Текст книги "Смешные и печальные истории из жизни любителей ружейной охоты и ужения рыбы"

Автор книги: Александр Можаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

В следующий миг колесо ударило собаку сбоку. Ударом Беса развернуло и, прижав носом к резине, подбросило высоко вверх. Упал он на левый бок позади проехавшей машины и остался бездвижен. Перенапряженные сухожилия вытянули его тело, словно струну. Ноги, мелко подрагивая, торчали так, будто он упирался ими в невидимую стену. Безумный взгляд смотрел в никуда. Жигули продолжали двигаться теперь уже с удвоенной скоростью к ближайшему повороту. В этот миг я осознал, что продолжаю все еще кричать сорвавшимся на свистящий сип голосом, а большой палец правой руки вдавливает кнопку предохранителя в колодку. Ружье привычно легло в плечо, и мушка медленно догнала скрывающийся автомобиль. Я успел подумать, что стрелять нельзя – там, в машине, сидит человек, и плавно нажал на спусковой крючок. Правый, дальний от меня поворотник взорвался, словно сам по себе. Задние стекла мгновенно побелели, и машина исчезла. Две бабочки-белянки, порхавшие друг над другом, наткнулись вдруг на облако сизого дымка и разом взмыли куда-то вверх.

Бес судорожно дрожал всей кожей и конечностями. Я встал над ним на колени и завыл тоскливо и отчаянно, не помня себя. Не знаю, как долго это продолжалось, но совсем рядом вдруг загудел автомобильный сигнал. Мутным взглядом я увидел остановившийся в шаге от нас автобус, поднял собаку на руки и пошел к обочине. От кончика носа до лба и особенно у левого глаза шерсть была ободрана с какой-то правильной геометрической закономерностью. Кровь стекала по моей руке к локтю. Я сел в пыль, положил конвульсирующее тело себе на колени, и едва оно коснулось опоры, началась агония. Собаку стало трясти и крючить, мышцы конечностей резко и беспорядочно сокращались, быстро стучали друг о друга зубы, и пена изо рта стекала сквозь пальцы мне на колени. Я не решался коснуться его тела, боясь причинить боль, и только поддерживал рукой мордашку. Вдруг он обмяк, и сердце мое провалилось в бездонную черноту. Не было ни злости, ни обиды, ни жалости. Просто было так, словно навалилась усталость.

Но Бес не умер, как я подумал. Словно выходя из оцепенения, он заморгал и попытался приподняться. Я ощутил, как стянутые мышцы моего лица пьяно расслабились, и, не веря еще в свое счастье, но уже почувствовав его приближение, я просительно прошептал:

– Может, ты еще поживешь, Бес?

Собака устало повела в мою сторону глазом и попыталась лизнуть руку.

До меня наконец дошло, что следует прощупать кости. Нежно, чтобы не слишком тревожить убитое тело, я прикасался к его лапам и сантиметр за сантиметром проверял их целость. Не было ни одного перелома. Бес тяжело задышал. Я снял штормовку, свернул ее и, аккуратно переложив собаку на мягкое, понес домой.

В комнате он встал с куртки, положенной на пол, и, пьяно покачиваясь, побрел под кровать. Я влил ему в рот ампулу анальгина и столовую ложку воды, потом обработал перекисью ссадины. Когда пришел брат, Бес, уложенный на диван, привстал и, виляя хвостом, сделал в его сторону пару шагов. Я сбивчиво рассказал, что случилось, и брат велел мне пойти умыться. Он тоже ощупал Беса и не нашел переломов.

Эту ночь собака спала среди разложенных по дивану подушек.

