Текст книги "Исход. Экскурсия в мегаполис (журнальный вариант, издание "Шестое чувство")"

Автор книги: Александр Нотин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Августовский день набирал ход. От утреннего зябкого тумана не осталось и следа. Летнее солнце, выглянув из-за кудрявых облаков, отогрело землю. Прихожане спешили по домам, чтобы отдать остаток единственного выходного дня приятным домашним хлопотам: обедам и баням, а под занавес – непременным посиделкам во дворе общинного клуба, с песнями, плясками, двухведерным медным самоваром – гордостью Казачьего Дюка, самосадом и обязательной, по кругу, чаркой «первача». День обещал быть спокойным – а что могло быть важнее покоя после пережитого кошмара Исхода? Тревога и страх, разумеется, никуда не делись. Они давно уже стали неотъемлемой частью жизни села: в окрестностях нет-нет да и появлялись мародеры, уводили скот, нападали на дальние хутора и заимки, грабили обозы. Община отвечала жестко и быстро: где – силами собственного ополчения, а где – с помощью мобильных отрядов Армии обороны. Справлялись… и были всегда начеку. Опасность таилась повсюду, ею дышал каждый куст, овраг, косогор, но в этот светлый день об этом как-то не думалось, и все торопились насытиться умиротворяющей негой уходящего лета.

– Здорова будь, Степанна! С причастьицем тебя! – Тощий, нескладный мужичонка, в кепке и помятом тесноватом пиджачке, жеваных брюках и тапках на босу ногу окликнул наших попутчиц, окончательно возвращая их к действительности. Судя по неверной походке, он уже с утра успел «заправиться» и теперь ловко, как ему казалось, смещался влево, уступая дорогу «дамам». Галантность его, впрочем, осталась без внимания. Старуху не зря на селе за глаза величали «грозной». Мгновенно оценив ситуацию, она скалой двинулась на незадачливого кавалера.

– Тьфу, Гришка, окаянный! С утра уже навеселе!

– Ну и что с того, тебе-то какая печаль?

– А то, что здоровье свое гробишь и грех на душу берешь. Меры не знаешь, смотри у меня! Ишь, за старое взялся: чуть не каждый день от тебя разит. Как тебя еще только лошади такого терпят? Ребятишек бы своих пожалел, непутевый, да и внучку мою: приятно ей сейчас на тебя любоваться? И где вы, интересно, спиртное по утрам берете?

Баба Даша продолжала напирать на несчастного Гришку, требуя от него немедленного ответа. Вопрос-то был не праздный: самогон в деревне, если и гнали, то только для медицинских надобностей и календарных праздников, в домах заниматься этим строго запрещалось Уставом общины. Между тем Гришка был очевидно и вызывающе нетрезв, притом в неурочное время. Дело требовало разъяснения.

– Ладно тебе, Степанна, ну, в-выпил, с кем не б-бывает. Чего пристала? – Со страху Гришка начал заикаться и отступать к калитке своего дома – благо та была рядом. Но зоркая старуха разгадала его нехитрый маневр и, ухватив за рукав пиджака, повторила вопрос: «Откуда?».

Вмиг протрезвев и поняв, что дальнейшие переговоры с «дурной бабой» до добра не доведут, Гришка признался, что водкой его давеча и нынче утром угостили городские туристы – симпатичные ребята, человек шесть-семь, расположившиеся в палатках за балкой возле старого полигона. Откуда они и что делают в здешних глухих местах, конюх не знал. Ни охотничьих ружей, ни рыболовных снастей при них не было. Интересовались незнакомцы, по словам конюха, в основном полигоном и Казачьим Дюком: почему так названо село, сколько живет народа, много ли молодежи? Угощали настоящей водкой – по мнению Гришки, одно это снимало с него всякую вину – как устоять? Тем не менее, перспектива вечернего объяснения с сельским старшиной ему явно была не по душе, потому и последовала от него к уважаемой Степанне «личная» просьба замять это пустое дельце «для ясности».

