Текст книги "Антарктида online"

Автор книги: Александр Громов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Ф-фу!!! – облегченно выдохнул Мишка. – Смылся, слава богу!

– Нафаня, ножик! – напомнил капитан.

Нафаня послушно полез внутрь и зашарудел на камбузе.

– Вот так вот пристроишься на транце посрать, – задумчиво протянул Баландин, – задницу тебе и оттяпают…

– За незалежность надо платить, хотя бы и задницей, – изрек Нафаня из камбуза и с грохотом что-то обрушил.

– Так то в переносном смысле!

– Угу. Будь добр, в следующий раз объясни это леопарду.

– Остряк. Ты нож нашел, нет?

Нафаня появился на палубе с тесаком таких размеров, что Баландин присвистнул:

– Ну вот, теперь у нас точно военное судно…

Посмеявшись, согласились. Нос «Анубиса» размеренно и даже как-то меланхолично раздвигал темную воду. О борта с шорохом терлись мелкие ледышки.

* * *

– Как это – никакого правительства?

– А вот так. Совсем никакого.

– Ты шутки-то свои брось. – Ерепеев нахмурился.

– Отшутили уже, – сказал Ломаев. – Уже неделю, как отшутили… кстати, сегодня исполнилась ровно неделя с нашего пьяного манифеста. Юбилей как-никак. Первый День независимости.

– Предлагаешь отметить, что ли?

– Не-е… – Ломаев замотал головой. – Исполнится год – отмечу, так и быть, но не раньше. Зарок дал.

– Отрадно слышать. Так что насчет правительства, а?

– Ничего. Кстати, а зачем оно Свободной Антарктиде?

– Ну как это – зачем! Да хотя бы…

– Что?

– Чтобы править.

– Не понял, поясни.

Ерепеев морщил лоб, думал.

– Монархию учредить хочешь, что ли? Абсолютную? А с барьера в океан ты не падал?

– Нет и не хочу, – серьезно сказал Ломаев. – Поэтому мы и отказались от монархии… в смысле, и поэтому тоже. А кроме того, мы в манифесте уже объявили Антарктиду республикой. Главное, конечно, то, что при монархии у нас резко падают шансы быть поддержанными хоть кем-нибудь извне. Демократия – иное дело…

– Погоди, погоди, – перебил Ерепеев. – Как это «отказались от монархии»?

– А ты что, монархист? Вот уж не думал.

– Я о другом! Кто отказался? Кто вообще это обсуждал?

– Я, Непрухин, Андрюха Макинтош, Шимашевич и вот он. – Ломаев кивнул в тесный проход между двумя дюралевыми скамьями, где с самого начала полета сладко спал Джереми Шеклтон, поместив под себя надувной матрац и взгромоздив ноги на бочку с горючим, взятым на обратную дорогу. – Во дрыхнет, болезный. Суток трое не спал.

– А на остальных, значит, тьфу? – заорал Ерепеев. – Ты у людей спросил, чего они хотят? Ты у меня спросил? Я твой начальник, между прочим!

– Да ну? Ты мой начальник во всем, что касается Новорусской, с этим я не спорю. Разве я не выполнял твоих распоряжений? А насчет Свободной Антарктиды – извини, тут у тебя прав не больше, чем у меня или, скажем, Жбаночкина. Мог бы зайти к нам на огонек и принять участие в обсуждении – не как начальник, а как антаркт. Мы никого не гнали.

– ..!

– Не нервничай так, случится что-нибудь, – меланхолично проговорил Ломаев. – На борту валидола нет.

– Не мог позвать, да? Вот так взял и решил за других? Знаешь, кто ты после этого?

– Я все про себя знаю. Считай, что я позвал тебя сейчас. До приземления уйма времени, мы успеем обсудить все, что угодно. По-твоему, нации самоопределяются непременно в беломраморном зале с колоннами? Вынужден разочаровать: хорошо, если не в сортире. И потом, речь пока идет лишь о наших предложениях, а утвердит их Конгресс… если утвердит. Впрочем, кое-какая поддержка у нас уже есть… Ну начинай.

– Чего? – Ерепеев зло сопел.

– Обсуждать, конечно. Ты ведь что-то обсудить хотел, кажется? Или только мне в рыло заехать?

Ерепеев демонстративно отвернулся и стал смотреть в иллюминатор. Минут через десять под крылом проплыли сугробы над занесенной снегом станцией Пионерская. До боли знакомое начальнику транспортного отряда место. Пилот покачал крыльями. Внизу проплывала история. Останься Антарктида на месте – все равно трасса санно-гусеничных поездов к Востоку прошла бы не здесь, а левее, от Новорусской, а не от Мирного.

И первый поезд повел бы Ерепеев.

Глупый вышел сезон. Мало того, что снабдить станцию Восток всем необходимым для зимовки не представилось возможным (а выяснилось это лишь перед отплытием из Питера), так еще и континент выдал такой фортель, какого от него не ждал ни один шизофреник, не говоря уже о людях в здравом уме! И вот тебе пожалуйста – Свободная Антарктида…

Голова кругом.

Восток так и остался законсервированным, и теперь никто не мог сказать, пригодится ли он когда-нибудь Свободной Антарктиде. Но трассу полета пилот удлинил так, чтобы бо́льшая ее часть проходила над прежним санно-гусеничным путем – в случае вынужденной посадки вблизи Пионерской, Комсомольской и Востока-1 можно было протянуть какое-то время, а на Востоке и вовсе оставался запас горючего и продовольствия, живи – не тужи хоть год. Пилот знал свое дело и не собирался помирать за здорово живешь.

– Ладно, – сказал Ерепеев, подуспокоившись. – Говори. Какую такую демократию без правительства вы выдумали?

– Непосредственную, – сейчас же отозвался Ломаев. – Как в Древней Греции. Общее голосование антарктов по всем мало-мальски важным вопросам. Нас тут всего-то несколько сот, связь действует, так неужто не договоримся?

– Чуть что – референдум, значит…

– Угу.

– Не угукай, не филин. Значит, вообще без правительства? Ну а кто будет вопросы для референдумов готовить? А принимать быстрые решения, когда нет времени голосовать? А представлять Антарктиду за рубежом – Пушкин будет?

Ломаев хохотнул:

– Неплохо бы: его бы небось не арестовали за измену, постеснялись бы…

– Я серьезно!

– А я шучу, что ли? На первое время выберем, конечно, каких-нибудь представителей народа и президента-зицпредседателя. Построим для мировой общественности потемкинскую деревню. А потом примем закон о ротации, скажем, еженедельной. Ты еще не был президентом страны? Значит, будешь. Ты мужик авторитетный, никуда не денешься.

– Иди ты знаешь куда…

– Куда это я пойду из самолета? Ну скажи, тебе не хочется стать президентом? А ведь станешь когда-нибудь.

– Если только это дурацкое предложение пройдет.

– А ты что, будешь голосовать против?

Ерепеев помолчал.

– Нет, – сказал он изнывающему от любопытства Ломаеву. – Не буду я против. А только реально править будет не президент, не представители и не референдум всех антарктов, а этот твой варяг Шимашевич. Нет? Деньги-то чьи?

– Отдадим, и очень скоро отдадим, – махнул рукой Ломаев. – Сомневаешься?

– Еще как.

– Зря. Экономический потенциал у нас будь здоров. Туризм – раз. Рыболовство – два. Да тут в холодных прибрежных водах на экваторе биомасса так попрет – успевай собирать! Думаешь, в манифесте о двухстах милях экономической зоны я зря сказал?.. Ну ладно, тебе одному признаюсь: пьян был, ничего не помню, но ведь и спьяну в точку попал! Да мы на одной рыбе разбогатеем! Продажа айсбергов нуждающимся в пресной воде – три. Австралийцы и калифорнийцы купят, доставка за их счет. Теперь это станет рентабельным, Шеклтон с Макинтошем уже прикидывали. Что еще, ну? Думай.

Ерепеев наморщил чело.

– Поставка пингвинов в зоопарки, что ли?

– Мелко плаваешь. Да мы со временем зимнюю Олимпиаду сможем принять, во как! С горнолыжными трассами в Трансантарктических горах. Да мы какой угодно державе сдадим в аренду участок под космодром – экватор же, выгодно! Опять же и отработанные ступени ронять в океан удобно. А ископаемые?! Пустим к себе геологов – плати денежку, веди разведку пока что в оазисах, бури шельф. Но под нашим контролем! Кинутся как саранча и наверняка что-нибудь найдут. Думаешь, с Шимашевичем не рассчитаемся? С процентами? Ну скажи, что ты думаешь…

Пролетая над озябшим необитаемым Востоком, пилот «Ан-3» снова покачал крыльями. Ломаев и «Е в кубе» этого не заметили.