Левый глаз стал мутнеть на третий день. Я разводил в кипяченой воде сахар, макал туда ватку и промывал ей глаз. Утром и вечером брат закапывал между отжатыми веками собаки «софрадекс». Прослышав про наше несчастье, Паша Кошелев принес «пирогенал» и пластиковые шприцы. Мы стали колоть лекарство в мышцу правой передней ноги по три раза в день. Но все оказалось напрасным. Через две недели глаз стал молочно-белым, а через месяц раздулся почти вдвое по сравнению с правым. Бог ведает, какие он причинял Бесу страдания. Если первые две недели я выносил его на улицу на руках, и он, оказавшись на земле, двигался медленно, ничем не раня глаз, то к концу месяца Бес уже бегал и при прикосновении к роговице даже травинки шарахался в сторону, жалобно скуля. Ветеринар предлагал вскрыть яблоко, но я боялся, что операция может пройти неудачно, и собака вовсе ослепнет.

Другим прискорбным последствием удара стали периодические судороги, страшно скрючивавшие его тело. Первый раз это случилось на улице. Спотыкаясь на переднюю левую лапу, он, как-то кособочась, колесом заспешил вдруг к забору, забился в траву, и мне стоило труда, чтобы вытащить его. На руках его стало трясти и выворачивать так, что пришлось крепко прижать к груди. Он часто задышал, и слюни длинной тонкой струйкой побежали на землю. Длилось все это не долго, наверное, минуту, но мне показалось, что не меньше четверти часа. Позже я догадался, что Бес прятался в траву у забора, понимая, что он в этот миг беззащитен, и любой желающий может его безнаказанно убить. Ему просто не приходило в голову, что кто-то станет заботиться о нем в это время. Следуя тому неведомому знанию, которое вложила в него природа – слабого убивают – он искал укрытия, чтобы справиться там со своей болью, чтобы спастись. Когда судороги случались дома, он поначалу пытался прятаться под кровать, но скоро понял, что лучшее место в это время – у меня на руках, и, едва они начинались, спешил ко мне. Я крепко прижимал его к груди и шептал, поглаживая:

– Сейчас пройдет, сейчас, мой хороший…

Воспоминание вновь наполнило тяжестью грудь и вернуло беспокойство. Как от черной кошки, я шарахнулся от шоссе по лыжне, огибающей овраг. Сознание мое раздвоилось, и один я бежал на лыжах, следя за лыжней, а второй метался из картины в картину воспоминаний того лета, где бабочки-белянки непрерывно кружились и, натыкаясь на все подряд, взмывали в небо и снова натыкались. И это мое второе я все яснее ощущало, что теперь непременно должно что-то произойти. И вдруг прямо в затылок мне кто-то сказал: «Правильно идешь». Я резко обернулся на ходу и упал. Сзади никого не было. Еще продолжая озираться и медленно поднимаясь, я услышал лай. Далекий, приглушенный лай ничуть не похожий на лай Беса. Тут оба моих я слились снова в одно, которое уже знало, что Бес именно там, где он никак не мог оказаться.

– Я уже бегу. Я скоро, – повторял я про себя бессмысленные короткие фразы, резво толкаясь о наст легкими палками.

Собака лаяла в следующем овраге. Я свернул на целину и побежал прямо на лай, судорожно соображая, что там может делать собака. И вдруг кровь, словно только того и ждала, бросилась мне в лицо, а ремень ружья сдавил наискось грудь, будто собирался ее разрезать, – там, посреди оврага возвышался крутой холм, изрытый норами. Эти норы называли вековыми. В некоторые из них на несколько метров вглубь забиралась лайка – такими они были большими от старости. Много лет рыжие лисы таскали с фермы сюда кур, но года четыре назад вдруг покинули ни с того, ни с сего свой притон, и о норах вскоре все забыли.

– Может быть, они снова вернулись, но никто еще не знает об этом. Хотя, один уже знает, раз пришел туда с собакой.