Провожая незадачливого кавалера долгим задумчивым взглядом, баба Даша твердо решила сегодня же поговорить с главой сельсовета Ушаковым и о конюхе, и об этих странных туристах, которые готовы были транжирить дефицитную по нынешним временам водку на простых конюхов. «Чего это им понадобилось на полигоне и почему ни разу не показались в Казачьем Дюке?.. Вот и выпивку мужикам подносят. Не к добру это!» – Баба Даша скорбно поджала губы, нахмурилась, дернула за рукав заглядевшуюся на стайку воробьев Лизу и засеменила к дому.

Война пьянству, этой затяжной русской беде, была объявлена в Казачьем Дюке года два назад. Коренные реформы начались после присоединения глухого умирающего села к Псковско-Великолукскому укрепрайону. Решение о вступлении в православное общинное содружество принималось всем сходом – «за» голосовали даже не совсем понимавшие, что их ожидает, местные алкаши. Из «Подсолнухов» несколько раз приезжали «группы развития», обходили село, изучали состояние хозяйства (вернее, того, что от него осталось), так и сяк прикидывали объемы восстановительных работ и целесообразность присоединения Дюка к центральной усадьбе. Населению разъяснялись условия предстоящего объединения, устав общины, который всем, кроме малых детей, надлежало подписать лично, евангельские правила новой жизни.

Главное внимание уделено было возрождению традиционной веры. Неверов, бытовых атеистов среди жителей Казачьего Дюка, почитай, и не осталось. Слишком много люди вынесли и выстрадали, чтобы искать заступничества у кого-нибудь, кроме самых близких и Бога. Страдания – лучшая повитуха веры. Но и вера эта – начальная, интуитивная, наивная – у большинства была еще не глубока. Сельский храм, разоренный почти сто лет тому назад, стоял недостроенный: перекрыть его – перекрыли, даже отштукатурили наспех, но отопления провести не успели. Так и служил отец Артемий в одном-единственном приделе, под треск (а иногда и дым) старенькой чугунной печурки. Он не жаловался, наоборот, в проповедях частенько вспоминал духоносные времена древней катакомбной Церкви и подвиги ранних христиан Христа ради. «В пустыньке моей на задворках и служится как-то иначе, – говаривал он, – тут по бедности легче дышится и Духа Святого больше».

На первом же заседании вновь избранного сельского совета во главе с единственным в Дюке трезвым мужиком Ушаковым Иваном Демидовичем было решено приступить к реконструкции храма, создать приходскую воскресную школу и курсы катехизаторов, открыть «инкубатор» для беженцев и местных алкашей. Под страхом штрафных работ и последующего отлучения от общины (что в лихие годы Исхода было равносильно смерти) запрещалось самогоноварение и распространение спиртного во всех видах и формах. Это означало не введение сухого закона, а установление общественно-приемлемой нормы, времени и мест пития. В сельском клубе и по домам развернулась широкая антиалкогольная разъяснительная работа, которую, по своим методикам, вели прибывшие из «Подсолнухов» священники и православная молодежь. Мало кто тогда верил в эту затею, но время показало обратное. Живое слово о Боге как воздух было нужно людям. Им нужны были надежда, защита, смысл и цель. Прямая проповедь, обращенная к сердцу, проникнутая духом новизны, духом первопроходцев, помогла многим открыть для себя новое понимание веры Христовой для человека: не внешне-формальное исполнение чинов и догматов, а трепетное, покаянное очищение собственной души от коросты греха, взращивание в себе смирения и любви, и через духовный труд – принятие в себя Бога Живого. Не на словах – на деле подтверждалась правота Святых Отцов: русские люди первую мысль, первую силу всегда отдают Богу и мало думают о земном. Однако наряду с этим, чем безбожнее власть и навязываемая народу общественная среда, тем сильнее среди него распространяется «протестное» пьянство, тем беззащитнее делается народ перед бесовским искушением зеленого змия. Проблема эта на Руси существовала всегда (или почти всегда) не потому, что русский человек якобы генетически зависим от алкоголя, а потому, что на всем протяжении ухабистой русской истории в стране почти не было политической власти, которая бы не противопоставляла себя христианской Истине или не «заигрывала» с Ней, подчас в весьма изощренных формах.

