Текст книги "Русские хроники 10 века"

Автор книги: Александр Коломийцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

В одном Ставк не прав. Ежели одним словом Русь в христианство обращать, до второго потопа не управиться. Где словом, а где и силой крестить будем. Теля, когда от матки отнимут и молоко с пальца дают сосать, и захлёбывается, и брыкается, иной раз так лбишком безрогим боднёт пестунью под коленку, та с ног валится. А потом ничего, привыкает. И с пальца сосёт, и само пьёт. Доглядать надо, попервах всё равно к материнскому вымени тянется. Так и Русь, побрыкается, поропщет, а примет новую веру – милей прежней станет.

Сперва князя и ближних крестить надобно. Крестить тайно, дабы людство не возроптало. Среди бояр и дружины слух пустить: кто хочет любым князю быть, креститься должен. Бояре да дружина старшая поразмыслят, примут новую веру. И бояре, и дружина, у коих вотчины, земли есть, норовят смердов в закупы, сироты обратить, а пашни их к рукам прибрать. Христианские боги, кои смирению людство учат, им ой как надобны.

В том, что сможет убедить племянника креститься, Добрыня не сомневался. Всё, что надумал, ему перескажет. Ещё и другим прельстить можно. По примеру Самуила-Симеона поставить в Киеве главного попа, как в Византии. Будет в Киеве главный поп, и царём объявить себя можно. А того Владимиру ох как хочется. Да дать Владимиру манускрипт, чтоб при нём был. Станет читать ли, нет, его дело. Люди увидят, припомнят: не спьяну князь новую веру принял, сперва обмыслил всё хорошенько, у христианских философов учился.

Хотя и своеволен сыновец, разумные речи слушает и следует им. До кун, паволок, злата не жаден. Знает: скупой правитель, что река в каменных берегах – ни самому напиться, ни коня напоить. Булгарскую дань решили на строительство городков по южному порубежью потратить. Нынешней же весной набирать охочих людей из вятичей, сиверцев, дреговичей да селить их на Стугне, Роси. На всё куны надобны.

Не всегда так бывает. Иной раз войдёт в голову какая нелепость, никаких доводов не слушает. Так приключилось два года назад с человечьей жертвой Перуну. Может, княжеское своевольство пользой откликнется? Время пройдёт, людство про Перуна вспомнит, как про Змия из Кощьного царства. А что человечьей крови пожелал вовсе не Перун, а князь, про то и не сведает никто.

Окрестится князь, окрестит опору свою – дружину и боярство, тогда и за всю Русь примутся.

Примет Русь христианскую веру, беспременно примет, побрыкается и примет. Всем по нраву придётся – сильным тем, что простое людство смирению, послушанию учит, сирым же – тем, что утешение даёт. А всем вместе – спасение обещает да вечное блаженство.

Часть 2
Канун

Кто не со мной, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает.

(Новый Завет)

Отсюда начало трём родам. И соединились они, и славны были. Отсюда идут древляне, кривичи и поляне, ибо первая дочь Богумира имела имя – Древа, а другая – Скрева, а третья – Полева.

Сыновья же Богумира имели имена – Сева, и младший – Рус. От них идут северяне и русы.

(Велесова книга)

Как закончился первый свет – смыло все грехи с Земли сырой, оживили мир ясный бог Дажьбог с легкокрылой Живой-Лебедью. Населили они тёмные леса, заселили они синие моря. В небеса запустили стаи певчих птиц, а зверей свирепых – в тёмные леса, и в моря китов, а в болота змей.

Утвердил Дажьбог в этом мире – Правь, отделил Дажьбог Явь от Нави. Стал он богом Прави и Нави.

(Песни птицы Гамаюн)

Глава 1

1

Пробуждался и покидал тёплую постель Олович рано, вместе с денницей. Ко всякому делу приставлен в боярской вотчине особый соглядатай. И всякий соглядатай ведал: стоит над ним ещё соглядатай, коему зубы не заговоришь, глаз не отведёшь. Во все мелочи огнищанин входил, всё недрёманным оком охватывал, ведал, на какие надобности истрачена каждая мера зерна, клок соломы, кем горшок каши съеден. Знали тиуны, дворские, ключники: за всякий недосмотр спрос учинится. А уж коли заприметит огнищанин захромавшую лошадь или ледащего, бездельничающего холопа, такая гроза грянет, будто сам златокудрый Перун-громовик небо сотрясает. Верил Олович своему оку, ушам не доверял. Уши одинаково слушают и правду, и обман. Потому и оставлял тёплую постель ранее ключников.

* * *

Сегодня с утра собрался управитель в поля. Настала пора сева. Ведал полевыми работами тиун Горюн. Да разве один тиун углядит за всем. Не досмотришь вовремя, станешь потом локти кусать, да поздно будет, не исправить, не поправить.

Держал себя Олович, аки боярин. Сам Брячислав наведывался в вотчину не часто, жил в Киеве. Летом, как поспевала ягода, наезжала боярыня с двумя толстощёкими дочерьми и малолетним сынком. Старший оставался в городе, служил князю в гриднях. Боярыня с чадами живала в Городне по два-три месяца. В хозяйственные дела не совалась. Кушала с детками парное молоко, сотовый мёд, ягодку-малинку со сметаной. Боярыня с дочерьми была заботой жены огнищанина, за сынком же дядька присматривал. Обучал дядька своего воспитанника ездить верхи и ратной науке. Для сего держали на конюшне двух меринов. Для дядьки буланого, для боярского челядо каурого, перешедшего десятилетний рубеж и ходившего преимущественно шагом, забывшего, что такое рысь. Для ратных же дел приставили трёх холопских мальцов, кои бились с боярским сыном на деревянных мечах, бегали за стрелами. Дядька учил строго, потому робичичи всё лето хаживали с синяками и кровоподтёками.

Приезжая в вотчину, боярин медами ставлеными, горячими, яствами услаждался, ловами тешился, но про хозяйство не забывал, требовал отчёта в самой малости. Челядинцы втихомолку хихикали: «Наш боярин всех мышей в вотчине наперечёт знает». Глупые, ленивые холопы. Олович за настырность и въедливость Брячислава уважал. Отчёт боярину огнищанин давал три-четыре раза в год. В остальное время был в Городне и князем, и боярином. Как тут гордыня не одолеет. От холопов и закупов требовал, чтоб скидывали перед ним кукули, как перед боярином. Выезжая со двора, сам лошадьми не правил, брал возничего. Для выездов выбрал трёхлетнего жеребца Игреньку, с необычной дымчатой гривой и хвостом, такой один на всю конюшню был. В возничие определил Талеца. Мало-помалу стал Талец правой рукой управителя. Уже и на Горюна с Жидятой поглядывал свысока, разговаривал с усмешкой, словно ведал за ними тайную вину и раздумывал, сказать, не сказать огнищанину. Роту держал крепко, был Оловичу верным псом. Связала рядовича с огнищанином крепкая верёвочка. А ну как прознают смерды, отчего Ольшанка выгорела, благодаря кому они из вольных смердов, дабы избегнуть голодной смерти, закупами сделались? Ляшко не сболтнёт, сам на себя клепать не станет. А огнищанин хитёр, коли что у них меж собой не сладится, может слушок пустить. Придётся тогда Талецу от гнева смердов бежать куда глаза глядят. Такое не прощается. Жилось ныне Талецу вольготно, от огнищанина перепадали и куски жирные, и пиво. Чёрной работы рядович давно не ведал и у ключницы Анеи тащить всё, что плохо лежит, перестал.

2

Запрячь пораньше Игренька Олович велел вечером. Утром, управившись по хозяйству, оттрапезничав, поехали. Телега катилась по полевой дороге, селище осталось позади. Талец обернулся к огнищанину.

– Мы ведь можем услужить киевскому князю. Князь боярину благодарен будет. Боярин тебя без награды не оставит. Хоть как, а наградит за княжью любовь.

Олович фыркнул. Талец всё утро порывался сказать нечто важное. Ещё вчера приступал с разговором, да с разговором особым, не для чужих ушей. Управителю всё недосуг было выслушать рядовича. То рала, лемехи, бороны осматривал, то с ключником в коморы с семенами ходил. Пока по селищу ехали, рядович молча ёрзал, не терпелось поведать задумку.

– Я как князю услужу? Лишнюю шкурку отдам? Так то боярин решает, не я. Или ты где сома небывалого заприметил, угостить князя желаешь? Дак тебе какая с того выгода? Тебя в княжий терем и на порог не пустят. Князь про тебя и знать-то не будет. Чего суетишься?

– Князь боярина полюбит, боярин тебя, а уж ты меня в обиде не оставишь. Вот мне и выгода, – Талец хохотнул, сверкнул глазами. – А то, может, и спросит князь – а кто меня распотешил? Да кожух крытый, крашеный подарит, или сапоги юфтевые.

– Ишь ты! Сапоги юфтевые ему подавай! В лыченицах походишь. В лыченицах-то сподручней. Ноге вольготней, не давит, не жмёт.

– Сподручней-то оно, конечно, сподручней, – хмыкнул рядович. – Да только ни князь, ни дружина, ни бояре в лыченицах не ходят. Да и гостей в лыченицах не видывал, разве только коробейников. Ну, то всё присказка. Дак мы чё, услужим князю нашему великому?

– Да ты толком-то говори, балабонишь, балабонишь, – Оловичу надоела бесцельная болтовня, в голосе его появились сердитые, нетерпеливые нотки. – Дело говори, коли начал.

– Дело, я мыслю, вот какое. Живёт в Ольшанке девка. Одно слово, не девка, а загляденье. Телом ладная, не доска, не квашня. Ликом пригожая, румяная, уста сладки, так бы и впился в них. И нравом бойкая, всё песни поёт да шутки шутит. Князю таки девки любы.

– Ты-то почём знаешь, каки девки князю любы?

– Знаю! – задиристо ответил Талец и, не рассчитав, стегнул коня под брюхо.

Игренька дёрнул головой, заржал, оскалился и понёсся вскачь. Олович повалился на спину, недовольно прикрикнул:

– Куда тя леший несёт?

Ему только девок для князя не хватало воровать. Эко же чего выдумал! Однако с чего бы такие задумки в голову его Талеца пришли? Знать, надоумил кто-то. Надоумил ближний князю человек, не иначе. Коли так, можно и поспособствовать, князь своими милостями не оставит.

– Погодь, погодь. Так ты с Мистишей столковался? Ну-ка признавайся, вёл с ним беседы?

Как управитель боярской вотчиной для всяких тёмных, тайных дел имел при себе пройдоху Талеца, так и киевский князь держал Мистишу. Кем был сей удалец, для Оловича оставалось загадкой. Не гридень, не боярин, а человек ближний князю. Сказывали, доводился Мистиша роднёй воеводе киевских князей Свенельду, вроде даже сыном тому приходился. Досконально сего Олович не ведал. Ни для ратных, ни для государственных дел талантов Мистиша не имел. Зато имелся у него особый талант: исполнять те желания и прихоти своего повелителя, кои огласке не подлежали. На масленицу наезжал боярин в вотчину, с ним и Мистиша прискакал. Спросить у боярина, по какой надобности сей удалец и по усадьбе, и по селищу шныряет, Олович сробел. Рассудил: коли привёз боярин с собой княжого человека, стало быть, имеется в том надобность. Потребуется – сам скажет, у него и своих забот, без Мистиши, хватает. Без спросу сунешься – того гляди отлает. Мистиша и на игрища хаживал, и с девками зубоскалил, и с парнями словцом перекидывался. И с Талецом столковались. Сразу видно, одного поля ягоды. Управителю же цели своего приезда княжий человек не раскрыл.

– Почто мне не сказывал? – продолжал брюзжать управитель, раздосадованный непочтительностью.

– Вот же сказал, – буркнул рядович.

– Средь бела дня не умыкнёшь, – рассуждал огнищанин, с налёту сообразивший, тайная услуга князю сулит хорошую выгоду, и по этой причине взявшийся устраивать тёмное дело, пускай даже никакого прибытку от сего дела не получит. Не всякая выгода кунами меряется. – В сю пору девки не хороводятся, весь день на работе, под приглядом. Умыкать надобно с игрищ меж сёл, чтоб сразу не приметили. Удобней на семик ли, на Ярилин день, или уж на Купалу. Ты приглядись сперва, чтоб промашки не вышло да не прознал никто. Да один не лезь, в подручники Ляшка возьми. Коней добрых подбери, чтоб ветром умчали. В таком деле можешь Игреньком попользоваться.

Олович задумался. Выкрасть девку не долго. Да что потом с ней делать, чтоб ни одна живая душа не проведала…

– Надобно какую комору выбрать, на день-другой девку спрятать. Придётся с Анеей перетолковать, чтоб приглядела. Всё измыслишь, мне скажешь. Я Мистише дам знать и боярину.

– Да кого её в Городне прятать? Лишние глаза да уши. Умыкнём, в возок и ходом в Вышгород.

– То верно, надобно так изладить, чтоб лишние глаза да уши не видали, не ведали.

На этом разговор закончился. Что господин его извёлся от желания снискать княжью милость, хитрый огнищанин давно понял. Сам боярин своим заветным стремлением с управителем не делился даже в сильном хмелю. Да у того уши воском не залеплены, глаза бельмами не закрыты, и на плечах не тыква произрастает. Кое-какой умишко под куколем прятался. Вотчиной Брячислава наделил Ярополк после гибели брата Ольга, он же и княжью десятину с окрестных весей поручил собирать. С приходом в Киев Владимира Брячислав держался тише воды, ниже травы. Опасался боярин, как бы новый великий князь вотчину не отобрал да не отдал милостнику из новгородцев или варягов. Братних бояр Владимир к себе не приближал. Обошлось. И Городня за Брячиславом осталась, и княжью десятину боярин по-прежнему собирал. Тронуть Брячислава Владимир не тронул, так ведь и к себе не приблизил. А кто боярина угодьями, ловами, пажитями наделит, как не князь? Старался Брячислав князю услужить, да пока без толку. Ещё и перед походом на Булгар сказался больным. Край надо было чем-то услужить князю. Потому участь Заринки не ведомо для неё решилась. Родилась, жила дева, расцветала весенним цветком. Для чего? Для княжьей милости боярину.

По обеим сторонам дороги раскинулись нивы. Упряжки из двух волов тянули тяжёлые рала с лемехами, за ратаями шли бабы с глызобойками, разбивали тяжёлые комья. Молодые, ещё не вошедшие в полную мужскую силу парни и отроки, кто верхами, кто ведя лошадь под уздцы, боронили. И уже позади всех шли степенные, седоусые мужики с висящими на плечах буравками. Мужики выверенными круговыми движениями сеяли жито. Над всеми кружились крикливые, надоедливые грачи. Талец остановил коня. Олович спрыгнул с телеги, побрёл по пахоте. Рядович остался при коне, с некоторой насмешливостью поглядывая на занятых чёрной работой смердов.

Над семьёй Желана нависла горючая беда. Никто из домочадцев того не ведал. Семья дружно занималась севом.

Глава 2

1

Предстоящее крещение досаждало тягостной докукой.

Почему так? Ветра нет, листок не шелохнётся. Всходит солнце, лучами своими изгоняет ночную темень. Небо чисто, необъятно, радостно. Но уходит денница, наступает день, небо теряет чистоту. То тут, то там невесть откуда на нём появляются облака. Иные белоснежны, словно лебеди, плывут величаво, павами. Другие же грязнят небо, солнце закрывают. Такой мрачной тучей на только что чистом небе в детстве было учение. Пока жил в Киеве, в иной день удавалось увильнуть от неприятной обязанности. В Киеве он был младшим княжичем. Мать жалела дитятю, отец большей частью отсутствовал. Всё изменилось, когда волею отца к нему был приставлен пестун, а из беззаботного малолетнего княжича он превратился в малолетнего же, но князя. Кириллице учил козлобородый рядец, ведавший в новгородском княжьем дворе всеми записями. Греческую грамоту втолковывал волхв, обросший волосами, как старый пень мхом. Малолетний, своевольный князь пробовал шугать и рядца, и волхва, да неволен был перед ними, словно робичич. И рядец, и волхв мало обращали внимание на капризы малолетнего князя, ибо и тот, и другой исполняли волю его строгого наставника. Боярин же поблажки никому не давал, и учителя не отпускали ученика, пока тот не исполнит урок. Приходилось, подавив непокорство, писать на вощёных дощечках, складывать из буквиц слова, значения коих не понимал. По сей день Владимир помнил вываливающееся из пальцев писало из рыбьей кости с волчьей головой на конце. На самого уя не действовали ни хныканье, ни крики. Пестун неколебимо стоял на своём: «Князь должен знать грамоту. Как мирный ряд с другими князьями уложишь, коли ни читать, ни писать не умеешь? Как дани, дружину свою сочтёшь? Тебя всякий обманет и насмехаться над тобою же станет. Учись, то твоя княжеская обязанность на сю пору». Подействовали наставления опекуна или, благодаря превращению нелепого набора слов в осмысленные фразы, скука сменилась занимательностью, отвращение к учению исчезло, хотя и завзятым книгочеем Владимир не стал. Не менее тяжким было учение и с самим Добрыней. Со стороны смотреть, чем не мальчишечья забава – махать деревянным мечом, стрелять из лука, скакать на коне. Но не забава то была, наука бранная. Давалась бранная наука с большими трудами. То локоть не так держит, то кисть, что меч сжимает, закостенела, то ветерок не учуял, когда стрелу с тетивы спускал, а то и вовсе с коня свалился. То была хоть и трудная, но потребная всякому князю наука. Добрыня же заставлял и коня обихаживать, и седлать, и скрести. Владимир огрызался: «На то у князя конюхи и доезжачие есть». Добрыня же поучал: «Комонь – первый друг витязя. Как знать будешь, хорошо ли за комонем глядят, коли не знаешь, как и что делать надобно? И конюхи, и доезжачие у князя имеются, да князь сам всё знать должен».

Сколько себя помнил, всё-то он что-то «должен». От этого «должен» лик как от оскомины косоротился.

Разумом Владимир понимал, с какого бока ни глянь, пришла пора Русь крестить. Они, русичи, торков, печенегов считают сыроядцами. А в странах, что на заход солнца лежат, за силу, за богатство Русь уважают, а самих русичей называют дикарями, что, возжегши костры, по ночам пляшут у безобразных, задымленных идолов. А он сам, значит, князёк этих дикарей. Живут в тех странах не полудикие степняки. У ляхов, германцев, франков – города. В городах домы, хоромины каменные. Людины всякими ремёслами владеют. Пока молится Русь идолам, не признают те страны русичей равными себе, а значит, и его великого князя равным своим князьям, маркграфам да королям. Изворотливые гости, что в чужеземные страны ходят, давно там, на чужбине, христианами себя называют.

Прирастает Русь землями. Надобен единый бог и для князя, и для дружины, и для всего людства. Христова вера в самый раз. Сирым да убогим утешение даст, людство терпению, покорливости князю научит, от веча отвратит. Пускай людины в церквы ходят да богу молятся, чем на торговищах горло драть.

Обо всём том не раз и не два с Добрыней говорили. И о том, что надобно правую греческую веру принимать, папёж же не пускать на Русь.

Всё понимал Владимир, со всем соглашался, а всё тянул. Словно в полуденный зной изнемог от жары, а к реке подошёл – и встал, никак не решится окунуться в прохладные струи.

Помнилась бабкина горенка с размалёванными досками, робкими огоньками у тех досок. Малому, ему казалось, в тёмных закутках той горенки притаилась всякая нечисть. Уйдёт бабка, оставит одного, вылезут злые домовые и банники из своих схоронок, набросятся на него и утащат в чёрную дыру под землю.

Он не смерд, не простой людин. Он – князь, вся жизнь на виду. Принять Христову веру – жизнь менять. Без того не обойтись, всё людство на него смотрит. Придётся в церкви ходить, попов слушать, молиться. Нудь-то какая! В руськой вере два постных дня в седмице – середний и пятый. Христиане же месяцами постятся. Это как же можно без хмельного, без веселия месяц на репе да на капусте прожить? И самому тягостно, и дружина возропщет. Если необходимость соблюдать посты тяготила, то неукоснительное единобрачие, принятое в христианстве, нисколько не смущало Владимира. Нешто только с венчанной женой можно сходиться? Царьградские басилевсы уж как веру блюдут, а кроме венчанных супруг жён для блуда содержат. Все знают про то, блудливые жёны не прячутся, не скрываются. Иные великую силу при дворе басилевса обретают.

2

После Ярилиного дня Владимир решился. Для крещения выбрали Огнеяров городок, подале от Киева. Поразмыслив в десятый раз, креститься в Киеве всё же поостереглись. Опасались волхвов, кои могут поднять людий на бунт против князя, что дидовскую веру меняет. Рассудили: как окрестится, придётся смириться, сделанного не воротишь. Княгиня Ольга тоже не в Киеве крестилась, жена она была не глупая.

Для подготовки предстоящего действа по совету Ставка призвали на княжий двор попа Варфоломея, грека. Был грек весьма учён. И от учёности своей впал в ересь, давно осуждённую отцами церкви. Веровал отец Варфоломей, что Дух Святый исходит и от Отца, и от Сына Божия, ибо они единосущи. Из-за отклонений в вере принуждён был отец Варфоломей покинуть Царьград, ибо Дух Святый исходит только от Отца. По сей же причине был не в ладах и с киевским священством. Добрыне же и Владимиру было всё едино, кто испускает дух святый – Отец, Сын или оба вместе. Грек принёс с собой святцы с мужескими именами, ибо не всякое имя можно принять, а лишь то, что на сей месяц в святцах записано.

Прочитав святцы, новообращаемый ухмыльнулся, глаза заблестели. Выбрал Владимир имя Василий, что по-гречески означает «царственный». То же имя и нынешний басилевс носил, старший из порфироносных братьев. На следующий день в безымянный городок на Стугне отправили мастеров, кои в седмицу сложили церковку.

* * *

Крестились вчетвером. Сам великий князь, Добрыня и двое из ближних – Позвизд и Ждберн. Церковка была махонькой, выглядела бедно, словно изба смерда. Запах свежеструганной сосны забивал все иные запахи, брёвна сочились живицей. Творить обряд отцу Варфоломею помогал Ставк. Бывшего волхва по-новому звали Феофил, но новое имя не прижилось, даже поп кликал помощника старым именем. За неимением настоящей купели для очищения водой приспособили бочку для засолки огурцов. Владимир и Позвизд очистились от грехов благополучно. Дебелый Добрыня так плюхнулся туловом – половина воды из бочки выплеснулась. Пришлось доливать бочку и заново освящать воду. Длинному же Ждберну никак не удавалось погрузить в воду голову. Поп, дабы помочь новообращаемому, положил тому на затылок мясистую пятерню и так пригнул голову, едва выю не свернул варягу.

После свершения таинства новообращённый Василий долго беседовал с отцом Варфоломеем об обрядах, церковных порядках, иерархии.

– Ишь ты, – дивился великий князь. – У вас как в дружине. Десятинники – попы, сотники – епископы, тысяцкие – митрополиты, воевода – патриарх.

– И как в дружине высший начальник назначает низших, так и в церкви в сан может возводить епископ, но не простой поп, – добавил честной отец. – Потому, княже, надобно тебе призывать на Русь не только попов, но и епископов. Но не зови епископов из Константинополя, ибо корысть у них – подвести Русь под власть басилевса.

Искренне ли пёкся поп о Руси, либо опасался за свою участь, как бы не предстать перед патриаршим судом за ересь, осталось неведомо, но слова его Владимир запомнил.

Сетовал отец Варфоломей на скудости церквей руських, отсутствие необходимой утвари, икон. Самые необходимые для крещения предметы возит с собой, иначе не знал бы, как и крестить. Владимир пожертвовал на устройство церкви 20 ногат. Обещал приказать воеводе Огнеяру отделять отцу Варфоломею десятую часть от доходов.

* * *

На следующий день Владимир объявил: даёт городку имя – Василев. По сему случаю пили меды, устроили веселие. На пир был зван и отец Варфоломей. Проповедями поп не досаждал, не уставал поднимать заздравные чаши за новообращённого раба божья Василия. Дружинникам поп понравился. Жителям по велению князя выставили пиво. Огнеяровы медуши после крещения великого князя изрядно оскудели.

А ещё через день после бесед отца Варфоломея крестились два десятка сметливых кметов из Василевской дружины. Такое крещение было отступлением от церковных правил. Крещаемые перед таинством не постились, не ознакомились с верой, даже крестное знамение едва творить научились. Отец Варфоломей был практичный, понимал: железо ковать надо, пока горячо. Боле увещеваний христианского попа, пугавшего адскими муками и прельщавшего спасением и вечной жизнью, на сие действо подтолкнуло кметов вразумление Добрыни – князь крестился, а вы что же? Нешто князя дурней себя считаете? Ай не хотите князю любыми быть? Уловлению человеков немало способствовало и участие грека в хмельном веселии. Вся дружина воочию уверилась: поп – свой человек.

Кметов отец Варфоломей крестил в Стугне. Воевода же Огнеяр креститься наотрез отказался. Великий князь на то разгневался, хотел лишить Огнеяра воеводства. Добрыня урезонил разбушевавшегося сыновца.

– Пускай идолов деревянных славит, коли охота. Ему в геенне огненной гореть, не тебе. Служит-то верно. Добре служит, чего ещё надобно? Вот коли станет принуждать кметов держаться старой веры, тогда накажешь.

* * *

Детинец с городницами Владимир осматривал с сотником. По чину показывать город великому князю должен был воевода. Но воевода ушёл с Добрыней. Тот после беглого осмотра накануне рассудил: Огнеяр держит город в порядке, ходить с ним по городницам – лишнее. У верхнего воеводы были другие заботы, поважней. Хитрый Добрыня так подвёл, словно князь сам сотников позвал, а градскому воеводе наказал совет с Добрыней держать. Владимир всё равно увидел обиду для себя и потому злился. Словно махонькая колючка впилась под кожу, и вроде не чуять её, и не видно, а повернёшься – и саднит, и коле т.

Заботили верхнего воеводу корма дружине, которой хлеб пополам с мелицей не подашь. Жито, всякий овощ, крупы в Василев завозили из княжих сёл. Какую-то часть жита должны производить на месте, но уж слишком малой эта часть выходила. Прошлый год выдался засушливым, но и в этом году, хотя дождей выпало достаточно, по словам Огнеяра, обильного урожая не предвиделось. Вот это и заботило верхнего воеводу. Житница новых городков должна находиться здесь.

Ведал Добрыня всякие ухищрения в бранном деле, знал толк в оружии, в комонях. Песенником да гусельником слыл изрядным, книги греческие читал, а вот как растят хлеб, досконально не знал. Не любил воевода полагаться на чьи-либо слова, жить чужим умом. Ежели выходила какая забота, сам в ней разбирался. Потому взял с собой городского воеводу и отправился к тем, кто хлеб растит.

Если детинец был возведён и готов держать оборону, посады ещё отстраивались. Как и замысливали, вокруг города, включая посады, насыпали вал, копали ров. Добрыня не стал глядеть на землекопов, велел вести себя в посад смердов. Город огораживали с запасом. Сейчас свободное пространство выглядело сельским выгоном, на котором паслись телята, окружённые выводками поросят, рылись в земле свиньи, щипали траву гуси. Здесь тоже кипела работа – дроводели обтёсывали брёвна, ставили избы.

Миновав новостройки, попали в улицу, с одринами, хлевами. В одном из дворов чернобородый короткошеий людин босой, одетый в холстяные порты и рубаху, тесал оглоблю. Огнеяр по-хозяйски отворил калитку, вошёл во двор. Залаяла собака, мужик поднял голову, нахмурившись, посмотрел на подходивших бояр. Остервенело тюкнув ещё пару раз по оглобле, воткнул с размаху топор в колоду, сняв кукуль, утёр вспотевший лоб. Непонятно было, перед боярами голову обнажил, или чтоб лоб утереть, кукуль снял. Добрыня, не обращая внимания на неприветливость хозяина, зычно поздоровался:

– Здрав будь!

– И вы будьте здравы, – ответствовал тот и водрузил кукуль на предназначенное ему место.

– Зовут-то как? – начал разговор Добрыня.

– Меня-то? Гавраном с малолетства кличут.

– И правда, Гавран, – Добрыня хмыкнул, оглядывая людина. – Почто хмурый, гостей не привечаешь?

– Работаю… – неопределённо ответил смерд, продолжая стоять, словно старался показать всем своим видом – не до гостей ему.

– Скажи мне, Гавран, какой урожай нынче ожидаешь? Сам себя прокормишь?

Ни обстоятельства, ни время не располагали заводить разговор издалека, и Добрыня приступил сразу к сути. Смерд сел на колоду, помотал головой. Цель прихода бояр стала ясна.

– Что положено, всё отдам. Сами хлеб с мелицей ясти будем, а дружину, князя прокормим.

– Ну-ну-ну! – хохотнул Добрыня, хлопнул смерда по плечу, уселся рядом. – Ты уж не прибедняйся! Князя прокормим! Прямо задавил вас князь данями. Первые три года платить вам по 20 резан с дыма. Так, нет ли?

– Так, так, – ворчливо ответил смерд. Повернул голову, видя, что верхний киевский боярин шутлив, склонен вести разговор, а не гневаться, ухмыльнулся. – Сам понимаешь, смерд на мыто должон жалиться.

– Так почто ж хлеб с мелицей собрался ясти? Дождей ныне хватало, земли вволю. Почто ж жита мало?

– Чем её пахать, землю-то? Сохой ли, ралом? Дак наральников и тех нету, – смерд сплюнул, засопел.

– А чем надо? – Добрыня не отставал, добираясь до сути, не опасаясь потерять достоинство перед смердом, выказывая незнание простых, обыденных для того истин. Не до пустого достоинства было, дело не ладилось.

Гавран посмотрел подозрительно на собеседника – смеётся тот, что ли, или вправду не знает? Похоже, вправду не знал. Да откуда боярину знать, как хлеб растят, у него другое на уме. Хлеб смерды принесут.

– Сохой да ралом гарь пашут, можно и старые, паханые земли пахать. Лес подсекают, выжигают, вот роздерть сохой и подымают. В лесах без сохи не обойтись, там она и нужна. Так на подсеке земля два-три года урожай даёт, и всё, худородной становится, отдыхать оставляют. Опять лес валить надо, выжигать. Сам подумай, сколько работы, – Добрыня кивнул, уж это-то он знал. – Здесь земли вволю, – Гавран махнул десницей на вал. – Дак чем её взять? Земля тут хорошая, тяжёлая. Дак её надо либо плугом, либо ралом с лемехом подымать. Ещё и чересла нужны, тоже из железа делают, не из сучка елового. И где их взять? Может, ты подаришь? У вас с князем кун много, вона как с дружиной пируете.

Огнеяр хмыкнул, но не стал одёргивать злого на язык смерда.

– Князя оставь, не твоего ума дело. Про пахоту сказывай.

Гавран поднялся с колоды, взял две щепы покрупней, принялся объяснять про пахоту, втыкая щепы в землю. Добрыня присел на корточки, запустил пальцы в бороду, скрёб подбородок, вникал.

Отбросив щепы, Гавран выпрямился, посмотрел насмешливо на ученика.

– Что, боярин, понял, как хлебушко-то растят? – с иронией продолжал: – Весной на Рось кривичи подались. Глядел я на них. Сохи и те без сошников, на костре обожжены. И кого они имя напашут?

– Почто ж вы сами-то плуги да лемеха не делаете? Корчиницы, что ль, нету, – воскликнул Добрыня в сердцах.

Смерд кивнул на тысяцкого.

– С ним сделаешь, как же. Воронка своего и то кое-как подковал. Не подступиться к корчинице. Ковачу тысяцкий приказы даёт.

– Корчиница одна на весь город, – объяснения Огнеяр давал хмуро. – Руды до сих пор не нашли. Сам понимаешь, перво-наперво дружину надобно обслужить.

Воевода сердился на самого себя за неустройство, хотя вины его в том не было.

– Почто ж вторую корчиницу не устроишь? Ковача не найдёшь?

– Я ж говорю, руду никак не найдём. Какой прок от второй корчиницы? Криц из Киева не навозишься, – Огнеяр взгляд не отводил, глядел прямо, то Добрыне было любо. – Переселенцам всё, что для хлебопашества надобно, в Киеве давать надо – и плуги, и лемехи, и серпы, и косы, и топоры. Да добрых бы рудознатцев подыскать. Есть тут руда, озёр, болот хватает.