Текст книги "Исход. Экскурсия в мегаполис (журнальный вариант, издание "Шестое чувство")"

Автор книги: Александр Нотин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Владыка Феогност погрузился в думы. Антон старался не мешать ему. «Все-таки сдал Иван Сергеевич», – грустно подумал он, отметив мешки под глазами владыки, дряблую серую кожу его лица и нервные движения пальцев, перебиравших четки. Не мудрено. Генерал знал, какую исключительную роль тот играл при Патриархе, сколько незримых, тайных нитей церковной и светской жизни («фронтовой», как ехидно величал ее владыка Феогност) сходилось здесь, в Ново-Спасском монастыре, что на Таганке, в этой скромной келье, в мудрой голове сидевшего перед ним человека.

Судьба уготовила настоятелю тяжкий крест. В самый разгар «Исхода», когда не только в крупных городах, но и в пригородах, а затем и в отдаленных селах люди забыли о сне и покое, монастыри, промыслительно возведенные крепостями, как встарь, преградили дорогу Злу. Они приняли под крыло слабых и гонимых, островками спасения рассекли бушующую магму гражданского безумия и неповиновения. Стали первыми в городах центрами сплочения православного люда. Там, откуда трусливо бежала земная власть, на, казалось бы, дотла выжженной почве благодаря им пробились первые ростки национально-религиозных сил, приступивших к закладке нового мира. Под истлевшей политической ветошью уходящей эпохи страшными язвами обнажила себя суть истории: не смена формаций, режимов и вождей, не бесконечная чехарда идей и культур, а непрерывная и непримиримая борьба добра и зла, света и тьмы, любви и ненависти – вот что составляло содержание и ось развития человечества. Поле этой незримой брани проходило через душу каждого без исключения человека; и каждый, хотел он того или нет, сознавал или отрицал, своей жизнью и своими делами делал соответствующий взнос на точные весы истории.

Антон знал: «Исход» был не только и даже не столько национальным бедствием России. Он пришел с Запада. Российская смута, сколь бы ужасной она ни казалась внешнему наблюдателю, не шла ни в какое сравнение с той поистине вселенской катастрофой, которая поразила так называемый цивилизованный мир. Да еще как поразила! Кризис вспыхнул внезапно и сразу приобрел всеобъемлющий характер. Словно сгнила и рухнула не какая-то отдельная, пусть и важная, часть глобального мироустройства, а рассыпалась вся система в целом, и оставалось только гадать, что послужило причиной такого ужасного краха – то ли роковая ошибка ее архитекторов, то ли гнилой фундамент, на котором она была выстроена. Вернее же всего – и то и другое одновременно. В кошмарный клубок слились, детонируя один от другого и взаимно умножаясь, противоречия, веками копившиеся под наркозом эры потребления и убаюкивающей лжи продажных политиков. Экологический, военно-террористический, финансово-экономический, ресурсный, энергетический, продовольственный – эти и еще многие другие хронические недуги, вызревавшие в изнеженном теле человечества, прорвались вдруг гнойной раной и обернулись неистовой стихией смерти и разрушения.

Как и перед библейским Потопом, человек потерял ощущение своей божественной сути, сбился с пути, порвал связь с Творцом, уподобился скотам бессмысленным и тем обрек себя на гибель. «Исход» обнажил полную беспомощность обитателя «теплого коммунального стойла» перед вызовами реального мира, реальными испытаниями. Слепо доверившись прогрессу, человек угодил в капкан избыточного потребления – «матрицы» постмодерна. В результате он окончательно утратил связь и с живой природой, иммунитет и способность к выживанию. Стоило случиться малейшему сбою в механизме снабжения «стойла» – и его обитатели превратились в нечто нечеловеческое: одни – в беспомощное растение, другие – в беспощадного зверя, готового растерзать себе подобного за кусок пищи. В отличие от России, отставшей в подобном «развитии», Запад сполна пожал плоды «технологической цивилизации», дав бесчисленные примеры массового безумия и самоубийства одичавших людей, впервые в своей жизни столкнувшихся с реальной бедой.