Правильное, умное приобщение даже закоренелых пьяниц к вере (вкупе, конечно, с рядом медицинских, ограничительных и контрольных мер) дало уже в первый год существования в Казачьем Дюке молодой православной общины поразительные результаты: десятками люди пробуждались к активной и здоровой жизни. Труд, духовное борение и молитва возвращали их в строй.

За тот год многое изменилось: засветились лица людей, застучали топоры, запели пилы, на всех участках развернулись восстановительные работы. Словно где-то начал работать невидимый реактор и свежая кровь влилась в остывшие жилы Казачьего Дюка. В ответ он встрепенулся, оторвался от векового сна, и древняя память, древний дух, сохранившиеся в нем, вопреки всем невзгодам и бурям, начали оживать, творя забытые формы.

Когда-то, больше века назад, это было сильное и богатое – даже по меркам царской России – село с развитой хозяйственной инфраструктурой полного цикла. Старожилы – сверстники бабы Даши – от своих отцов и дедов слышали, что в той, почти уже забытой мифической деревне были несколько действующих мельниц и пекарен, собственное кузнечное и кожевенное производство, маслобойня. Процветали ремесла и бортничество. Разбитый на делянки общинный лес был чист и ухожен: каждая ветка подбиралась и шла на дрова.

Большевистское раскулачивание до основания разрушило этот уникальный природно-экономический комплекс. Крепкие хозяева сгинули: кто в лагерях и ссылках, а кто, как Лизин прапрадед, бывший мельник Тарас Иванович, – в смертном запое, при собственной мельнице, «добровольно» переданной им на разорение колхозной голытьбе. Эйфория тридцатых, когда комиссары в кожанках нашли в лице деревенских «щукарей»-бездельников верных попутчиков в «светлое завтра» и помощников в деле «экспроприации экспроприаторов», быстро сошла на нет. К исходу красного террора деревня лишилась многодетного крестьянина-труженика, передававшего по наследству – от отца к сыну – не только знания и навыки тяжкого сельского труда, но и любовь к родной земле, веру, традиции, обряды, приметы, песни, неписаные законы общинной жизни – словом, все то, что именовалось вековым укладом и на чем столетиями держалась русская земля. В прах рассыпались и земная, и духовная оси крестьянской империи. И очень скоро «новые хозяева» убедились, что в беспамятстве срубили сук, на котором собирались сидеть, верша судьбами мира. Россия без Бога, без деревни обратилась в тело без души: с виду живое, а жизни-то, каковой является Дух Божий, в нем нет. Человек тоже сначала умирает не телом: его сердце и после смерти много дней еще сохраняет жизнеспособность. Человек сначала исходит душой, духом, вселяемым и призываемым из него Предвечным Творцом всего сущего. Это и есть смерть.

«Щукари» не могли (да по правде говоря, никому и не обещали) взять на себя роль замученных и расстрелянных сельских тружеников. Наспех, без ума и души сколоченные колхозы начали деградировать, не успев даже толком организоваться. Нехватка рабочей силы восполнена была инородным, в основном безразличным к судьбам русской деревни элементом: злоба, зависть и взаимное отчуждение очень скоро пришли на смену доверию, состраданию и общинной взаимовыручке. Никогда не запиравшиеся входные двери (в отсутствие хозяев они обычно просто подпирались снаружи) ощетинились могучими замками, окна – решетками. Лес превратился в помойку, а в обожаемую детворой запруду потекли ручьи навоза из близлежащего коровника. Деревня начала гибнуть, скудея людьми, порядком и трудом.

– Ба, а что это за култышки такие торчат возле старого склада? – Лиза дернула Степановну за подол и рукой указала на странную конструкцию, напоминавшую огромные, расположенные уступами деревянные тазы разного диаметра.

– Это не култышки, глупая, а такие специальные дубовые емкости, установленные каскадом – одна над другой. Их заполняла проточная ключевая вода. Нижняя емкость глубиной была около метра, а диаметром больше пяти.

– А зачем они нужны?

– Всей деревней зимой и летом в них хранили масло, молоко, сметану, вообще все, что портилось. Холодильников тогда еще не было… А сейчас бы они ой как пригодились!.