– Отели для туристов придется построить и места хорошие выбрать. Чтобы и лыжные курорты были, и купальные. Скоро во всех оазисах хорошие озера возникнут, чистые и незамерзающие…

– Это потом, а пока с иностранных ученых групп деньги брать надо, скоро много их к нам понаедет. Пусть платят за право исследования.

– А с корреспондентов?

– По первому разу, пожалуй, только малую въездную пошлину, а потом поглядим, что о нас напишут и как покажут. Со злопыхателей – втрое за повторный въезд!

– Лучше вдесятеро.

– Да, и насчет хорошей обсерватории астрономам намекнем – в центре купола астроклимат лучше, чем на Мауна-Кеа…

– Транзитные деньги за пролет гражданских лайнеров над нашей территорией…

– Таможенные доходы…

– Торговля лесом…

– Каким лесом, ты чего, перегрелся?

– В малой кальдере Эребуса растут елки. Немного, но есть. Представляешь, сколько будет стоить табуретка, сработанная из ТАКОЙ древесины? Думаешь, не купят?

– Лучше сами купим мицелий каких-нибудь подосиновиков и будем продавать лицензии на право грибного сбора на Эребусе. И доход больше, и елки целы.

– Живы будем, не помрем, – подытожил Ломаев и весело пихнул Ерепеева в бок. Ерепеев немедленно ответил тем же:

– Да здравствуют антаркты, маленькая, но гордая нация!

– Ага, и тебя проняло? – Ломаев просиял и неожиданно пнул ногой лежащего Шеклтона. Несильно.

– Спит…

– И так видно, что спит, – прокомментировал Ерепеев. – Вымотался человек. Чего ради ноги-то распускать?

– А того ради, – понизил голос Ломаев, – что до меня только сейчас кое-что дошло. Как до жирафа. Ереме это слышать необязательно. Как ты думаешь, почему Родина не просто открестилась от нас, но и объявила нас преступниками, да еще всех списком?

– Чтобы отмазаться.

– Только-то? А поглубже копнуть не хочешь?

Морщины на лбу Ерепеева собрались в чрезвычайно пересеченный рельеф.

– Погоди… Ты хочешь сказать, что…

– Вот именно это я хочу сказать. России в Антарктиде все равно ничего не светит, вот она и не оставила нам иного выбора, кроме как отчаянно добиваться независимости. Господи! В кои-то веки умный шаг во внешней политике! Одобряю. Да Свободная Антарктида для России стократ выгоднее, чем Антарктида поделенная!.. Дошло наконец?

– Кажется, дошло. – Ерепеев был потрясен. – Так, значит, мы не изменники?

– Не обольщайся. Лично я в ближайшее время в Россию ни ногой. Знаешь, здесь тоже лед, но все же теплее, чем в Магадане. Лучше останемся антарктами, согласен?

– Придется, – вздохнул Ерепеев.

Ломаев самодовольно подбоченился, черт ему был не брат:

– А разбогатеем – все у нас будет! Из Австралии утконосов выпишем, вон Игорек Непрухин о них давно мечтает…

– На кой черт нам утконосы? – изумился Ерепеев.

– Чтобы были! – отрезал Ломаев. Могучая борода аэролога топорщилась дикой метлой, глаза блестели. Глядя на него, хотелось расправить плечи.

«Ан-3», чуть заметно ныряя в слабых воздушных ямах, тянул к станции Амундсен-Скотт.

Часть вторая

Глава первая
Ее звали Роберта

Несколько восточнее островов Туамоту над океаном копились облачные массы. Под назойливо-жгучим солнцем тропиков рождался обыкновенный, ничем не примечательный циклон.

Сколько их было до него! Миллионы. Сотни миллионов. Рождаясь, подпитываясь теплом океана, закручивая тучи в тугие спирали, они брели на запад, донося ливни до Новой Гвинеи, Австралии и Новой Зеландии. Каждый десятый или двадцатый из них непомерно рос, достигая кондиций тайфуна, и хулиганил на море, пока не натыкался на сушу, где и разваливался, побуянив напоследок. Свирепо воя, плюясь пеной, гоня мутные валы, море бросалось на берег. Соленой воде было тесно в океанической котловине. Кто сказал, что вода всегда течет сверху вниз? Вверх, а не вниз. На скалы! Еще! Еще!

Тропики, чего вы хотите.

Из века в век, из эпохи в эпоху из лавы и кораллов строилась суша, размываемая океаном. Ползли материки, раскрывались рифты, плита наезжала на плиту, вулканы плевались раскаленными бомбами, фонтанировали лавой и жидким стеклом, а над прогретыми солнцем водами происходило одно и то же: рождались циклоны, и каждый десятый или двадцатый из них непомерно рос… Взбесившиеся валы загоняли аммонитов на глубину, вынырнувший за порцией воздуха плезиозавр рисковал захлебнуться прямо на поверхности, в «оке» тайфуна кружились, хрипло вопя, обреченные птеродактили… Тайфуну безразлично, над кем измываться, будь то ящеры или киты, птерозавры или птицы. Это только чересчур расплодившимся двуногим с их умеренным интеллектом и неумеренными запросами то и дело кажется, будто подлая стихия с особенной яростью терзает творения рук человеческих. Типичная мания величия! Кто много о себе мнит, для того и синяк – гангрена.

Почти ласково пошуршав листьями пальм на атоллах Туамоту, циклон сместился к западу, закручиваясь все туже, вбирая в себя новые и новые массы воды, несильно потрепал Тубуаи и над островом Раротонга уже достиг силы тропического шторма. В трехстах милях западнее самого южного атолла архипелага Кука в центре шторма образовался «глаз», отчетливо различимый на снимках из космоса, и тайфун получил имя Роберт. С этого момента за новорожденным атмосферным явлением следили внимательнее, чем за любым новорожденным младенцем человеческой породы.

Набирая силу, тайфун пронесся над островами Тонга, задел Новые Гебриды и натворил дел в Новой Каледонии. Оттуда он свернул на юго-запад и спустя сутки посрывал все до единой крыши на острове Лорд-Хау, смыл в океан прибрежные постройки, взамен выбросив на берег несколько судов. Не обошлось без жертв. На подходе к Австралии тайфуну была присвоена пятая, высшая степень. Скорость ветра достигла двухсот восьмидесяти километров в час.

Сильнее всего досталось побережью между Сиднеем и Ньюкаслом. Своевременное предупреждение о надвигающемся тайфуне свело число жертв к минимуму, но разрушения были велики. Весь мир обошли потрясающие воображение телекадры: крупная акула (серая рифовая, почему-то названная в комментарии тигровой), бестолково бьющаяся на плоской крыше чьего-то коттеджа за десять секунд до того, как следующая волна принесла портовый буксир, раздавивший коттедж вместе с акулой. В Сиднее не осталось ни одного целого стекла. Поиграв мускулами над сушей, Роберт быстро иссяк, так что Канберра отделалась уже пустяковыми разрушениями, а Мельбурн не пострадал вовсе. Зато на Восточном побережье погибшие и пропавшие без вести насчитывались десятками, а материальный ущерб исчислялся миллиардами.

Дело, конечно, неприятное, но в целом обычное. Там, где солнышко греет воду, человек наслаждается жизнью в промежутках между пакостями природы, и чем больше вокруг него воды и солнца, тем крупнее пакости и выше страховые взносы. Диалектик найдет в этом единство с его неизменной борьбой противоположностей, поборник справедливости – законное возмездие за тропическую негу, священник – кару Господню. Впрочем, и священнику может показаться, что тайфун пятой степени – это того… немного слишком.

Бывает, конечно. Редко, но бывает. Тем более что проливные дожди в два счета потушили лесные пожары, бушевавшие на востоке континента, и охладили раскаленный, как в печи, воздух до комфортных кондиций. Но не в этом дело.

Дело было в другом: случилось то, чего не бывает.

Одновременно с Робертом, день в день, восточнее острова Гавайи возник еще один мощный циклон. Перемещаясь на запад, он быстро обрел силу шторма и, непрерывно усиливаясь, превратился в классический тайфун всего лишь несколькими часами позднее своего южного собрата. Экваториально-симметричный «систер-тайфун» назвали Робертой, наплевав на политкорректность последних лет, заставляющую метеорологов снабжать разрушительные ураганы по преимуществу мужскими именами. Пока Роберт резвился в Южном полушарии, Роберта не теряла времени в Северном. Пятую степень она получила лишь на тридцать минут позднее своего брата-близнеца и вскоре превзошла его по разрушительной мощи.

Все динамические модели летели к черту. Испить горькую чашу пришлось Марианским островам, архипелагам Нампо, Рюкю, Филиппинам, Тайваню, Китаю и Индокитаю. Вильнув на юг, а затем свернув к северу, Роберта прошлась беспощадной метлой вдоль азиатского побережья от Вьетнама до Кореи. Серьезно пострадали Гонконг, Шанхай и Циндао. В Шанхае озверевший ветер валил портовые краны. В дельту Хуанхэ тайфун нагнал столько воды, что китайские власти даже не пытались отстоять размываемые дамбы, а сосредоточились на спешной эвакуации населения. Для оказания помощи терпящим бедствие была брошена армия. Радикальные меры дали свои плоды: количество погибших (девяносто семь человек, по китайским источникам, и несколько тысяч, по мнению иностранных журналистов) оказалось раз в пятьдесят меньше, чем привыкли ожидать от Китая. Число оставшихся без крова колебалось, по разным источникам, от миллионов до десятков миллионов.

Крупные международные телекомпании, вроде Си-эн-эн, знакомя обывателя с основами метеорологии, выдергивали из-за рабочих столов умных очкариков из Национального бюро погоды в Пасадене; прочие охотно обращались к местным авторитетам в области прогнозов. Все без исключения специалисты в один голос утверждали перед телекамерами то, что любой человек со средним образованием мог припомнить из школьного курса, если только не прогуливал уроки географии: в Северном полушарии тайфуны бесчинствуют с июля по октябрь, в крайнем случае по ноябрь. Но разрушительный тайфун на рубеже февраля – марта?.. Нонсенс, господа. Исключительнейшая редкость. Хотя, по правде сказать, теперь трудно утверждать что-либо наверняка, так как из-за перемены местоположения Антарктиды изменилась вся картина морских течений… кхе-кхе… она еще нуждается в тщательном изучении, и только потом можно будет делать какие-то выводы… кхе-кхе… в том, разумеется, случае, если на исследования будут выделены необходимые, кхе-кхе, ассигнования…

Иные тщились показать на пальцах, что получается, когда теплые течения сталкиваются с холодными. На Антарктиду с ее ледяным щитом кивали все как на виновницу. Детально прослеженный путь Роберты ясно указывал, что тайфун обогнул Антарктиду по широкой дуге, не желая связываться со льдами и туманами. Тем не менее в юго-западном Китае тайфун сопровождался таким градом, что некий репортер «с места событий» утверждал, будто с неба падали айсберги. Врал, конечно: самая крупная из взвешенных градин не потянула и трех килограммов, далеко не превзойдя китайский же градовый рекорд столетней давности. Никто почему-то не задал репортеру вопрос: как же он сам умудрился остаться в живых?

Но слово «айсберг» было произнесено и прямо указывало на обледенелый шестой континент.

Каждое подобное заявление вызывало бурю негодования в кают-компании станции Новорусская. От эпитетов дрожали стены.

– Ладно, – возражали рассудительные, – а мы-то тут при чем? В огороде бузина, а в Киеве дядька…

На рассудительных шикали. Здравомыслие в свихнувшемся мире – штука опасная. Тут иной уровень логики.

К метеорологу Жбаночкину, выловившему из сети карту погоды над Тихим океаном и глубоко над нею задумавшемуся, заглянул Игорь Непрухин:

– Что нового на небеси?

– Да вот тут, кажется, зарождается еще один тайфун. Почти там же, где Роберта.

– Сильный?

– А черт его знает. Через денек-другой увидим. Дверь закрой – дует.

Непрухин помялся.

– Слышь, а как будет уменьшительная форма от имени Роберта, а?

– Тебе на что?

– Так просто размышляю. Если уменьшительное от Роберта – Боб, то от Роберты – Бобина?

– Исчезни.

– Странное имя. Я давно говорил, что эти американцы…

– Кто-нибудь! Дайте ему в ухо!

– Нет, ну правда…

– Уменьшительное – Бобби, понял? А теперь вон отсюда! Уничтожу!

Раскорячкой двигаясь по мокрому льду, Непрухин жаловался туману:

– Нет, все-таки они уроды. Женщину – собачьей кличкой… Бобби в гостях у Барбосси…

Аркадий Степанович Типунов страдал в медпункте от приступов головокружения и ноющих болей в загипсованной руке. Но еще больше он страдал от невозможности что-либо изменить в творящемся вокруг беспределе.

Поздно. Ушел момент – теперь ищи-свищи его. Момент, ау!..

Нету. Прошляпил. Выпустил из рук рычаги управления. И кто там, на Большой земле примет во внимание уважительную причину – перелом какого-то мосла, пусть даже открытый? Кому в контексте мировой геополитики интересен сломанный мосол, да еще чужой?

– Можно к вам, Аркадий Степанович? – возник на пороге Непрухин. С мокрой каэшки капало на пол.

– Ты уже вошел, – мрачно констатировал начальник станции. Бывший начальник.

Непрухин помялся.

– Вот… пришел узнать, как ваше здоровье.

– А тебе зачем?

– Да так. По-человечески…

Типунова передернуло.

– А как, по-твоему, я должен себя чувствовать?!!

– Либо как козел отпущения, либо как наш лидер. – У Непрухина был заготовлен ответ.

– Какой еще лидер! – взорвался Типунов. – Лидер! Козел я. Отпущения. А вы вот все – просто козлы! Магадана не видели? Так увидите!

– Там посмотрим, – загадочно улыбнулся Непрухин. – Да и что такое Магадан для антаркта? Климатический курорт, только и всего.

– Антаркты! – с презрением выговорил Типунов. – Тьфу, слышать противно. Да вас к ногтю возьмут в пять секунд!.. Да вас в бараний рог…

– Как?

– Что – как?

– Я спрашиваю: как нас скрутят в бараний рог? Технически.

– Найдут как! Пришлют кого-нибудь и повяжут.

Непрухин просиял и со значением поднял вверх палец.

– О! В точку. Вчера по всем каналам передали: к нам вылетел «Ил-76» с судебным приставом на борту. Вязать нас, значит. А есть ли на борту кто-нибудь еще, кроме пристава, – о том молчок.

– Ну а если есть?.. Стой, повтори! Вчера, говоришь, вылетел?

– Вчера передали, а вылетел позавчера. Сидит, наверное, во Владике или в Токио, погоды ждет.

– Дождется ведь! Эта самая Роберта пошумит и успокоится.

– Знамо дело, успокоится, – беззаботно кивнул Непрухин. – Прилетят – примем.

С минуту Типунов немигающе смотрел на олуха царя небесного и думал, не ослышался ли он.

– Ты что, правда дурак?

– Вам виднее, – сдерзил Непрухин. – Если дурак, то это вы дурака зимовать оставили.

– Я за все отвечу! За все и за всех, понял? И за тебя в том числе!

– Значит, решили лететь?

– Идиот! Кто ж тебя спросит-то? Под белы рученьки – и домой, в ближайший СИЗО! ТАМ за нас за всех уже решили!

– Да? – Непрухин казался озадаченным. – А мне вот почему-то кажется, что за себя я буду решать сам. И Жбаночкину то же самое кажется, и Полосюку, и Нематодо, и Сусекову…

– Ну-ну! Посмотрим!

– А что так зловеще-то? Допустим, «семьдесят шестой» умудрится сесть. Допустим, на борту есть группа захвата. Ну и?.. На крайний случай снесем вездеходом стойку шасси и пополним население Антарктиды за счет опергруппы.

– Запрут вас по помещениям и вызовут второй самолет! Или судно.

– Оно, конечно, могут, – согласился Непрухин. – Да только без нас им на Новорусской до следующей оказии не выжить, так что как запрут, так и выпустят. Дизелистов, завхоза, повара выпустят в первую очередь, а там и до остальных дело дойдет. Аркадий Степанович! – Непрухин умоляюще прижал руки к груди. – Да задумайтесь вы хоть на минуту! Полезная же привычка думать, ей-ей! Народ к вам всей душой, а вы в кусты! Мы же антаркты, понимаете? И все эти опера через пять дней станут антарктами, зуб даю.

– Чушь собачья!

– А вот увидите. В смысле, увидите, если нас действительно прилетят брать. Лично я думаю, что никакой группы захвата на борту нет.

– Это еще почему?

– Да так. Просто мнение.

Типунов издал звук, средний между стоном и рычанием.

– Ну не знаю, кто из вас как, а я не антаркт. У меня мозги хоть и с сотрясением, но зато на месте.

– Точно?

– Уверен.

– Жаль, – вздохнул Непрухин. – То есть жаль, что вы не антаркт. Потом пожалеете, да поздно будет… А может, еще передумаете? Время есть.

– Уйди!.. Нет, стой! Расскажи, что у нас нового?

