Текст книги "От первого лица"

Автор книги: Александр Житинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

Мешая мрихские слова с русскими, Роберт Сергеевич рассказал мне о своих злоключениях. Многое я уже слышал от директора. Мурзалев добавил в научную полемику немного служебного быта. Фанеру, например, которой он отгораживался от коллектива. В буквальном смысле слова. Особенно тронула меня персональная чашечка для кофе. Этой чашечкой больше никто не пользовался. Мурзалев ежедневно ее мыл после того, как пил кофе. Удивительно, что ему еще давали общественный кофе.

Словом, волчьи законы. Бедные мрихцы не стали бы портить камней, если бы предвидели такой оборот дела.

– Послушайте,– сказал я.– Вы что, хотите, чтобы все вам поверили?

– А как же? – удивился Роберт Сергеевич.

– Зачем?

– Это же истина! Научная истина! – заволновался Мурзалев.

– И бог с нею,– сказал я.

– Вы думаете? – сказал Мурзалев с сомнением.– Нет! Как это – бог с нею? Я десять лет работал!

– Так что вам нужно – истина или ее признание?

– Покой,– вздохнул Роберт Сергеевич.

Жалко мне было глядеть на Мурзалева во время передачи. Даров посадил его на бутафорский камень с письменами. Роберт Сергеевич сидел на камне со словарем в руках. Он был похож на евангелиста Луку. Говорил он преимущественно по-мрихски. Впрочем, тут же переводил и комментировал.

Взгляд его выражал надежду на то, что ему поверят. Поэтому, только поэтому Роберту Сергеевичу не поверят никогда. Трудолюбивые мрихцы зря долбили камень.

После передачи я увидел такой сон.

Прометеи принес людям огонь. Люди в это время ели сырого мамонта. Прометей дернул за рукав жующего человека и спросил,

– Огонь не нужен?

– Какой еще огонь? – сказал человек.

– Очень хороший, качественный огонь,– зачастил Прометей.– Может жарить, варить и греть. Отдаю совершенно бесплатно.

– Надо поглядеть,– сказал человек, теребя бороду.

– Чего глядеть? – заволновался Прометей.– Самый настоящий огонь. От бога принес. В дар людям, можно сказать.

– А себе чего хочешь? – спросил человек.

– Ровно ничего! – заявил Прометей, стуча себя в грудь.

– Жулик ты! – сказал человек.– Сразу видно, что жулик. Проваливай со своим огнем. Не на такого напал!

Долго еще Прометей бродил по стойбищу, предлагая огонь. Никто так и не взял огня. Вдобавок обругали его с ног до головы.

8. СТАРЫЙ ПЕРПЕТУУМ

Человек не сразу стал венцом природы. Сначала он был обыкновенным духовно неразвитым животным. Об этом свидетельствуют раскопки древних черепов. Кроме того, некоторые хорошо сохранившиеся индивидуумы у нас перед глазами. По их поведению можно с уверенностью судить о темном прошлом человечества.

Господи, какие порой встречаются кретины! Сердце плачет.

Самое удивительное, что они тоже полагают, будто мыслят. Они убеждены, что имеют отношение к таким вещам, как культура или наука. Когда по радио произносится устойчивое словосочетание «прогрессивное человечество», эти типы без зазрения совести думают, что разговор идет о них. В обезьяньем питомнике они почему-то снисходительно смотрят на обезьян, хотя у средней обезьяны чувств и мыслей хватило бы на десятерых подобных типов.

Мозги у них твердые и гладкие, как бильярдный шар. Но мозгов, к сожалению, снаружи не видно. Поэтому определить кретина можно лишь по косвенным признакам. По глазам или по походке. Глаза у них немигающие, сверлящие, причем сразу видно, что ваша душа у них как на ладони. Так они полагают. Ходят они очень прочно и старательно, с видимой гордостью. Им приятно ходить на двух конечностях.

Да, самое главное! Они все знают. Нет такого вопроса, по которому у них не было бы собственного мнения. Говорить с таким человеком – все равно что высекать на мраморной плите таблицу умножения. Трудно и бесполезно.