Лиза видела, что баба Даша не в себе: может, устала от долгой службы, а может, ее расстроил непутевый Гришка. Удивительная все-таки штука – жизнь. Когда-то ведь и она была молодой, как Лиза, бегала с крынками молока к этим дубовым бочкам, купалась в запруде, ходила за коровой… И на нее покрикивала ее бабушка.

Девочка снизу вверх осторожно глянула на свою спутницу. Вообще-то она недолюбливала прабабку за крутой нрав, излишнюю, как она считала, требовательность и строгость «к детям», но сейчас, подумав о прошлом и о том, как безжалостно оно ко всем людям, а значит, и к ней, она вдруг ощутила щемящую жалость к бабе Даше и… к себе. В душе возник какой-то озноб – будто невзначай она притронулась к чему-то таинственному, недозволенному и опасному.

Приблизившись к дому, они услышали гулкий стук топора. Это отчим с утра упражнялся с огромной, столетней, в три обхвата ветлой, стоявшей перед их крыльцом. Который уже месяц каждое утро он подступался к дереву-исполину, высекая на нем глубокий круговой заруб, чтобы добраться до сердцевины. Заруб становился все больше, сердцевина – все тоньше, но ветла стояла, как влитая. Бабка злилась на отчима, опасаясь, что дерево однажды рухнет на дом и кого-нибудь, не дай Бог, придавит, но отчим был неумолим: срубить упрямую ветлу стало для него идеей фикс.

Лизу совершенно не задевали эти взрослые споры и заботы. Тем более, если дело касалось отчима, которого она так до конца и не признала. Он прибился к ним через полтора года после смерти отца. Высокий, гладкий, «самовлюбленный нарцисс», – так про себя определила его Лиза, – Роман служил охранником в том же Одинцовском банке, где уборщицей вечерами подрабатывала ее мать. Любил выпить и приврать, в подпитии частенько поднимал руку на свою «гражданскую половину». Однажды попытался точно так же «повоспитывать» и Лизу, но та, прошедшая к своим тринадцати годам лихую школу красногорских дворов, молча схватила со стола широкий кухонный нож и тихо произнесла: «Отстань, убью. Тронешь еще мать пальцем – ночью зарежу. И ничего мне не будет – я несовершеннолетняя». Нож в тоненькой руке Лизы тускло поблескивал, вскинутое лицо ее было перемазано слезами и тушью, но стальные серые глаза девочки были столь серьезны и решительны, что отчим счел за лучшее не испытывать судьбу. Рукоприкладство с того дня в их доме прекратилось, а между отчимом и падчерицей установились классические отношения «ни войны, ни мира», сохранявшиеся до сих пор. К чести Романа, он не бросил Лизу после того злосчастного дня, когда Алена, ее мать, уехала в центр Москвы на поиски очередного приработка и не вернулась. Поиски тогда ни к чему не привели, да и как искать в самом пекле смуты, если пылали кварталы, людей ежедневно убивали тысячами, а власти существовали только в теории.

Когда волнения вплотную подступили к Красногорску, отчим молча покидал в тюк самое необходимое, жестом велел Лизе набрать в дорогу питьевой воды и чего было из съестного. Все это разместилось в багажнике его старенького «форда» вместе с канистрами чудом добытого бензина. Так начались их мытарства по разбитым тверским дорогам, ночевки в лесах и на окраинах сгоревших деревень, стычки с такими же, как и они сами, беженцами, бегство от бандитов и мародеров. В конце концов топливо иссякло, и «форд» пришлось бросить где-то километрах в ста от цели. Оставшуюся часть пути до Казачьего Дюка добирались пешком – по-партизански. Однако Лизе невзгоды «путешествия» пошли даже на пользу: с нее как рукой сняло накипь городской кичливости и капризности, из-под этой маски скоро явились подлинные черты ее характера – отвага, прямота и… упертость.

* * *

…Старенький, покосившийся дом бабы Даши укрылся в низине на самом конце села, дальше овраг, речка с запрудой и полуразрушенный скотный двор, откуда его нынешние обитатели – крысы периодически совершали дерзкие набеги на старухины припасы. Оборону от наглых интервентов держали три кошки – в это утро, как обычно, они сидели у крыльца и ждали возвращения хозяйки из церкви в предвкушении утреннего угощения. Лиза хотела погладить одну, но старуха остановила ее строгим жестом. «Вы что думаете, – обратилась она с речью к своей «гвардии», – я и дальше буду терпеть это безобразие? Кормлю вас, бездельниц, пою, и что толку? Крысы ночью в погребе опять хозяйничали: прогрызли крышки в банках, яйца побили. Если так и дальше пойдет, скоро они по зале пешком гулять будут! В общем, так: козьего молока сегодня вам не будет, и не просите!»

На протяжении всей этой гневной тирады кошки сидели смирно, понурив головы и лишь изредка поводя ушами в ответ на наиболее тяжкие обвинения в свой адрес. Вину свою, это было видно, они признавали. Лизе даже показалось – они поняли все до последнего слова. Самым же удивительным было поведение бабы Даши: она тоже отнюдь не притворялась, взывая к кошкам, как к людям. Между участниками этого действа существовало реальное, хотя и почти мистическое, взаимопонимание, установившееся, вероятно, за долгие годы совместного затворнического проживания. Кстати, Лиза заранее знала, чем все в итоге кончится: завтра утром вдоль дорожки будут аккуратно выложены три-четыре задушенные крысы и с десяток мышей; кошки рассядутся здесь же и с чувством выполненного долга будут ждать заслуженной награды в виде миски сытного парного молока. Так случалось на памяти Лизы не один раз, и ни разу не было по-другому.

Девушка вошла в дом. Волшебство утренней литургии понемногу таяло под спудом обычных дневных забот. Но день только начинался, и он таил в себе неизвестность…

* * *

Поплавок еле заметно дрогнул, подпрыгнул и, набирая ход, стал уходить в бок и в глубину. Уставший от почти двухчасового ожидания Егор крепко – даже костяшки пальцев побелели! – сжал комель старой дедовой удочки из орешника. Он не спешил – знал свое дело.

Выждав положенную паузу, резко подсек: есть! Удилище согнулось дугой и задрожало в руках, передавая отчаянное сопротивление попавшейся крупной добычи. Спешить с выуживанием было нельзя. По опыту юноша знал, что в этот начальный, решающий момент схватки важно не суетиться, не поддаваться азарту, а ждать и терпеть, не давая «слабины», изматывать рыбу, потом осторожно подвести ее к берегу и позволить глотнуть воздуха. Дальше, как в таких случаях говорил дед, – «дело техники».

Крепко упершись босыми загорелыми ногами в узкую полоску берега, отделявшую крутой склон карьера от уреза воды, юный рыболов начал действовать. От напряжения леска звенела, мощные толчки и рывки невидимого противника не ослабевали, требуя максимального внимания и напряжения сил. «Не иначе, сазан кило на пять!» – с замиранием сердца подумал Егор. Мысленному взору его предстало триумфальное возвращение в Казачий Дюк, шествие по центральной улице с огромной рыбиной на кукане. (Конечно, можно было бы выбрать путь и короче, огородами, но ради такого случая крюк был вполне уместен.) Взрослые уважительно оглядываются на удачливого рыбака, а проигравшие во вчерашнем споре, посрамленные Серега и Юрка завистливо разглядывают трофей, отчаянно жалея, что накануне не послушали его, Егора Сенина, мудрого совета. А ведь он говорил им, что в такие теплые дни на «утрянку» лучше всего идти к карьеру за полигоном: там клев хоть и слабее, чем на лесном озере, зато есть шанс зацепить чего-нибудь покрупнее рядовых карасиков, окуньков да линьков. Впрочем, он не жадный, и вечером всем отрядом они запекут сазана-гиганта в углях… Может быть, и Лизу бабка отпустит к «витязям» на огонек?!