– У нас? – возликовал Непрухин.

– Сволочи! У вас! Что нового у вас на вашей – теперь вашей! – станции, ну и вообще…

– У нас моросит. По всему побережью туман, только у аргентинцев ясно на ихней Эсперансе. Генка Ломаев передает – над Амундсен-Скоттом чистое небо. Конгресс работает третий день.

– И есть результаты? – ядовито вопросил Типунов.

– Спорят. Вроде как с завтрашнего дня начнут принимать резолюции всеантарктическим голосованием. Вы голосовать будете?

– Сам голосуй! Антаркт! Что еще?

– А что еще? – развел руками Непрухин. – Работаем. Домики сколачиваем. Те яхтсмены, которых я привел, здорово помогают. Некоторые совсем без башни, а поселить людей надо – соотечественники как-никак, не мотаться же им у припая на своих яхтах… Да, вот еще что: решили начать регулярные радиопередачи на КВ, для начала научно-популярные. Обыватель должен знать, что такое Антарктида. Первую передачу дали утром, вторая начнется, – Непрухин глянул на часы и заторопился, – через двадцать минут. Ну, мне пора. Я диктор, мне еще текст просмотреть надо…

Дверь за ним закрылась. На полу осталась лужа воды – округлая и с игривым хвостиком, зловредно смахивающая на очертания Антарктиды. Некоторое время Аркадий Степанович Типунов тупо смотрел на эту лужу, невольно пытаясь найти на ее периферии место, где должна располагаться станция Новорусская. Ему хотелось демонстративно плюнуть в лужу, но он этого не сделал – для начальника, даже бывшего, это было бы неуместно. Затем Аркадий Степанович с выражением произнес: «Д-диктор!», после чего облегчил душу простыми русскими словами.

Почти те же слова изрыгал Нафаня, уронив молоток и тряся отбитым пальцем. Три щитовых домика, обнаруженных на холодном складе, уже сколотили, продлив на два десятка метров единственную улицу Новорусской, и разыграли, кто из яхтсменов будет в них жить первую неделю, – а четвертый домик оказался некомплектным. Как раз тот домик, который по воле жребия должен был принять на жительство экипажи «Анубиса» и «Балтики». Недоставало целой стенки, а куда она девалась – неизвестно. К счастью, на складе имелся рулонный утеплитель, а стенку на крайний случай всегда можно сделать из подручного материала.

В этом смысле хороши старые станции вроде Мирного. Ежесезонная разгрузка судов, начиная еще со старушки «Оби», всегда оставляет свои следы, надо только знать, где что может валяться, и не лениться копать снег. Тут – пустые бочки из-под солярки, здесь – бревна, приготовленные для переправы тракторов через полыньи, а вон там, помнится, в позапрошлом году свалили тонны две оцинкованного железа, да так и бросили, потому что началась пурга… Станция Новорусская была молода, но и здесь старожилы охотно указывали места захоронения «полезных ископаемых», изредка вступая в ожесточенные споры: «Да не тут оно лежит, а во-он там, аккурат в ложбине…» Третейским судьей выступал Тохтамыш, догадавшийся, чего хотят люди. Если пес переставал путаться под ногами и начинал копать – бери лом и долби там же, потому что с этаким полуснегом-полульдом собачьим когтям вовек не справиться.

Попадались бочки, бревна, доски, фанера из-под разломанных ящиков. Недостающую стенку в конце концов возвели – досками внутрь, фанерой и оцинковкой по утеплителю наружу, – провели электричество, поставили калорифер, и в домике стало можно жить, хоть он и напоминал своим видом о латиноамериканских трущобах. Команда «Анубиса» потирала руки. Вот только Нафаня, забивая последний гвоздь, промахнулся мимо шляпки, зато снайперски попал по пальцам.

– ….!!!

– Это ты кому? – полюбопытствовал Женька Большой.

– У-у-у-у-у!.. – подвыл Нафаня так, что крутившийся возле новостройки Тохтамыш сел на хвост и гавкнул в знак не то сочувствия, не то осуждения.

– Дай! – потребовал Баландин и силой осмотрел битые пальцы. – Нормально, кости вроде целы. Ноготь сойдет разве что.

– Уйди-и!

– Эй, нельзя ли потише! – крикнули от радиодомика.

– А что?

– А то, что сейчас передачу начинаем! В прямом эфире! Вот только матюков ваших не хватало! Кстати, всех касается. Полчаса тишины. Эй, там, хорош долбить!

Последнее относилось к сводной бригаде яхтсменов и полярников, рубивших ломами наклонные траншеи для стока талой воды. Сводная бригада с охотой положила инструментарий, вознамерившись устроить перекур. При этом один лом соскользнул в только что пробитую канавку и понесся по ней, наращивая прыть.

– Куда-а?!! Держи!!!

– Стой!

– Ату его!

В начальной фазе погони приняли участие все, но половина попадала на первых же шагах. На повороте беглый лом выскочил из канавки и закрутился по мокрому льду. Волгоградец Витька Сивоконь пал на него во вратарском броске и остановил. Раздались аплодисменты.

– А ведь это не дело, – сказал хозяйственный Крамаренко. – Ходим раскорячкой. То и дело – брык, и ноги кверху. Их начальник так руку сломал.

– А что ты предлагаешь? – спросил Баландин. – Песочком лед присыпать?

– Вот именно.

– А кто присыпать будет? Кто к берегу за песком потащится? Ты?

– Почему я? Ты.

– Нет там песка, одни камни. А у меня перекур, между прочим. – И Баландин демонстративно закурил. Нафаня не поддержал его – сосал палец.

– Нет зла большего, чем безначалие, – вздохнул Крамаренко. – Начальник станции самоустранился, зам улетел на Амундсен-Скотт… По-моему, тут у них анархия с элементами дедовщины, ты не находишь? И бухта здесь так себе, на троечку. Вот попрет с зюйд-веста волна – нахлебаемся лиха.

Ему не успели ответить. Из двери радиодомика зычно донеслось:

– Да тихо вы! Передача начинается!

– Пойдем послушаем? – предложил Женька.

– Приемник на яхте, переться неохота…

– А мы так, под дверью. Не прогонят же нас.

– Почему не прогонят? – удивился Крамаренко. – Я бы точно прогнал. Салаг «деды» всегда гоняли.

– А вот сейчас проверим. Антаркты мы или кто?

За Женькой последовал только Баландин. Он и дерзнул потянуть на себя дверь – та скрипнула. Гравиметрист Ухов, примостившийся за спиной Игоря Непрухина, сделал страшные глаза и погрозил вошедшим кулаком. Баландин успокоил его жестом – понимаем, мол, не маленькие.

Передача уже началась. Восседая перед микрофоном на табурете, неестественно выпрямив спину, Непрухин зачитывал текст. Миллионы слушателей должны были узнать тот самый голос, который с неописуемой наглостью объявил недавно на весь мир о суверенитете Антарктиды, но на сей раз диктор был хотя бы трезв. На койке – пятки голенастых ног задраны на стену – валялся Эндрю Макинтош, также мобилизованный в дикторы, и лениво просматривал английский перевод – научно-популярную программу предполагалось вести поочередно на двух языках.

Какое-то время Баландин пытался понять, почему эти странные загодя не записали передачу на пленку. Потом сообразил, что, видно, у них попросту не нашлось на это времени.

– …почти четырнадцать миллионов квадратных километров, включая шельфовые ледники Росса, Уэдделла и несколько более мелких, – вещал Непрухин. – Площадь Антарктиды почти вдвое превосходит площадь Австралии и в полтора раза – Европы. Некоторые из вас, разумеется, скажут, что недопустимо приплюсовывать площадь ледников, однако любой геолог со всей ответственностью заявит, что лед тоже минерал отнюдь не хуже других. Антарктида располагает крупнейшим в мире монолитным поликристаллом в виде ледяного купола, и не учитывать купол нет никаких оснований. Например, массив Винсон высотой 5140 метров, являющийся наивысшей точкой материка, почти на три километра сложен изо льда. Удалите лед – что получится? Континентальная платформа, освобожденная от тяжести ледяного купола, начнет «всплывать», как всплывает разгруженное судно и как «всплывает» ныне Скандинавия, освободившаяся от бремени четвертичного оледенения. По геологическим меркам, процесс этот очень быстрый – какие-нибудь десятки тысяч лет. В результате таяния тот же массив Винсон начнет расти по нескольку сантиметров в год, пока не достигнет вполне почтенной высоты. Благодаря льду наш континент как бы перегружен и вдавлен в мантию, но благодаря тому же льду средняя высота Антарктиды над уровнем моря превышает две тысячи метров, что является абсолютным рекордом среди материков…