Узкая расщелина, врезавшаяся в крутой обрыв, позволила незаметно подойти к самому краю оврага. Там внизу, у подножия холма стоял Петька, а его серая лайка Чара заинтересованно совала нос в один из отнорков и, не имея возможности влезть в него, отскакивала в возбуждении и принималась лаять. Петька молча махал на нее рукой и воровато озирался. Другой рукой он сжимал ружье. Рядом с ним были воткнуты в снег лыжи и валялся пустой рюкзак. Чара нервно обнюхала нору и, отпрыгнув, принялась бестолково лаять. Петька взял ее на поводок и привязал к ближайшему стволу лещины. Несколько раздернувшись, Чара села и заскулила, переступая передними лапами. Петька наклонился к норе и сказал в нее что-то ободряющее. Я неотрывно следил за ним. То, что в норе работал Бес, было очевидно. Петька неловко встал перед норой на одно колено, низко склонился, опершись на локти, и вытянул к норе лицо, собираясь, по-видимому, подзадорить Беса словами. В эту секунду языком пламени вылетела из отверстия лиса, скользнула у Петьки между рук и ног и помчалась вверх по оврагу прямо на меня. Следом за лисой вылетел из норы Бес и нос-в-нос столкнулся с Петькой. Мгновение они смотрели друг на друга, и собака с диким воем помчалась по горячему следу. Петька задергал невпопад руками и ногами и свалился на бок. Чара зашлась в лае, пытаясь вырваться из ошейника.

Я отступил за дерево, снял с плеча ружье и взвел курки. Вынырнув из оврага по расщелине, лисовин проскакал по глубокому снегу несколько метров и встал, видимо, учуяв меня. Какой-то миг потребовался ему, чтобы определить, где я и куда ему бежать дальше. Выстрел эхом побежал по оврагу, расталкивая кусты и деревца, и рыжий упал на месте. Замолкла Чара в тот же миг. Из расщелины показался Бес. Он словно плыл по глубокому снегу, то проваливаясь, то неуклюже взбираясь на наст. В последнем прыжке он впился лисовину в шиворот и принялся трясти его. По крайней мере, ему так казалось.

Я ждал Петьку. Он должен был выскочить, чтобы увидеть, кто застрелил его лису. Убивать Петьку я конечно не собирался. Я собирался его бить. Петька не появлялся. Бес несколько успокоился, разжал зубы и принялся возбужденно обнюхивать мертвую лису. Через минуту я неуверенно подошел к краю оврага и посмотрел вниз. Там не было ни Петьки, ни Чары, ни лыж с рюкзаком.

– Ладно, – мстительно прошептал я, – Увидимся еще.

Дома я попытался успокоить брата, который хотел немедленно расправиться с Шулыканом, но вышло наоборот, я завелся сам. Однако Петьку в этот день найти не удалось. Мы били в двери его дома, смотрели в окна, стараясь обнаружить его присутствие, но дом был пуст. Петьки не было нигде. У нас он не появился ни через неделю, ни через месяц, чтобы сообщить, что он ни в чем не виноват. Петька прятался, боялся попасться нам на глаза и, завидев издали меня или брата, сворачивал в проулок и исчезал. Со временем наши эмоции пришли в норму, и мы вряд ли бы бросились на него с кулаками, доведись встретиться. Но он чего-то боялся. Может быть того, что мы не грозились на всю улицу переломать ему ноги. Мы молчали.

Зима тянулась долго, и весна шла на смену ей без спешки, неохотно как-то. Я все возил Беса по ветеринарам и окулистам, знакомым Валентине и брату, но все предлагали одно и то же – оперировать. Помощь пришла с неожиданной стороны. Один из наших знакомых по фамилии Кутузов, который каждый выходной приезжал на рыбалку, был ботаником и увлекался гомеопатией. Как-то он привез пузырек сладких шариков, сделанных на основе арники. Ни я, ни брат не отнеслись серьезно к этим пилюлькам, снижающим якобы внутриглазное давление. В следующий свой приезд Кутузов, узнав, что мы до сих не давали их собаке, сделал это сам, и обязал меня ежедневно давать Бесу по два шарика. Это было несложно, поскольку ягдтерьер, в отличие от любых таблеток, которые выплевывал, эти ел, как конфеты. Через неделю глаз стал спадать. Через две недели он принял нормальные размеры. