосущая тоска придушила думы, ничто не занимало несчастного отца. Боль рвала сердце. Одна мысль билась в голове – Заринка, Заринка. Попервоначалу схватил топор, бросился бежать со двора. Да куда бежать? Кого крушить? Шальная ярость сменилась вязким немощным оцепенением. Бездумно глядел Желан невидящим взглядом в землю. Время остановилось.

– Ну, чего тебе, смерд?

Желан, пребывая в душевной немоте, отстранился от внешнего мира, не приметил появление всесильного огнищанина. За левым плечом того высился звероподобный рядович Ляшко.

– Дочь верни, Олович, – шурша пересохшим языком, с натугой выдавил из себя Желан.

– Каку таку дочь? Чего несёшь-то? Почто свою дочь у меня ищешь?

– Заринку, – опять с натугой вымолвил Желан. – Твои люди увезли. У тебя она. Верни дочь, Олович, добром прошу.

– Веснуха тебя попутала, смерд! Ай у тебя видоки есть, кои видели, как твою дочь мои люди увезли? Может, имя тех татей скажешь? – с издёвкой цедил огнищанин.

– Имя тех татей не ведаю. А коня люди признали. С боярской конюшни жеребец. Без твоего ведома никто жеребца взять не мог. Верни дочь, Олович.

От вида наглых, ухмыляющихся рож, издевательского голоса, гнев закипел в груди, оцепенение исчезло. С решимостью поглядел в охальные глаза огнищанина.

– Верни дочь, Олович! В Киев пойду, к князю. Князь Землёй владеет, законы блюдёт. Строго спросит за татьбу.

– Ты, смерд, потише! Кому грозишь? – злобно рыкнул Ляшко.

Олович похлопал рядовича по груди, успокоил не ко времени разбушевавшегося пса. Надменно переспросил:

– К князю пойдёшь? А иди. Вот прямо сейчас и отправляйся. Князь тя защитит.

Ляшко захохотал, показывая крупные лошадиные зубы. Олович кривил губы, поигрывал концом пояска. Решимость покинула Желана. Да кто его допустит до князя? Да есть ли великому князю дело до дочери какого-то смерда, боярского закупа? Повалился Желан в ноги боярскому управителю, тянул руки, просил, запинаясь:

– Что хошь требуй, Огнищанин! В обели к тебе пойду на всю жизнь. Дочь верни!

– Нет у меня твоей дочери. Глядеть надобно было за девкой. Поди-кось со скоморохами увязалась, а ты у меня ищешь. Нет её у меня, последний раз говорю. Иди со двора. Сам не уйдёшь, вон, Ляшку велю, бока намнёт, ещё и собак спустит. Без порт домой вернёшься.

Верный пёс развеселился, залаял.

– Без порт, да с драным задом.

Олович пнул смерда сапогом в грудь, пошёл прочь. Ляшко не отстал от хозяина, превзошёл. Ударил ногой под дых раз, другой. Желан повалился набок. Переведя дух, встал, кособочась, поглядел вслед обидчикам, стоявшим у рубленой коморы. Если его тростиночка в лапища такому страхолюдину попалась, не вырваться ей было. Таких только медвежьей рогатиной возьмёшь. Ох, нехорошее люди про Ляшка с Талецом толкуют. Не они ли татьбу учинили?

Волоча ноги, побрёл Желан с боярского двора. Пройдя с полсотни шагов, услыхал окликавший его голос. К нему, размахивая нескладно руками, приближалась боярская раба в сером повое, исхлюстанной понёве. Рабу Желан видел в усадьбе, всё ходила, поглядывала, словно сказать чего хотела, да не насмеливалась.

– Постой, добрый человече. Дочерь свою ищешь? Нету её здесь. В Вышгород на усладу князю увезли.

– Ты почём знаешь?

– Слыхала ненароком, как Талец про то с Оловичем толковали. В возок бедолагу запихнули и в Вышгород умчали голубку твою. Талец и увёз. У князя ищи. Талец со своим дружком татьбу содеяли. Верно говорю.

– Почто про Талеца сказываешь, доглядаешь за ним? – спросил Желан, хоть и мутил гнев разум, а всё ж надо иметь верные вести, не облыжный извет.

– Давно за ним приглядываю, случай жду. Обида у меня на него, а заступиться некому. Помер наш кормилец, давно, дочка без него выросла. Теперь, вишь, и тебя обидел. Не стерпишь, и за меня поквитаешься. Надсмеялся над дочкой моей. Нехорошо надсмеялся. Говорил, полюбилась, поженимся. Сам потешился, обрюхатил да бросил, теперь насмехается и не глядит. Кто её с дитём возьмёт? Так и промается весь век, и от мира позор.

Ничего не ответил Желан несчастной рабе, побрёл по пыльной дороге. Пройдя версты три, остановился. Тянуло холодом, вверху погромыхивало. Запрокинув голову, прокричал Желан в чёрные клубящиеся тучи:

– Перун! Бог милостивый, могучий, справедливый! Накажи обидчиков моих! Никому зла не творил, по Прави жил, богов славил. Почто надо мной, над чадом моим тако сотворилось? Накажи обидчиков презлых! Князя-паскуду родией раздери!

Небо над головой раскололось. От оглушительных раскатов грома пригнулись придорожные ветлы. Рот свело судорогой.

«Серчает Перун-громовик на блудливого князя. У кого защиты хотел просить? И-эх!»

Громыханье укатилось на восход. Из чёрных туч низверглись тугие струи, исполосовали пыль, превратив её в вязкое месиво, кнутами прошлись по лицу, спине путника.

4

Ливень смочил, напитал влагой землю, ушёл на восход. Ветер взъерошил ветви на черёмухе, калине, усеял листьями двор, задрал солому на худосочной крыше. После прошлогоднего пожара избу отстроили, да накрыли наспех, кое-как. Всё текло, и изба, и одрины, и рига. Ладились перекрывать крыши, отстроить хлев. Каждый день на счету. Житовий уехал в лес, Голован тесал жердины дома, ждал отца.

Голопузый Млад водил лодии в лужах. Мать и бабушка неприкаянными бродили по двору. Брались за одно дело, не докончив, бросали, хватались за другое, глядели на калитку, выскакивали на улицу.

Появился отец в грязи по колено, видно, брёл, не разбирая дороги. Связанные лапти висели на плече. Глянул парень на отца, и сердце скрутило. Не видать бы сыну отца униженным и жалким. Голова была непокрытой, кукуль ветром сорвало, тот и не заметил. Мокрые волосы свисали косицами, усы поникли, промоченная одежда облепила тело. На лице – мука смертная. Тяжко видеть сыновьям отцовское унижение, несдобровать обидчикам.

Женщины бросились к Желану с немым вопросом на ликах. Тот оторвал глаза от земли, обвёл обеих тяжёлым взглядом.

– Нету Заринки. Увезли нашу девоньку в Вышгород, князю на пот еху.

Прижала Млава руки к сердцу, под коим носила доченьку, опустилась на землю на ослабевших ногах.

– Сгинула моя кровиночка. Чую, нет больше доченьки.

Схватилась за голову, завыла нутряным, звериным голосом. Гудиша впилась ногтями сыну в плечи.

– Откель узнал? Олович сказал?

– Олович сказал – нет Заринки в усадьбе, и знать ничего не знает, и не ведает. То раба боярская поведала. Подслушала разговор Оловича с Талецом. Талец Заринку увёз.

– Что ж ты им выи не поскручивал?

– Ага, скрутишь! Их только медвежьей рогатиной возьмёшь. Олович с Ляшком был, в ноги ему падал, просил Заринку вернуть. Они насмехались, ногами пинали. Олович грозился собаками затравить, коли сам со двора не уйду.

– Двое их было, двое на конях скакали. Один Талец, другой – непременно Ляшко, – Гудиша отпустила сына, подняла лик к небу. Горестный вопль устремился ввысь: – Перун всемогущий! Раздери их родией и вгони громом в землю. Их покарай и князя охального, что дочерей людий сильничает.

Голован тюкнул топором, жердина переломилась. Бросил и жердину, и топор, пошёл на Песчанку. В спину неслись всхлипывания бабушки:

– На вече иттить надобно. На Подол. Низовые уже жгли верхних за обиды. Только на вече защиту от князя найдёшь. Это что ж такое, девок красть да сильничать. Это что ж за князь у нас такой? Тако только степняки делают.

Слышался голос Любавы, жены Житовия, суетившейся около обеспамятовавшей свекрови. Отец горестно произнёс:

– Видоков верных нет. Кто без видоков судить станет.

Долго глядел Голован на вспучившуюся после ливня речушку, помутневшие струи, влекущие всякий прибрежный мусор. Набатным гулом наполняли отцовские слова: «Их только медвежьей рогатиной возьмёшь!» Ведь есть у них рогатина. Заточить надобно да насадить на крепкое древко, чтоб медвежью тушу Ляшка выдержало. Кровь кипела в жилах семнадцатилетнего парня. Нет, не стерпит ни надругательство над сестрой, ни отцовское унижение, ни материнское страдание.

Бегали огольцами на лесное озеро за раками. Рвал Заринке лилейные кувшинки. Обвивалась сестрица длинными стеблями, сама лилией оборачивалась. Нет теперь той лилии. Нелюди в грязь втоптали. Слёзы жгли зажмуренные веки. Мычал Голован, в рот кулаки совал, кусал до крови.

Порешит всю троицу: и Ляшка, и Оловича, и Талеца. До князя не добраться, гридни мечами посекут. Талец вёрткий, что вьюн, ухо востро держать надобно, да уж изловчится. Ляшку нельзя позволить ударить. Приложится разок – прибьёт. Звероподобен, да неповоротлив. Первым бить надобно и наверняка. Здрав зря с ним тогда на кулачки вышел. Погорячился, не выдержал перед Купавой похвальбы рядовича. Олович – мужик дебелый, бывалый. Да против рогатины не устоит, и ночка тёмная поможет. Что с того, что не по-честному? Как они, так и с ними. Измыслит всё и порешит. Новый год ни один не встретит. Житовию не скажет, сам всё сделает. У Житовия жена на сносях. Сам сделает, сам ответит. Хоть сгниёт потом в порубе, а отплатит обидчикам. Жив останется, Перун поможет, так и с князем поквитается. Жизнь всяко поворачивается.

Домой вернулся впотьмах, помог разгрузить телегу с мелколесьем. Молча переглянулись братья. Житовий вполголоса, чтоб отец не слыхал, спросил:

– Чего надумал? – Голован глянул исподлобья, бросил неопределённо:

– Надумал.

Житовий, зная наклонности младшего брата, предостерёг:

– Без меня не лезь!

– Да уж как выйдет.

– Сказал, не лезь один, – рассердился старшак.

Младший для виду согласился:

– Ладно. Дам знать, как время придёт.

Не задумывались боярские холуи, от надменности потерявшие разум: девки не былинками в поле растут. Наступил мимоходом, сломал и дальше пошёл напеваючи.

5

Не давалась Заринка. Не помогли распутнику ни улещевания, ни посулы, ни подарки дорогие. Похоть да гордыня необъятная заменили защитнику и владетелю земли Руськой разум и честь. Ему дочь смерда не уступает! Не привык к такому. Силой взял, заломал, истерзал девичье тело великий князь. Угомонился насильник, выскользнула Заринка из ложницы. Да куда бежать? Через гридню не проскочишь. В переходах стража стоит. Забилась в тёмный угол, затаилась. В голове плыло. То ли с ней наяву то было, то ли привиделось. Но нет, наяву случилось. Разум сам от себя прятался, да тело помнило. Одна мысль билась: «Ой, мамушка моя родненькая! Как жить мне теперь? Куда деваться?» В ложнице остались и перстни, и бусы, и платье из паволоков, и черевички красные. Ничего того не надобно Заринке. Жизнь остановилась для неё. В душе – стужа лютая да тоска смертная.

Сколько ни тянулась ночь, но и ей конец подошёл. Тишина нарушилась шагами, переходы помутнели, проступили стены, двери. Пробудились гридни, челядинцы засновали взад-вперёд. Крадучись, хоронясь за углами, выбралась Заринка наружу. Опять пришлось искать убежище. Ворота на запоре, через высокие земляные валы не перебраться, вокруг стража грозная. Забилась Заринка в кусты. Её искали. Князь пробудился, потребовал новую наложницу к себе. Настал день, открылись ворота. Шмыгнула Заринка из детинца в посадскую улицу. Как из города выбежала, не помнила. Окликали её, гнались, ни на миг не остановилась. Очнулась на высоченном берегу, огляделась. Далеко-далеко внизу, аж дух захватывает, несёт свои воды в Русское море Днепр-Славутич. Никогда не бывала Заринка на Днепре. Вот и полюбовалась! За рекой – степь с перелесками, рощами. Солнышко ясное поднимается. На этом – леса бескрайные, дубравы, луга цветущие, с птахами звонкими, зверями всякими: векшами рыжими, оленями пугливыми, зайцами смешливыми, метеликами яркими, кузнечиками прыгучими. Ничего того более не будет. Не для Заринки мир прекрасный, бескрайный. Вздохнула глубоко, взмахнула руками, словно крыльями. Чайкой взлетела в поднебесье. Принял Славутич в прохладную глыбь страдалицу, приласкал, приголубил, навеки успокоил. Но не сгинула Заринка бесследно, обернулась водяницей белотелой.

6

Ушла радость с Желанова двора. Поселились в нём печаль и уныние. Никто не встречал по утрам ясно солнышко звонкой песенкой, не смеялся шаловливо. Не слышалось в избе шуток да прибауток. Млава враз постарела на два десятка лет. Не знаючи, не скажешь, что Млад сын ей, а не внук. Самого Желана словно тяжкая хвороба настигла. Взгляд потускнел, уста сомкнулись, когда-никогда словцо сронят, чуб на глазах побелел. Тяжкие заботы с прошлой осени одолели. Взял у боярина и жито, и сено, и рало, и борону. Куда денешься, не помирать же. Хорошо, скотину успели вывести. Соседям сильнее досталось, корову пришлось прирезать. Влез в долги, как рассчитываться – неведомо. Огнищанин три шкуры спустит, а своё возьмёт. Что ж им, теперь и хлеба без мелицы не есть? А тут такое горе. Но жить-то надо, не один он. Хоть и крепко кручинился Желан, но жил, трудился, как обычно. Гудиша брюзжала пуще прежнего. Шептала беспрестанно неведомое, что – не разобрать. По вечерам ходила к потворнице. Млад и тот, глядя на взрослых, приуныл, не смеялся, не носился по двору с ребячьим гиканьем. Даже рождение внука не сделалось праздником. В иное бы время были бы рады-радёшеньки, устроили бы веселие на всё сельцо – у сына первенец родился.

Наверное, если бы дочь долго, тяжко болела, горе не было бы таким пронзительным. Ведь вот же тут была, задорная, смешливая, а сегодня уж нет её. И ничто беды не предвещало. Двоих дитяток во младенчестве схоронили Млава с Желаном, и тогда горевали, убивались, но всё ж не было такой безысходности. Да ведь как померла-то, страдалица. Поизгалялись, помучили перед смертью злые люди, никто не пожалел, не утешил.

* * *

Голована грызла совесть. Легко было поклясться, да трудно исполнить задуманное. Рогатина с заточенным лезвием, насаженная на крепкое двухаршинное древко, давно лежала в захоронке. Смерд в семнадцать лет – взрослый мужик. Лето настало, успевай поворачиваться, на все работы дня не хватало. Обидчики обретались за десяток вёрст. Как выследить, чтоб застать врасплох? Среди бела дня с рогатиной не попрёшь, живо обратают. О дальнейшей судьбе своей Голован не задумывался. Главное – расплатиться сполна. Пока заломают, скрутят, в поруб бросят, или прибьют тут же, надо успеть свершить кару. Потому и не устремлялся в Городню сломя голову. Дни тянулись за днями, выбраться из дому не было никакой возможности. Отец тут же спросит – куда? От снедавшей нудьги Голован исхудал, с лица спал, Родители жалели, убивается сын о сестрице, погодками были, в детстве – не разлей вода. Старший брат догадывался: затаился Голован, как лютый зверь в засаде, ждёт своего часа. Улучит момент, набросится на жертву. Знал, не на беззащитную лань охотится, на кровожадных волчар. Потому опасался, не сгубил бы себя брат.