Антон стряхнул задумчивость и осторожно взглянул на владыку. Тот продолжал дремать. Но генерал знал, сколь обманчиво это впечатление. Годы, проведенные им в монастыре до отъезда в «Подсолнухи», не прошли даром. Тогда под бдительным присмотром владыки он начал путь духовного роста, сделал первые неуверенные шаги. Потом продолжил обучение с отцом Досифеем. Однако и тогда и теперь Антон отдавал себе отчет, какая пропасть в смысле духовной зрелости отделяет его от Феогноста. Он мог только предполагать, какие запредельные дали и откровения были доступны феноменальному духовному зрению епископа, какие смелые мысли и чувства рождались в его чистом, горячем и любящем сердце, готовясь облечься в слова и поступки. Перед ним был не просто архиерей, но воин Христов, самой жизнью возведенный в ранг духовного и земного водителя людей.

Приняв «Исход» как должное – все от Бога и по Его попущению, и все, что от Него, на пользу нашему спасению, – епископ удлинил свой день до «двадцати пяти часов» и, казалось, забыл о сне и отдыхе. Неспешно, без суеты, железной рукой он перекроил монастырскую жизнь на военный лад: укрепил стены, наладил автономное жизнеобеспечение, вооружил братию и верных мирян, наполнил припасами хранилища, установил связь с Лаврой и десятком московских обителей, внутри и вокруг которых с первых же дней смуты начала отстраиваться православная общинная взаимовыручка. В узком кругу друзей он признавался: в те первые, отчаянные месяцы «Исхода», когда, казалось, сам ад явился на землю, заливая ее реками крови и покрывая гарью пожарищ, его тело, ум и сердце предались иному, вышнему управлению. Он часто сравнивал себя с монастырем, а может быть, и сам уже ощущал себя частичкой этих стен, башен и церквей. Это мимо него, как мимо этих стен, не так давно текла, летела, искрилась праздная, пьянящая, бесшабашная, абсолютно порочная и столь же бессмысленная жизнь; ныне же вокруг обители кипели совсем другие энергии, днем и ночью шла кровавая распря – все, что осталось от той «красивой жизни». Вместе с монастырем Феогност не просто приспособился к новому лихому времени, а будто бы генетически «вспомнил» своих предков – древних, переживавших великие смуты, которыми так богата ухабистая российская история.

Владыка быстрее других наместников сумел сориентироваться в новой обстановке. Наладил эвакуацию обездоленных православных горожан в безопасные районы. Организовал что-то вроде натурального обмена с вновь образовавшимися сельскими узлами православной самообороны. Его трудами и заботами возрастали «Подсолнухи» и другие укрепрайоны, ставшие оплотами безопасности и развития в гибнущей стране. В ведении Феогноста помимо его воли оказались тысячи мирских вопросов. И он безоглядно отдался им со всей страстью и талантом верующего человека. На все воля Божья! И все же земные хлопоты не смогли заслонить от него главного. Точнее сказать, вся поразительная цельность его характера, весь открывшийся в нем организаторский дар проистекали из этого главного – из того скрытого духовного Источника силы, знаний, энергий и вдохновений, имя которому – Бог. Ведомый владыкой монастырь стал подлинным центром духовной жизни Москвы. В самые трудные дни, когда, казалось, сама жизнь обители и укрывшихся за ее стенами людей висела на волоске, ни на миг не прекращалась молитва, шли службы, совершались таинства. В духовном тигле выплавлялось все – и непостижимое мужество, и величайшая мудрость, и неистощимая твердость духа, все, что помогло спасти «немногих верных».

– Чего пригорюнился, Антон, пожалел старика? – наместник, как всегда, безошибочно разгадал ход тайных мыслей генерала. И даже «расслышал» мирское свое имя в его сокровенных раздумьях. От усталости его не осталось и следа. Глаза вновь были живы и остры. Они сияли, как если бы он сбросил с плеч пудовый груз и лет тридцать прожитой жизни. Антон знал источник этого мгновенного преображения: один из лучших знатоков древних исихастских практик, епископ на короткий миг погрузился в тишину души; именно там – не где-нибудь вовне, не перед алтарем даже, а в собственной своей душе, под сенью Царства Небесного, которое «внутрь вас есть», вдали от скорбей, гневов и нужд неистового мира, в прямом молитвенном общении с Господом, обрел он, Его милостью, нужные силы и уверенность.

– Помилуйте, владыко, от вас ничего не скроешь! – Антон так искренне, по-мальчишески смутился (словно был застигнут за чем-то недозволенным), что епископ не смог удержаться от улыбки. Легкая тень отчуждения, вызванная долгим их расставанием, совершенно рассеялась. Души этих двух людей, соединенные в единой вере Христовой, вновь были вместе – в открытом и прямом общении.

– Что же, – вздохнул наместник, – вернемся к делам. Отчеты из «Подсолнухов» за полугодие я получил. Впечатляет! Выводы вашего Совета в целом правильные, и Святейший Патриарх их поддержал. Но вот на что следует обратить внимание: рост населения и экономики укрепрайона – дело хорошее, но, во-первых, это не самоцель, и если мы снова поставим во главу угла благополучие, подчиним земные нужды всему и вся и забудем о духовном… рано или поздно наступим на те же грабли. Погубим и себя и дело. Во-вторых, если смотреть чуть шире, всякий успех привлекает к себе внимание – и доброжелательное и… мягко говоря, не очень. Посему Совету необходимо все силы направить на укрепление духа и веры людей. Миссионерскую работу ведите не только за пределами района, но и внутри – среди самих православных общинников. Не удивляйся: вера наша еще очень слаба и легковесна, много в ней еще склонности к язычеству и инославным соблазнам. К тому же передай отцам: в последнее время мы опять фиксируем оживление сектантов и всякого рода мнимых духовников в Центральной России. Пока шла война, эта нечисть отхлынула и вроде как притихла, народы иноверные рассеялись по своим «национальным квартирам». Нынче порядку чуть больше, и, гляди-ка ты, наши «старые знакомые» тут как тут. Главную ставку они делают на сотни тысяч католиков и протестантов, эмигрирующих в Россию с Запада. Впрочем, не брезгуют и неопытными православными, особенно молодыми.

– До нас, владыко, это, слава Богу, пока не докатилось. Периферия. Иностранцев становится день ото дня все больше, это правда. Но почти все, знакомясь со святоотеческой мыслью, приходят в православную веру. Оно и понятно: теория одно, а когда на твоих глазах в прах рассыпается мнимое «царство божье», выстроенное без Бога, – совсем другое.

С полчаса они обсуждали ситуацию в Москве. В задачу Антона, помимо показа столицы молодежи, входил сбор впечатлений и информации о положении в Москве и вокруг нее. Помощь владыки здесь была неоценимой. По данным епископа, население города продолжало неумолимо сокращаться, ужавшись до полутора миллионов человек, – что было в десять раз меньше, чем до «Исхода». Лишенные света, тепла и транспорта окраины пустели. Подобно шагреневой коже, город сжимался, втягиваясь в свои исторические пределы вокруг Кремля. Православным анклавам, сила которых была не только в сплоченности, но и в наличии надежных источников внешнего снабжения, по-прежнему противостояли районы со смешанным полугосударственным – полукриминальным управлением – источники постоянных угроз и проблем. Шаткое равновесие периодически нарушалось провокациями, но крупных военных столкновений не наблюдалось уже несколько месяцев, что свидетельствовало то ли о стабилизации состояния «ни войны, ни мира», то ли о накопившейся усталости сторон. Город между тем дряхлел и умирал, и в Лавре всерьез подумывали об эвакуации части населения «больших монастырей» (то есть крупнейших обителей с прилегающими к ним охраняемыми жилыми зонами) в православные сельские округа. Антон знал об этих планах: в послании

Совета старейших Патриарху, которое он сразу по приезде переправил в Лавру, подтверждалась готовность Псковско-Великолукского района принимать в год до ста тысяч новых поселенцев и обеспечить их жильем и работой. Опережающий рост и создание резервов для приема бедствующих братьев и сестер было одной из главных стратегических задач православного сообщества.

В дверь постучали. Неслышно вошел помощник и передал владыке лист бумаги с мелко напечатанным текстом. Тот пробежал его глазами, удивленно поднял брови и, знаком велев Антону остаться на месте, прошел в дальний угол, достал из встроенного в стену сейфа запечатанный конверт и, передавая помощнику, сказал: «Пошлите в Лавру подтверждение о получении шифровки. Добавьте от меня, что поставленный вопрос прорабатывается с генералом Савиным. И, друг мой, на этот раз озаботьтесь сразу вернуть мне диск с электронной подписью».

– Важные новости, Антон Павлович, – встреча твоя в лесу с отрядом Шпиля, похоже, не была случайной. Наши друзья в штабе ФСОП передали: одна из важных шишек в руководстве Службы – пока не спрашивай, кто именно, – регулярно снабжает бандитов информацией о «Подсолнухах», в том числе, заметь, и о передвижениях групп, вроде вашей. Зачем это им надо, почему бандиты охотятся за общинниками, – мы пока не знаем, но, полагаю, больше искушать судьбу не следует – экскурсионные выезды в Москву временно придется прекратить. Усильте охрану периметра укрепрайона и активнее ведите контрразведку – не исключено, что среди поселенцев могут оказаться информаторы Шпиля. Подробную справку о его группе передам тебе накануне отъезда – уверен, она тебе пригодится.

Антон чувствовал, что настоятель сказал ему не все. Что-то еще было в прочитанной им шифровке, о чем он предпочел умолчать. Но по опыту генерал знал: расспросы неуместны и бесполезны, епископ никогда не только не говорил, но и не молчал впустую. Найдет нужным – скажет.

Оставив уютную полутьму приемной, они вышли на просторный двор монастыря и сразу окунулись в иной мир – мир суеты, звуков и движения. Изнутри монастырь напоминал большой муравейник. Сотни мужчин и женщин деловито сновали в разных направлениях: одни укрепляли крепостную стену, другие разгружали уродливое подобие грузовика с продовольствием, третьи заготавливали дрова, четвертые проходили инструктаж, готовясь заступить на охрану стены. Вот гулко забили колокола, и из ближайшей церкви начали выходить прихожане. Оборачиваясь на храм, взрослые и дети крестились, с надеждой взирая на лик Господа Иисуса Христа, с бесконечной любовью смотревшего на свое «стадо» со старинной фрески над вратами. Толпа из храма сразу заполнила немногие свободные пространства, и монастырский двор стал похож на место массового народного гуляния. (Антон отметил, что монахов в толпе было очень мало.) «Увы, мой друг, мы страдаем от хронического перенаселения, – прервал его размышления владыка Феогност, – люди все идут и идут к нам. Особенно жалко женщин и детей. Мы расширяем зону безопасности вокруг обители – недавно укрепили и заселили еще несколько брошенных жилых домов, но, увы, теснота и скученность по-прежнему одолевают. Люди даже спят попеременно, чтобы максимально использовать имеющийся жилой фонд. Впрочем, никто не ропщет. Тяготы неимоверные, а дух товарищества – геройский, христианский. Матушка моя, царство ей Небесное, рассказывала, что так же дружно, в тесноте да не в обиде, жили в послевоенных московских коммуналках … Господи, помилуй.

Проходя мимо монастырской кузницы – тайной гордости владыки, они встретили Криса и нескольких молодых общинников из «Подсолнухов», которые бодро тащили на себе огромные тюки с бельем: то ли в стирку, то ли наоборот. Увидев командира и настоятеля, группа замерла, смешки прекратились. Крис почтительно приложился к руке владыки и, получив его благословение, по-военному кратко доложил Антону, что после размещения, утренней литургии и обеда Сенька с ребятами отбыли в Третьяковку, а оставшиеся с ним «бойцы» поступили в распоряжение эконома монастыря, отца Иоанна. Выполняемая в настоящее время работа – «бег с мешками» (в группе молодежи кто-то не удержался и прыснул со смеху).

Улыбнулся и владыка. Он любил Криса, любил и эту новую поросль русского православия: чистую, светлую, духовно глубокую. Эти юноши и девушки росли отнюдь не в тепличных условиях – каждый с детства знал не только молитву, но и труд, и дисциплину, и ратное служение. Дети смуты, они удивительным образом сочетали в себе искреннюю веру и здоровый прагматизм, знакомый каждому человеку, близкому к природе и привыкшему рассчитывать только на себя и Бога. Для людей старшего поколения, носивших несмываемые родимые пятна того больного общества, из которого они вышли, эти «чижики» были и гордостью и надеждой. Надеждой на рождение – из смрада и тлена былого мира – нового рода Адама, людей, опытно познавших цену отпадения от Творца и покаянно вернувшихся в Его лоно.

* * *

Генерал еще раз сверился с картой и нанес на нее полученные накануне из штаба предложения по обходному маршруту. Заправленный и загруженный автобус, преодолевая последние московские колдобины, приблизился к Химкинскому КПП. Знакомый капитан ФСОП уже спешил им навстречу, изо всех сил демонстрируя радушие. Он размахивал руками, яростно подгонял своих горе-подчиненных и беззвучно открывал рот, призывая на них гром и молнии. Помедлив, шлагбаум поднялся. Путь домой был открыт.

Генерал обернулся. Все были на месте – Крис, Сенька, ребята. Все – да не только. В хвосте «Ивеки» попискивало «пополнение» – два десятка сирот и беспризорников, вывезенных из монастыря. Деяние не вполне законное: по правилам полагалось оформить на них бумаги и получить разрешение властей. Но Антон и не вспоминал об этом – дело нужное, Бог не выдаст – свинья не съест. К тому же он теперь смело мог рассчитывать на лояльность своего «друга»-федерала, со всех ног спешившего навстречу.

– Бог мой, Антон Павлович, какие документы, помилуйте! И в автобус заходить не буду, чего я там забыл! Как съездили? Как столица? Ребята довольны? – капитан без умолку трещал, подпрыгивал и заглядывал в глаза к генералу, ожидая заслуженного магарыча. Получив искомое, он широким жестом отпустил автобус и, как бы невзначай, поинтересовался обратным маршрутом группы.

Антон любезно подтвердил «другу», что маршрут будет тот же самый, другого и быть не может. Сомнений не было: сегодня же эта информация будет доложена руководству ФСОП… Впрочем, это уже не имело значения. Кто бы и где бы их ни поджидал, – не дождется. Объездными путями – по Пятницкому и дальше по Новорижскому шоссе – они до вечера выйдут на условленное место под Волоколамском, где их ожидает группа боевого сопровождения.

Двери захлопнулись. Обдав капитана и его команду клубами голубого дыма, «Ивеко» взял курс на «Подсолнухи». Сзади таял, покрываясь серой мглою, огромный город, но молодежь, заметил Антон, даже не смотрела в ту сторону. Юность летела вперед – туда, где родной дом, где будущее.

Лиза упертая

(Село Казачий Дюк, август 2018 года)

Серые, в подтеках, потемневшие – то ли от сырости, то ли от дыма старенькой буржуйки – своды северного придела храма Иоанна Богослова притягивали к себе Лизу, как магнитом. Вот и сегодня с первыми звуками псалмов взгляд девочки устремился к плавным арочным изгибам. «Господу помолимся!..» – нараспев завел старенький отец Артемий, и Лизе, шепотом вторившей его словам, вновь, в который раз, показалось, что своды древней церкви ожили: они то приближались, то убегали ввысь, странные блики и тени творили живые узоры на бурой штукатурке, образовывая неясные лики. Лики были подвижны и живы, внимательны и участливы. Они вглядывались в нее, вслушивались в ее горькие просьбы. В такие мгновенья время теряло свой бег, стены храма раздвигались, и Лиза парила, не чуя под собой ног, от неведомого счастья и покоя, свободная от боли, страха и гнета земной жизни. Как ждала она этих мгновений, как мечтала о них накануне каждого воскресенья, готовясь к причастию и вычитывая на пару с бабой Дашей положенные правила! Только здесь, под этими сводами, по-настоящему отдыхала ее душа, наполняясь силой и тайной надеждой на чудо, почти утерянной после трагического исчезновения мамы.

В свои пятнадцать лет, большая часть которых прошла в подмосковном Красногорске, умом она понимала, что игра теней под куполом древнего храма, подвергшегося за столетия своего существования и разрушениям, и поруганию, и частичным реставрациям, могла быть (и, скорее всего, была) плодом ее смятенного воображения. Умом – не сердцем. Сердце не желало смиряться. Оно бунтовало, будило Лизу по ночам, влекло к иконе Спасителя, смутно мерцавшей в дальнем красном углу «залы» – так бабушка называла просторную комнату избы-пятистенки, служившую гостиной и спальней для всех членов семьи. Сердце отбрасывало «разумные» доводы рассудка, и Лиза падала на колени, произнося не обычные дневные молитвы, каких знала немало, а странные несвязные слезные слова, которые слетали с губ и таяли в гулкой тишине ночи, скрипе сверчка и похрапывании отчима и прабабки. От Лизиных всхлипываний баба Даша частенько просыпалась – отчим ни разу, – но не одергивала правнучку, не прерывала ее, а только в такт с ней сама вздыхала и ворочалась; старенькая пружинная кровать под грузным ее телом скрипела и тоже, казалось, вздыхала. Лиза не останавливалась, а лишь начинала молиться чуть тише, ощущая бабкино присутствие и сопереживание. В эти ночные часы они, не говоря друг другу ни слова, были близки и родны как никогда. Днем же снова разъединялись и становились сами собой: грозная, сварливая девяностолетняя баба Даша и Лиза по прозвищу Упертая.

Упертой ее впервые назвала мама. Лизе тогда было лет десять от роду. Отец был еще жив, еще не погиб «при исполнении», и они только-только переехали из Тулы в новую квартиру в Красногорске. Девочка впервые увидела Москву и пошла в настоящую городскую школу. После непродолжительной адаптации в незнакомом школьном коллективе и «отборочной» драки на заднем дворе, Лизу признали, и у нее появились подруги. Одной из них – самой близкой, Наташке Синицыной, она и подарила замечательные сверкающие граненые пробочки, снятые с флаконов маминых духов. Вечером того же дня пропажа была обнаружена, и мама с папой, пригласив дочку в гостиную, приступили к выяснению обстоятельств ЧП. Лиза молчала. Разговор продолжался до глубокой ночи. Родители требовали, а затем просили уже только одного – признаться в содеянном, обещая, что никакого наказания не последует. Лиза и сама знала, что ничего ей не будет, но какая-то неодолимая сила противления, дремавшая в ней с раннего детства (едва родившись, она отказалась взять материнскую грудь), овладела ею с полной силой. Родители тогда отступились: отец озадаченно молчал, о чем-то напряженно думал и даже не смотрел в ее сторону, отчего ей было горько и тревожно; мать, уставшая и раздраженная, в сердцах бросила: «Ты всегда была упертая, упертая, упертая… Почему ты нас не любишь?!».

А Лиза их любила, но по-своему: скрытно и бескомпромиссно. Каждого по-разному. Маму – безоглядно и ревниво, потому столь часты и остры были их конфликты. Отца – тайно боготворила, по-мальчишески во всем ему подражала и считала своим рыцарем и лучшим другом, хранителем ее детских секретов и сокровенных мыслей. Он служил военным летчиком-испытателем, часто и подолгу отсутствовал, а когда приезжал, все свободное время уделял дочке: таскал ее с собой за грибами и на рыбалку, с детства приучал к походной жизни и спорту, а главное, привил ей свою искреннюю веру в Бога, столь, казалось бы, не свойственную людям его круга. Читая по вечерам ей детскую Библию, он всегда дополнял ее своими мыслями и рассуждениями, своим особым утонченным пониманием сокровенной жизни души, приводя примеры из реальной жизни и не избегая «взрослых тем». Лиза шла за ним в веру, как по лыжне в гору; иногда ей представлялось, будто она, как в детстве, сидит у него на шее, высоко-высоко, сердечко замирает от страха, и оба нераздельным целым из тьмы вступают в дивное и светлое царство, именуемое Богом.