Все это я говорю к тому, что после передачи про злосчастные камни на студию пришли письма. Они делились на две категории. В одних авторы излагали свой взгляд на историю, а в других на Мурзалева. И там и там господствовали дилетантизм и явное недоброжелательство. Все авторы были уверены, что они знают археологию, как собственную жену.

Про письма мне рассказала Морошкина. Только она успела это сделать, как меня вызвал главный редактор.

– Петр Николаевич,– сказал он, сверкая золотой оправой очков.– В целом мы довольны вашей деятельностью. Мы даже считаем, что открыли вас как журналиста...

«Кто бы меня теперь закрыл?»—грустно прокомментировал я про себя.

– ...Однако не следует забывать об ответственности перед зрителем. Как вы подбираете выступающих?

– Строгой закономерности нет,– вяло сказал я.– Когда как.

– Не всякий доктор может служить примером,– изрек Севро.

– Ага...– сказал я, чем вызвал вопросительный взгляд главного.

Разговор он закончил тем, что собственноручно предложил мне следующего Прометея. Я не хотел брать, но пришлось. Соответственно, и тема передачи определилась отчетливо. Это была кибернетика. А Прометеем был назван Тарас Карпович Наливайло. Человек большого полета. Дядя кибернетики.

Прежде всего я решил познакомиться с научными трудами Тараса Карповича.

Я пошел в библиотеку, и мне выдали труды Наливайло. Среди них был один учебник 1931 года издания. Он относился к науке о подъемно-транспортных механизмах. Лифты, эскалаторы и тому подобное. Кибернетикой там не пахло. Остальные работы были в виде трактатов и статей в различных журналах. Я расположил их хронологически и стал следить за эволюцией научной мысли моего Прометея.

Статьи все были на научно-философские темы. Они касались кибернетики. В первых своих работах Тарас Карпович брал это слово в кавычки. Еще он употреблял сочетание «так называемая кибернетика». По его словам, не было такой науки. Тем не менее, хотя ее и не было, Тарас Карпович методично с нею боролся на протяжении ряда лет. За это время Наливайло привык к ней и осторожно раскавычил. Лишенная кавычек кибернетика перестала выглядеть пугалом. Наоборот, она сама теперь нуждалась в защите. И Наливайло перенес огонь на противников этой науки. Теперь он громил некоторых горе-философов, проглядевших в кибернетике рациональное зерно. Ну, тех, которые не успели вовремя опустить кавычек. В результате в кавычки попали они сами.

Благодарная кибернетика, встав на ноги, обласкала Тараса Карповича. Он стал начальником крупного конструкторского бюро. Это бюро проектировало подъемно-транспортные машины, но уже с кибернетикой. Кибернетика проникла в лифты. Попробуйте сейчас открыть дверцы движущегося лифта между этажами. Лифт остановится. Это и есть кибернетика.

Я подковался теоретически и поехал на встречу с Тарасом Карповичем. Его КБ помещалось в центре города, в одном из старых зданий.

В бюро пропусков со мной долго возились. Выписали несколько бумажек, часть из которых я тут же возвратил вахтерше. Та благополучно наколола их на спицу, и я прошел внутрь.

– Куда же ты пошел? – изумилась вахтерша.

– К начальнику,– сказал я, обернувшись.

– Это понятно, что к начальнику. А как туда идти, знаешь?

– Спрошу,– пожал плечами я.

Вахтерша засмеялась длительным смехом«

– Ну, спроси, спроси! – сказала она.

– А как туда пройти? – заволновался я.

– Вот видишь! – торжествующе сказала вахтерша.– А я не знаю! Давеча ходили через подвал, а нынче там ремонт. Теперь через чердак ходют, но там смотри в оба. Не то заблудишься.

Я пошел по лестнице вверх. На чердаке размещалась лаборатория № 17. Там мне сказали, чтобы я спустился ниже, прошел по коридору, отсчитав восемь дверей, и вошел в девятую. Я так и поступил.

За девятой дверью была еще десятая дверь. Потом я прекратил их считать. Встречавшиеся мне люди хорошо знали лишь окрестности своих лабораторий, а дальше путались, Но общее направление они показывали одинаково. Мне следовало идти все время вниз и на юго-запад. То и дело встречались рабочие, которые перегораживали комнаты, воздвигали посреди коридоров стены и прорубали окна на улицу.

Наконец мне попался человек, который час назад был у Тараса Карповича и еще помнил дорогу. Он меня проводил. Дверь кабинета была рядом с временной деревянной стенкой, перегораживающей коридор.

– Когда будете уходить,– шепнул сотрудник,– отодвиньте эту доску и пролезайте. Так проще. Там сразу выход.

Я поблагодарил и поинтересовался у него человеческими качествами Наливайло. Хотя бы самое главное, конспективно. Это мне было нужно для предстоящего разговора.

– Как вам сказать? – задумался мой проводник.– Старый Перпетуум... У нас его называют так. Любя, конечно.

– Это как же перевести? – вслух подумал я.– Перпетуум мобиле – это вечный двигатель. Значит, перпетуум – просто вечный...

– Ну, да. Старый... Вечный... Так и переводится,– сказал сотрудник, делая попытку уйти.

– А двигатель?

– При чем здесь двигатель? Как хотите, так и переводите! – рассердился мой проводник и удалился по коридору.

Я вошел в приемную, где сидела секретарша. Она красила губы. Не отрывая помады ото рта, секретарша сообщила, что Тарас Карпович меня ждет. Я постучал, и перед моим носом загорелась табличка: «Войдите!» Здесь все было пропитано кибернетикой.

Тарас Карпович сидел в кресле из какого-то материала, напоминавшего мрамор. Только, вероятно, помягче. Наливайло был румяным стариком с седыми усами. Его розовые щечки болтались по обеим сторонам лица, как серьги. Возраст с трудом поддавался определению. Но мне показалось, что Перпетуум вполне мог быть участником русско-японской войны.

Мы разговорились. Правда, это не то слово. После того, как я назвал себя, Наливайло не дал мне произнести ни звука. Он открыл рот и принялся без остановок скрипеть и хрипеть что-то про кибернетику. Из всего потока слов я улавливал только несколько: «милостивый государь», «помилуйте-с» и «обратная связь».

Наконец мне удалось приспособиться к дикции Наливайло, и я установил, что Перпетуум добрался уже до начала века. Он обнаружил там корни отечественной кибернетики. Далее Наливайло задал мне какой-то вопрос. Это я определил по интонации. Я на всякий случай кивнул. Тарас Карпович радостно заулыбался и вызвал секретаршу. Он сказал ей несколько слов, и секретарша неприязненно на меня посмотрела.

– Пойдемте,– сказала она.

– Куда? – спросил я.

– На полигон. Вы же сами хотели...

– На какой полигон?

Перпетуум обеспокоенно что-то прошамкал и сделал знак секретарше, чтобы та его подняла. Секретарша подошла к Тарасу Карповичу и вынула его из кресла. Я понял, что старик собрался идти с нами на полигон. Поддерживая Наливайло, мы пошли по коридорам.

Мы дошли до двери, на которой висела табличка: «Испытательный полигон. Посторонним вход воспрещен! » За дверью находились лифты. Их было три штуки. Все разные. Это были детища Старого Перпетуума.

Старик подошел к первой двери, сложил губы трубочкой и свистнул. Вернее, произнес шипящий звук. Лифт открылся.

– Ну-с, милостивый государь,– сказал Наливайло, делая приглашающий жест.

Секретарша скривилась и побледнела. Мы втроем вошли в лифт. Наливайло произнес подряд семь шипящих, дверцы закрылись, и мы поехали.

– Управляется голосом,– сказал Наливайло, показывая, что внутри кабины кнопок нет.– Стой! – воскликнул он.

Лифт не подчинился приказу.

– Тарас Карпович, это облагороженная модель,– напомнила секретарша.

– Пардон,– сказал старик.– Будьте добры, остановитесь! – обратился он к лифту.

Лифт остановился.

– На каком принципе он работает? – спросил я.

– Система человек – машина,– туманно объяснил Прометей.

– Как это?

– Поехали дальше,– скомандовал Наливайло.

– Тарас Карпович, сейчас предохранитель сменю,– послышался откуда-то голос.

– Быстрее! – сказал Наливайло.– Седьмой этаж!

– Я помню,– сообщил голос.

Через минуту лифт дернулся, и мы приехали на седьмой этаж. Прометей вызвал соседний лифт, который приехал очень быстро. Он подкатил с ревом, напоминающим шум реактивного двигателя. Секретарша умоляюще посмотрела на Наливайло и сказала:

– Тарас Карпович! Вам же врачи запретили.

– Ничего, ничего... Скоростной лифт с автоматическим спасателем,– объявил Прометей, и мы вошли.

Секретарша кусала губы и вздрагивала. Перпетуум нажал кнопку. Лифт взвыл и провалился под нами вниз. Перпетуум положил палец на другую кнопку с надписью: «Обрыв троса».

– Сейчас оборвется трос,– предупредил Наливайло и нажал кнопку.

Трос над крышей кабины лопнул с ужасающим треском. Мы полетели вниз. В кабине, в полном соответствии с законами физики, наступило состояние невесомости. Секретарша с перекошенным лицом ползла по стенке кабины вверх. Прометей мягко парил в десяти сантиметрах от пола.

«Вот и все»,– флегматично подумал я. В сущности, мне было уже наплевать.

Внезапно завыли двигатели, лифт стал притормаживать, и почти сейчас же раздался всплеск. Судя по всему, кабина упала в бассейн с водой. Слава богу, она была герметической. Мы немного поплавали, а потом нас подтянули вверх и выпустили. Наливайло, сияя от гордости, объяснил мне принцип действия. Если обрывается трос, включаются тормозные реактивные установки, которые сдерживают падение. Демпфером служит небольшой бассейн в подвале, куда лифт падает.

Вообще, если этот лифт установить в парке культуры, желающих будет хоть отбавляй. В жилых домах – не знаю. Дороговат он все же.

Я ушел с твердой решимостью никогда более не видеть Старого Перпетуума. И мне удалось это сделать. Я сдал сценарий и навел Дарова на Наливайло. Не знаю, как они там столковались. Передача прошла без моего участия. Я уехал за город, чтобы ее не смотреть.

Нервишки у меня стали пошаливать. Слово «Прометей» вызывало гримасы на моем лице. Телевизора я боялся. В лифт входить более не осмеливался. На студию ездил с величайшей неохотой.

Не так это просто – отдавать себя людям. Особенно таким, как Наливайло или монстр Валентин Эдуардович. Даже гонорары уже не радовали.

9. МИКРОБЫ СОВЕСТИ

Измотан я был вполне достаточно. По ночам мне все чаще снился Валентин Эдуардович в виде большого орла. Он был, как всегда, в золоченых очках, но с крыльями. Валентин Эдуардович плавно подлетал ко мне, делал круг, а потом деловито., начинал терзать мою печень. Тут я просыпался.

Просыпался я со слабой надеждой, что меня выгонят или вдруг забудут обо мне. Но нет, обо мне не забывали.

Позвонила Морошкина и сказала, что серьезно заболел Даров. У старика предынфарктное состояние, и он в больнице. Это все из-за лифтов, на которых его катал Перпетуум. Мы с Людмилой Сергеевной поехали навестить Дарова и получить ценные указания.

– Люся, мне все это ужасно надоело! – признался я.

– Что поделаешь, Петенька,– вздохнула Люся.– Мы с вами та самая печень Прометея, которую клюют. Надо терпеть.

– Вот вы и терпите! – огрызнулся я.– У вас такая специальность – терпеть. А я не буду.

Даров лежал в палате сморщенный, как спустивший воздушный шарик. Он выслушал наши новости и спросил, кого назначили режиссером.

– Тишу,– сказала Морошкина.

– Тиша – это кто? – спросил я.

– Тиша есть Тиша,– сказала Морошкина.– Вы еще будете иметь счастье.

Я так и не понял, что это за Тиша. То ли звали его Тихон, то ли фамилия его была Тихонов.

– Возьмите, юноша, иголку... Да-да, иголку,– сказал Даров,– и колите этого Тишу в одно место, чтобы он не спал. Чтобы он хотя бы изредка просыпался!

Морошкина получила свои ЦУ и убежала, извинившись. А я остался с Даровым. Я нарочно остался. Мне хотелось поговорить со стариком начистоту.

– Андрей Андреевич, у меня чего-то муторно на душе от Прометея,– признался я.

Даров метнул в меня настороженный взгляд.

– Творческий кризис? – спросил он.

– Понимаете, какая штука...– начал объяснять я, еще не зная, как буду это делать.– Люди действительно были могучие. Все эти Прометеи науки. Они не думали о славе и почестях. Но потом объективно получилось, что они служили человечеству. А человечество постфактум их славит...

– Ну-ну! – оживился Даров.– Это интересно.

– Так вот. Я подумал о том, что говорить о Прометеях имеют право не все. Я, например, не имею такого права. Я не сгораю в этом огне и не отдаю себя людям. Я спекулянт.

– Нонсенс! – закричал Даров таким фальцетом, что больной на соседней койке вздрогнул под одеялом.– Скажите, юноша, мне вот что: вы преклоняетесь перед Прометеями, о которых пишете?

– Перед старыми? – уточнил я.

– Да.

– Безусловно.

– Значит, вы пишете о них честно. В меру своих способностей, но честно. Нужно ли о них рассказывать? – продолжал вслух размышлять Даров.– Да, нужно. Потому что необходимо иметь высокие критерии жизни. Вы понимаете? Критерии человеческого существования.

– Понимаю,– сказал      я.– А нынешние Прометеи?

– Юноша! – воскликнул Даров.– Ваше счастье, что вы пишете сценарии об исторических Прометеях. Вот и пишите о них, не жалейте красок. Дайте зрителю понять, что это были за люди.

– В чем же тогда смысл передачи?

– Умный – поймет,– загадочно сказал Даров и скрестил на одеяле руки.

– А дурак?

– Дурак тоже поймет, но по-другому,– засмеялся Даров.

Пришла медсестра и выгнала меня. Даров на прощанье пожал мне руку и еще раз напомнил, чтобы я не слезал с Тиши, иначе будет провал.

Пришлось познакомиться с Тишей. Тиша оправдал ожидания. Это был верзила с двойным подбородком и белыми ресницами. Он был похож на сома. Глаза у него тоже были белые, но это мне удалось установить не сразу. Тиша все время как бы спал.

– Какую берем темку? – спросил он, не просыпаясь.

– Микробиология,– сказал я устало.

– Пусть,– прошептал Тиша и прекратил общение.

Я позвонил в институт микробиологии, и мне выдали следующего Прометея. Он оказался женщиной. Как только Севро об этом узнал, он немедленно меня вызвал.

– Петр Николаевич, не будет ли в данной ситуации элемента комизма? – спросил Севро довольно витиевато.

– А что? – не понял я.

– Мы создаем образ. Прометей нашего века. И вдруг женщина... Я совсем не против женщин, но часть телезрителей может воспринять женщину неправильно.

– Как это можно воспринять женщину неправильно? – удивился я.

– Двусмыслица. Понимаете?.. Отдавание себя и тому подобные иносказания...

– Елки-палки! – не выдержал я.– Мы что, таких телезрителей тоже должны принимать во внимание?

– Мы должны принимать во внимание всех.

– Антонину Васильевну выдвинул ученый совет,– сказал я.

– Ах вот как! – воскликнул Севро.– Это меняет дело. Тогда постарайтесь в сценарии тактично обойти вопрос об отдавании... Вы поняли?

Я все понял. Между прочим, с некоторых пор я уже тактично обходил этот вопрос.

Профессора звали Антонина Васильевна Рязанцева. Представьте себе пожилую учительницу гимназии конца прошлого века. Очень подтянутую и никогда не повышающую голоса. С первых же слов я понял, что у этой женщины стальной характер. Особенно если учесть, что она вышла ко мне из своей лаборатории, на дверях которой имелась табличка: «Лаборатория особо опасных инфекций». Неудивительно, что меня туда не пустили.

– Ваша профессия? – спросила она, когда я изложил суть.

– Физик,– сказал я.

– Очень приятно. Значит, вы способны в какой-то степени вникнуть. У меня только просьба: не беспокойте меня по пустякам. Мы готовим ответственный опыт.

В это время дверь «особо опасных инфекций» отворилась, и оттуда высунулась симпатичная головка лаборантки.

– Антонина Васильевна, они опять расползаются! – плачущим голосом сказала она.

– А вы им не давайте,– сказала Рязанцева.

– Да как же? Они прямо как бешеные!