От сладких дум и упорной борьбы с неуступчивой рыбой Егора отвлекло ощущение какого-то смутного беспокойства. Что-то неуловимо изменилось в утреннем микромире, состоявшем из тумана, воды, звенящей лески и солнца, выглянувшего из-за косогора. Другой на его месте, быть может, и не обратил бы внимания на подобные «мелочи», но Егор – даром, что рос в лесу, – привык воспринимать окружающий мир как нечто цельное, живое и гармоничное. Встрепенувшись, он мгновенно установил причину тревоги: резко стихли голоса птиц. Что-то их напугало – зверь, человек?

Он остро вслушался в звуки леса. Сначала было тихо, и ему даже показалось, что тревога ложная. Но вот со стороны полигона донесся невнятный шум и треск ломающихся веток. «Это не зверь. Несколько взрослых мужчин – переговариваются и шагают уверенно, особо не таясь», – машинально отметил он про себя. Свои, селяне, объявиться здесь в эту пору никак не могли: во-первых, слишком рано; во-вторых, полигон пользовался у местных дурной славой. Скотину сюда на выпас не гнали, охотники обходили стороной. Разве что подростки, вроде Егора и его друзей, изредка выбирались на песчаный карьер. Привольно раскинувшись в полукилометре от полигона, глубокий и чистый, он таил в себе массу летних удовольствий, совершенно невозможных в других местах. Тут были и экстремальное катание на «тарзанках», и ныряние в воду с головокружительной высоты, и погружение с задержкой дыхания «на спор», и, наконец, увлекательная ловля раков (в варежках или, кто посмелей, голыми руками) из бесчисленных нор, расположенных на отвесных стенах карьера. Улов домой не носили, чтобы взрослые не догадались, откуда он, а варили тут же в ведре, заправляя пряностями и дымком от костра.

Старики рассказывали, что при коммунистах в этом месте сначала был концлагерь, потом какой-то военный объект – секретный настолько, что для въезда в Казачий Дюк всем, кроме постоянных жителей, требовались специальные разрешения. Объект тщательно охранялся собаками и мобильными патрулями. Через лес к нему вела одноколейка, по ночам оттуда частенько доносился гулкий лай, грохот составов и рев тяжелых грузовиков. В такие дни старухи крестились и молились особо истово, за полигоном же в народе прочно закрепилась репутация «нечистого места».

…Звуки между тем становились все сильнее, и с их приближением на душе у Егора росло чувство тревоги и опасности. Незнакомцы шли по верхней тропе – разглядеть оттуда человека, укрытого туманом и густым кустарником, они не смогли бы при всем желании. А вот услышать – сколько угодно! Попавшаяся на крючок рыба все еще бродила под водой вдоль берега, испытывая прочность снасти, но, устав, она рано или поздно выйдет на поверхность и там наверняка устроит шумный «концерт». Это раскроет тайное укрытие Егора. Надо было что-то делать. Юноша тяжело вздохнул. Ему до слез было жалко редкой добычи – ведь та уже была почти в руках, – но и обнаруживать свое присутствие в сложившихся обстоятельствах было бы с его стороны непозволительной ошибкой. Оно, конечно, вполне могло статься, что люди, бродившие около полигона в такую рань, не представляли ни для него, ни для Казачьего Дюка никакой реальной угрозы, но какое-то шестое чувство предупреждало – это не так! Тяжело вздохнув, Егор решительно выпрямил удилище: учуяв слабину, сазан радостно рванул в спасительную бездну, леска натянулась, не выдержала и… с сухим щелчком лопнула. Все было кончено. «Подлый» противник, мало того, что незаслуженно ушел восвояси, – он еще и утащил с собой бесценный фабричный поплавок, подарок отца, а с ним шикарный кованый крючок, верой и правдой служивший Егору добрых три года. Впрочем, расстраиваться было некогда: те, наверху, уже рядом, да и сожалеть о принятых решениях было не в привычке Егора. Он крепко-накрепко запомнил рассказ отца о древних воинах-самураях, принимавших ответственные решения в течение «семи вздохов и семи выдохов», и с тех пор старался следовать этому правилу настоящего мужчины.

Спрятав удилище и прикормку в углублении под берегом, наш герой начал неслышно взбираться вверх по круче. Его целью был небольшой, обильно поросший зеленью выступ на краю обрыва, откуда хорошо просматривалась тропа в обоих направлениях. Повезло: ни камушек, ни комок глины не сорвался из-под его ног; в итоге «наблюдательный пост» был занят скрытно и, главное, до прихода незнакомцев. Те тоже не заставили себя ждать.

Шестеро до зубов вооруженных людей в военном камуфляже один за другим вывалились на полянку прямо перед укрытием. Все с саперными лопатками, короткоствольными автоматами, запасными рожками, гранатами и десантными ножами. Первый – с биноклем. «Командир, – отметил Егор, стараясь как можно лучше разглядеть и запомнить «визитеров». – Та-а-к, возраст от тридцати до сорока, по внешности трое – славяне, двое – кавказцы, все гладко выбриты, спортивны, трезвы. Старший – усач, лет пятидесяти, кличка Гром или Гроб (так послышалось)».

В хладнокровии, наблюдательности и цепкой памяти юного разведчика не было ничего необычного. Как и все молодые общинники Казачьего Дюка, он входил в движение «Витязей», главной задачей которого было воспитание в молодых людях духа верности Богу и России: отсюда и главный лозунг движения – «За Русь, за Веру». Занятия велись в отрядах по десять-двенадцать человек. В «витязи» принимали с восьми лет, верхний же возрастной порог в движении отсутствовал: сводным отрядом всего Казачьего Дюка, к примеру, командовал заместитель главы общины, бывший десантник и кавалер боевого ордена Федор Устинович Мальцев, попросту Устиныч, которому недавно стукнуло семьдесят.

В свои семнадцать Егор руководил одним из пяти отрядов «витязей», являясь одновременно заместителем Устиныча. В его отряд входили восемь ребят и четыре девчонки. Занятия проводились по домам или в клубе несколько раз в неделю в свободное от учебы и работы время. Дважды в год, зимой и летом, сводный отряд под присмотром инструкторов из «Подсолнухов» собирался на пятинедельные тренировочные сборы, проходившие в условиях, максимально приближенных к боевым: дань времени. Вчерашние «домашние» дети спали на земле, жили в палатках и шалашах, грелись у костров и питались «дарами леса». В комплекс упражнений по выживанию входили занятия по ориентированию на местности, изучению повадок животных и лесных примет, охоты и маскировки, приемов рукопашного боя и занятиях по владению оружием.

Но все же основное внимание уделялось «единому на потребу». Ежедневно, в любую погоду на общих построениях «витязи» совершали утренние и вечерние молитвы. По воскресеньям отец Артемий проводил для них походную литургию, и при необходимости в ближайшей речке крестил юных новоначальных. Вечерами у костра под печеную картошку пели песни, устраивали конкурсы и викторины, а потом, утомившись, другой раз до рассвета слушали рассказы старого священника о Боге и Небе, падении первых людей и трудных путях спасения, искушениях «льстивого мира» и житии святых земли русской. Батюшка говорил просто, как бы размышляя вслух и бесконечно удивляясь неисчерпаемой Божьей премудрости. Любимым его делом было открывать новые и новые факты ее присутствия в окружающей природе.

«Взгляните на мотыльков, вьющихся вокруг лампы, – отец Артемий оживлялся, вспоминая, видимо, свою прошлую работу в авиации, – их тысячи. С какой невероятной скоростью и ловкостью совершают они свои маневры на столь малом участке пространства! Что или, лучше сказать, Кто управляет ими, помогает ориентироваться так быстро и безупречно точно? Никаких столкновений в воздухе, аварий и вынужденных дозаправок! Страшно даже представить себе на их месте наши самолеты! А ведь они – вершина технических свершений человеческого разума. Получается вот что: с одной стороны, самолет, состоящий, как, помню, говорил мне один американец, из ста тысяч деталей, летящих одновременно в одном направлении, а с другой – малая жидконогая букашка. Казалось бы, какое может быть сравнение? А ведь, если задуматься да и гордыньку собственную поумерить, – букашка-то и сложнее, и сильнее самолета в тысячу раз. Она живая. Даже просто понять, как она устроена, какие силы движут и управляют ею, нашему разуму не дано. Так-то вот, дорогие мои. Любить надо Бога и творения Его, а себя смирять …»

Сила методик движения «Витязей» заключалась не в их «научности», даже не в организационной стройности, а в тонком, исторически обоснованном понимании глубинных побуждений русской души, русского характера, неосознанно ищущего Бога, а потому отзывчивого на всякую Его правду, готового на подвиг и телесное утеснение во имя Его. Спорт и изучение славной истории России, увенчанной именами великих старцев и полководцев, царей и художников, молитва и взаимовыручка, справедливое поощрение и взыскание – все это являло чудо преображения. Вчерашние горожане, неженки и лежебоки, становились юными воинами Христовыми, и Сам Бог в попущенные Им лихие времена бедствий и страданий осенял их, любимых чад Своих, небесной благодатью, наделяя каждого – в меру необходимости и способностей – верой и бесстрашием, силой тела и ума, новыми знаниями и талантами, а главное – той осмысленной решимостью, которая от века отличала познавшего Истину от невера.

Неисповедимы пути Господни! Таким вот необычным, причудливым образом в опустошенной и разоренной смутой России XXI века, в стихийно зародившихся православных «центрах спасения» по-новому ярко и живо воплотились мечты основоположников движения «Витязей». Тогда, в далеком начале ХХ века, в горниле революционных бурь, ставших, по сути, прелюдией Великого Исхода, вдохновляемые Николаем Федоровым русские эмигранты первой волны «рассеяния» волею Провидения заложили основы этого движения в Западной Европе. Тогда их узкой целью было защитить молодое поколение русских от тлетворного духовного воздействия западного нигилизма и большевистской бесовщины. Фактически же они решали – и решили! – неизмеримо более важную и глубокую историческую задачу. Падение (через семьдесят лет) «красной империи» подставило ослабленную ложью, террором и пьянством, разуверившуюся Россию под прямой кинжальный удар ее извечного недруга и завистника – гниющего в ересях и разложении Запада. Страна в очередной раз была предана и продана своими же негодными сынами. Ничто не помогло ей избежать очередного (какого уже по счету!) страшного и очистительного Божьего вразумления – смуты и огня Великого Исхода. Тогда-то и взошли, тогда и проклюнулись из пепла и смрада, расцвели новым дивным цветом зерна искренней заботы и любви, заложенные пионерами «рассеяния» в движение европейских «Витязей». Либерализм еще властвовал, еще пировал, ликовал в разоренной России 90-х, а на дальних ее окраинах и кое-где в центре силами энтузиастов исподволь начали создаваться первые организации и лагеря «Витязей». Один такой лагерь за летнюю смену пропускал через себя до четырехсот ребятишек, поднимая их со «дна» жизни, отрывая многих от наркотиков, кислоты, разврата и нещадной эксплуатации. Сразу всех спасти было нельзя. Зло цепко держало в своих сетях юные души, пользуясь злонравным или легкомысленным равнодушием к их судьбам со стороны государства. Лишь к 2010 году, когда глобальный кризис уже обрел свои финальные грозные контуры, ситуация начала меняться к лучшему. Опасаясь за свою участь, власть, пожалуй, впервые со времени распада СССР обратила внимание на судьбу молодого поколения – и не в разрезе продвижения так называемых рыночных ценностей – вседозволенности развлечений и наслаждений, а в плоскости воспитания подлинного патриотизма, народности и высоких национальных идеалов, достижимых только через православие. К сожалению, много времени и возможностей было уже безвозвратно утеряно. Но и то, что удалось сделать объединенными усилиями государства и православного сообщества к началу Исхода, невозможно переоценить. Сотни лагерей «Витязей» по всей стране в кратчайшие сроки мобилизовали десятки тысяч юношей и девушек «новой христианской волны». Разного состояния, образования и возраста, но единые верой во Христа, они незримо пополнили первые ряды в той духовной битве, которая все эти годы явно и неявно поднималась в России. Если бы не эти свежие силы, взращенные радением и подвигами немногих подвижников Божьих, кто знает, спаслась ли бы Россия?