– Знаешь, дочка, – он усаживал ее на колени и находил нужную страницу, – Господь нарисован здесь сидящим на небесах, видишь? На самом деле Он везде – и в этой святой книге, и в каждой травинке, и в нашей кошке Люське, и в дальней звезде…

– И во мне? – сердце Лизы замирало и начинало биться сильнее, когда устами отца произносилось ожидаемое «да».

– Душа твоя, Лизонька, это что-то вроде рации в моем самолете, только по рации можно связаться с людьми – что-то сказать им или, наоборот, услышать, а душа настроена прямо на Бога….

– Как это, пап? Выходит, и я могу поговорить с Ним? – Лиза была не на шутку заинтригована.

– Конечно… почему нет? Но, знаешь, если мы Его не слышим и не можем к Нему обратиться, то проблема не в Нем, а в нас…

– Как это, в нас?

– Ну, представь, что я возьму свою рацию да и брошу в болото, и пролежит она там в тине и грязи год-другой. Можно ли будет потом на ней работать?

– Конечно, нет, пап, это же ясно. Она заржавеет, и вообще…

– Вот видишь! А теперь вообрази, что и твоя душа, как приемник и передатчик сигналов к Богу, точно так же засоряется – дурными мыслями, словами, делами. И в какой-то момент она просто перестает работать. Понятно?

– У всех, у всех!? – Лиза крепче прижималась к отцу и лукаво заглядывала ему в глаза.

– А как ты думаешь? Вот скажи, бывают у тебя непрошеные мысли?

– Еще бы, сколько угодно. Особенно по вечерам: вроде и спать хочется, а они не дают, крутятся в голове, лезут…

– Вот именно. А что такое непрошеные мысли? Откуда они берутся в твоей головке, если они не твои и ты их в гости не приглашала?

– Учительница говорит – из подсознания. Но я, если по правде, не понимаю, что это такое.

– Давай подумаем: подсознание-то твое, не чужое ведь? Как же оно посылает мысли, не дающие тебе спать, мучающие тебя? Оно что, враг тебе? Нет, доченька, здесь другое… Вот прикинь, сколько внимания мы уделяем своему телу, с утра до ночи его ублажаем. А душе? То-то и оно! Не думаем мы о ней, бедняжке, совсем не жалеем ее. От этого невнимания, незнания и неумения за ней ухаживать (хотя бы как за телом) она слабеет, болеет, а иногда даже почти умирает…

– И у меня тоже может почти умереть?

– Нет, тебе это не грозит. Ты уже знаешь о ее существовании, помнишь о ней, заботишься, как я тебя учил. Это очень важно, потому что душа стократ важнее тела и помогает тебе в твоих трудах, как бы идет тебе навстречу. Но это, поверь, не она идет, это Господь через нее откликается на твой призыв, и чем чище твоя душа и твое тело, тем лучше ты слышишь, ощущаешь Его, а Он – тебя… С Ним ты не одинока… Однажды не станет меня, мамы, и в какой-то момент жизни ты останешься одна. Когда это произойдет, никто не знает. Но помни, ты не одна, Он всегда с тобой – в той мере, в какой ты, только не удивляйся! позволяешь Ему быть рядом: чистотой помыслов, молитвой, покаянием.

Вечерние их разговоры затягивались порой далеко за полночь. Лизе нравилось, что, рассказывая о Боге, отец не поучал ее в прямом смысле слова, а, скорее, по-взрослому делился с нею своими мыслями, чувствами, сомнениями и открытиями. Он передавал ей только то, что успел опытно постичь сам: навыки молитвы и дисциплины ума, наблюдения, рассуждения и внимания к «внутреннему человеку», безбоязненного ежедневного покаяния как средства гигиены души. Он учил ее «хождению пред Богом», то есть ежеминутному равнению на Христа, Спасителя и Богочеловека, в образе которого, как в зеркале, видны малейшие изъяны нашего духовного состояния. Благодаря этим беседам, Лиза, не любившая, как и многие ее сверстники, читать, постепенно увлеклась Новым Заветом и иногда задавала своему «учителю» такие заковыристые вопросы, что тот только озадаченно хмыкал и лез за разъяснением в труды Святых Отцов. Многого из того, что передавал ей отец, девочка, естественно, не понимала, да и не стремилась все понять – просто купалась в теплом потоке его искренней заботы и любви.

Теперь, когда отца не стало, когда, будто бы в отместку за его нелепую гибель, вдребезги разбилась вся ее прежняя жизнь, Лиза, кажется, начала понимать, почему он так торопился. Получается, что он знал, предчувствовал, предвидел, что ждало их в ближайшем будущем, и спешил взрастить в дочери осознанную веру – единственное оружие, которое в любых, самых отчаянных обстоятельствах могло бы оградить ее от зла обезумевшего мира. Как полезны оказались для нее те уроки! Как много, оказывается, он успел ей сообщить, и как это многое в итоге спасло ее, помогло выжить в страшные дни испытаний. Не оттого ли ей все время чудилось, что он рядом, что он не умер?..

Лизе по-прежнему снились эпизоды их бегства из Москвы: страшные вопли женщин и детей, зарево пожарищ, жадные руки, тянувшиеся из толпы к их «форду», цоканье шальных пуль по асфальту… Однажды в сарай, куда они с отчимом укрылись на ночь, ворвались бандиты. Роман спал в сене под навесом, и его не заметили; Лиза же осталась внизу и, пока бородатые люди с автоматами обыскивали помещение, стояла онемевшая от ужаса, вжавшись в суковатую стену сарая и непрестанно, как учил ее отец, творя Иисусову молитву. Секунды тянулись как вечность. В какой-то момент луч фонаря осветил и ее, и она увидела прямо перед собой лицо огромного бородатого мужика в тулупе и валенках. Равнодушно скользнув по ней взглядом – то ли не увидел, то ли сделал вид – она так и не поняла, – бородач пошел дальше, покрикивая на остальных…

…В храме между тем допели «Символ веры», и горькие Лизины мысли вновь вернулись к маме.

«Господи, верни ее, пожалуйста, Ты ведь Всемогущий, Ты же знаешь, где она, видишь ее сейчас. Она не погибла, правда ведь, Миленький? Помоги ей, пожалуйста, спаси, сохрани. Укажи ей путь домой, я так по ней соскучилась!..» Слезы ручьями текли по Лизиным щекам, и она тайком, чтобы никто не видел, утирала их, но жажда чуда вновь возносила ее на гребень отчаяния, новая мольба о матери срывалась с детских ее губ, и новые слезы омывали недетскую ее скорбь.

– Ну-ну, милая. Не горюй, все уладится, – баба Даша, стоявшая сразу за Лизой, осенила себя крестным знамением и тайно попросила Богородицу вернуть девочке мать, а ей – внучку Алену, без вести пропавшую два года назад в мятежной, бунтарской Москве. Повинуясь внезапному порыву, она положила тяжелую свою, кряжистую, изъеденную земляной работой и похожую на корневище старого дерева руку на девичье плечо, и Лиза, приняв этот знак участия, скоро перестала рыдать и затихла.

Литургия подошла к концу. Обе исповедовались и, причащенные, усталые, молча отправились домой. Деловой гомон сельской жизни заслонил и растворил общее для них утреннее переживание. Бабка начала строго поглядывать на Лизу, припоминая на время отставленные поручения и назидания; девочка, в свою очередь, добавила шага, подтянулась и вновь ощутила в себе знакомое желание противиться старухиной категоричности. Мосты, кратко соединившие их души в церкви, снова были разведены. Жизнь потекла дальше, диктуя свои повседневные нужды.