– Извините,– сказала Рязанцева и ушла.

А ко мне вышел ее заместитель Павел Ильич Прямых. Кандидат биологических наук, участник трех международных конгрессов. Так он представился.

Он мне многое рассказал про Рязанцеву. Упоминая ее имя, Павел Ильич делал уважительную мину. Он сказал, что Рязанцева принадлежит к старой школе микробиологов. Во главу угла она ставит эксперимент. И главное, старается, чтобы ее работы использовались на практике. То есть в лечебной деятельности. Это мне показалось разумным.

Рязанцева два года провела в Африке, где много особо опасных инфекций. Павел Ильич сказал с теплой улыбкой, что у нее такая страсть – лезть со своими вакцинами в лапы чумы или оспы. Сам Прямых был теоретиком. Он изобретал способы борьбы с микробами на бумаге. При этом пользовался математикой. С едва уловимым оттенком горечи Павел Ильич сообщил, что Рязанцева не верит в математику. Она предпочитает опыты, опыты и опыты.

Тут из лаборатории снова вышла Антонина Васильевна.

– А что мы будем показывать на экране? – спросил я.

– И в самом деле? – сказала Антонина Васильевна.

– Культуры,– предложил Прямых.

– А кстати, что показали ваши расчеты по культуре 17-КС?—спросила Рязанцева.

– Иммунологическая активность некоторых штаммов...

– Вы нам скажите, чтобы мы с молодым человеком поняли. Свинки должны дохнуть или нет?

– Вероятность летального исхода ничтожна,– сказал Прямых.– Машина дала две десятых процента.

– А вот они дохнут! – торжествующе сказала Рязанцева.– Дохнут, и все тут! И наплевать им на вероятность.

– Не должны,– пожал плечами Прямых.

– Пойдите и объясните это свинкам. Покажите им ваши перфокарты,– иронически предложила Антонина Васильевна.

Прямых опустил глаза, бормоча что-то по-латыни.

– Впрочем, мы отвлеклись,– сказала Рязанцева.– Так что же мы можем вам показать?

– Не мне, а телезрителям,– уточнил я.

– Вы думаете, что кто-нибудь будет это смотреть? – сказала Антонина Васильевна.

Павел Ильич сдвинул брови, размышляя, и предложил показать африканские кадры. Как выяснилось, Рязанцева сняла в Африке любительский учебный фильм. Там показывалась массовая вакцинация.

– Так это же здорово! – обрадовался я.

– Вы думаете? – холодно сказала Рязанцева.– Ничего особенного. Оспа, холера, легочная чума...

Ушел я от Рязанцевой страшно недовольный собой. В самом деле, какие-то славные люди тихо делают свое дело. Честно делают. А потом прихожу я и начинаю бить в барабан. Они вдруг оказываются Прометеями, а я их певцом.

Я позвонил Морошкиной и сказал, что не буду делать эту передачу. И вообще, не буду больше писать о Прометеях. Не могу и не хочу. Людмила Сергеевна, как всегда, перепугалась, еще не поняв толком моих доводов. На следующий день было назначено совещание у главного. Нужно было спасать Прометеев. Ночь я провел очень плохо. Перед глазами маячили какие-то волосатые микробы величиной с собаку. Не давали покоя мысли о полной бессмысленности моей деятельности для человечества. Я вдруг полюбил человечество и чувствовал себя обязанным сделать для него что-нибудь доброе.

Самым добрым было отказаться от профанации науки.

С такой мыслью я и отправился на студию. В кабинете главного меня ждали. Севро, Морошкина и Тиша встретили меня согласованным ледяным молчанием. Чувствовалось явное презрение к дезертиру от журналистики.

– Петр Николаевич, я надеюсь, что вы пошутили? – спросил Севро.

– Нет,– сказал я тихо, но твердо.

– У нас с вами подписанный договор. Это официальный документ,– продолжал пугать меня Севро.

– Я заплачу неустойку,– сказал я.

– Вы сделаете сценарий,– гипнотически проговорил главный.

– Петр Николаевич переутомился,– нежно сказала Морошкина.

Тиша открыл глаза и сказал, что он тоже переутомился с этими Прометеями.

– Отпустите меня,– попросил я жалобно.– Когда я мог, я делал. А теперь не могу. Морально и физически.

Внезапно на столе главного зазвонил телефон. Севро поднял трубку и слушал десять секунд. Выражение лица его при этом менялось с безразличного на гневное.

– Прямых – это кто? – спросил он, зажав мембрану ладонью.

– Это заместитель Рязанцевой,– сказал я.

– Немедленно приезжайте,– сказал Севро в трубку. Потом он ее положил и уставился на меня со злостью.

– Этого только не хватало,– сказал Валентин Эдуардович.

Он ничего объяснять не стал, а спросить мы не решались. Севро задумался, совершенно окаменев. Так мы просидели минут двадцать, пока не пришел Прямых. Он ворвался в кабинет и горестно воскликнул:

– Что же теперь делать, товарищи?

– Объясните сначала товарищам,– сказал Валентин Эдуардович,– Они еще ничего не знают.

И Прямых объяснил. Произошло ужасное несчастье. Антонина Васильевна испытывала новый вид вакцины. Естественно, в лучших традициях микробиологии, она испытывала его на себе. У вакцины оказался какой-то побочный эффект. В результате Рязанцева попала в больницу. Ее положение было тяжелым. В рассказе Павла Ильича сквозило почтительное осуждение поступка Рязанцевой.

– Что вы предлагаете? – спросил Севро у Морошкиной, когда заместитель кончил.

– Снять передачу,– сказала Люся.

– Проще сиять вас, чем передачу,– сказал Севро.

– Вот что я подумал, товарищи,– вкрадчиво вступил Прямых.– Поступок Антонины Васильевны, без сомнения, является примером беззаветного служения науке. Может быть, вы построите передачу на этом факте?      ,

И Прямых начал у меня на глазах продавать поступок своей руководительницы. Большое воспитательное значение... Пример для молодежи... Подвиг ученого...

Самое главное, что он все говорил правильно. Это меня и завело. Важно не что говорят, а кто говорит. И зачем.

– Я, как ученик Антонины Васильевны, могу сам рассказать о ней,– скромно предложил Прямых.

– Расскажите! – крикнул я, уже не помня, где нахожусь.– Вам за это хорошо заплатят! Покажите кадры, как она ездила в Африку. Вы-то небось не ездили?

– У меня другая работа,– надменно сказал Прямых.

– И у меня другая работа!! – заорал я и выбежал из кабинета. За мной погнались Морошкина с Тишей. На лестнице они меня поймали и принялись уговаривать, чтобы я не горячился.

Первый раз со мной такое приключилось.

Видимо, у меня завелись микробы совести.

Короче говоря, я ушел. Совсем. Морошкина не поленилась одеться и выйти со мною на улицу. Она тоже была возбуждена и жаловалась на судьбу. На углу мы расстались. У Людмилы Сергеевны в глазах появились слезы. Привыкла она ко мне. Люся с обреченным видом пожала мою руку и сказала на прощанье, чтобы я не думал о ней плохо.

А я и не думал о ней плохо. Я плохо думал о себе. Правда, теперь появились предпосылки, чтобы думать о себе лучше.

10. ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНОГО СЫНА

В положенный срок состоялась передача о микробах. Я к тому времени уже настолько пришел в себя, что смог ее посмотреть. На экране я увидел Павла Ильича Прямых в безукоризненном костюме. Он заливался соловьем о подвиге Рязанцевой. При этом он не забывал подчеркнуть, что является ее учеником. Вероятно, телезрители так и подумали, что Павел Ильич после передачи пойдет испытывать на себе вакцину. Черта с два! Ничего такого он не сделает.

Я посмотрел передачу и понял, что мне нужно сейчас же идти к Рязанцевой. Без этого визита я не мог считать свою деятельность в качестве журналиста законченной.

Бывают такие люди, перед которыми совестно. Они, к счастью, встречаются не так часто. Иначе жизнь превратилась бы в сплошное мученье. Хочется почему-то, чтобы они не думали о тебе плохо. Рязанцева должна была знать, что я еще не совсем пропащий человек.

Я купил букет цветов и поехал домой к Антонине Васильевне. Она уже выписалась из больницы и поправлялась дома. Почему-то я волновался.

– Вы? – удивилась Рязанцева, открыв мне дверь.– Я думала, что у вас хватит совести больше не появиться.

– Антонина Васильевна...– пролепетал я.

– Зачем вы устроили это постыдное зрелище? Кто разрешил пустить на экран этого подхалима? – наступала Рязанцева.

С трудом мне удалось заставить ее выслушать мою исповедь. Я начал с самого начала, ничего не утаивая. Антонина Васильевна пригласила меня в комнату и налила чаю. Жила она одна в маленькой квартире. На стене комнаты висела большая фотография улыбающегося до ушей негритянского мальчика. Как она объяснила, это был ее крестник. Его звали Антонина-Василий-Рязанцева.

Я рассказал Антонине Васильевне свои злоключения, и мне сразу стало легко.

– Петя, у вас такая интересная наука,– с материнской лаской сказала она и даже зажмурилась, такая у меня была интересная наука.

– Денег не всегда хватает,– сказал я.– Поэтому я и клюнул на удочку.

– Чудак вы человек! – сказала Рязанцева.– Послушайте меня, старуху. Я сейчас вспоминаю свою бедную молодость с радостью. У меня было много сил, много работы и мало денег. Сейчас наоборот. Хотя нет, работы все равно много. Тогда я была неизмеримо счастливее, чем теперь, Петя.

Антонина Васильевна показала мне альбом фотографий. В нем было много старых снимков. Рязанцева в Средней Азии на вспышке холеры. В Азербайджане на чуме. И тому подобное. Это было в двадцатые годы. Антонина Васильевна тогда была еще студенткой. Когда она со своими коллегами расправилась с особо опасными инфекциями у нас в стране, Рязанцева стала уезжать к ним за границу. Я удивился, как она дожила до старости. Ее работа была опаснее, чем у сапера.

– Знаете, Петя,– сказала Антонина Васильевна.– Мне давно хотелось провести ряд экспериментов с облучением культур лучом лазера. Не поможете ли вы нам в этом деле?

И она тут же изложила мне несколько задач. Задачи были интересные, и я согласился.

– Таким образом вы убьете двух зайцев,– сказала она.– Сохраните верность физике и заработаете кое-что. Мы вам будем платить полставки лаборанта.

– Да я и так могу,– застеснялся я.

– Перестаньте! – сурово оборвала Рязанцева.– Честный труд должен оплачиваться. Ничего в этом постыдного нет.

Я шел домой с чувством громадного облегчения. Все стало на свои места. Физик ты – ну и занимайся физикой. И не гонись за длинным рублем. И не выдавай черное за белое. И не криви душой.

Верно я говорю?

Шеф тоже очень обрадовался моему возвращению. Он, правда, виду не подал, но в первый же день после того, как я сказал ему, что завязал с журналистикой, подсел ко мне и набросал несколько заманчивых идей. Мы сидели и обменивались идеями. Впоследствии разумными оказались только три или четыре из них. Но разве в этом дело?

Постепенно все на кафедре забыли этот период моей жизни. Иногда только вспоминали Прометея. Это когда кто-нибудь делал сенсационное открытие и начинал везде звонить по этому поводу. И продавать себя. Саша Рыбаков тогда подходил к нему и говорил:

– Не лезь в Прометеи. Там и без тебя народу много.

Последний отголосок моего цикла прозвучал через год. Подал весточку о себе мой бывший коллега Симановский. Он прислал мне письмо.

В письме Грудзь, как ни в чем не бывало, делился последними новостями и творческими планами. Монстра Валентина Эдуардовича со студии турнули, Даров ушел на пенсию, а Люсеньку повысили до старшего редактора. Вообще на студии произошли большие изменения. В Прометеях ходят совсем другие люди.

Грудзь не писал об этом прямо, но я понял, что ему тоже дали от ворот поворот. Поэтому он решил податься в кино. Он предлагал мне сотрудничество в создании сценария научно-популярного кинофильма «Волшебный луч лазера». Запало ему в душу это слово!

Письмо было на голубой бумаге. Я вложил его в белый конверт с адресом, напечатанным на машинке, и скомкал в кулаке. Получился легкий бумажный шарик. Я торжественно вынес шарик на лестницу, открыл крышку мусоропровода и бережно опустил туда послание Симановского.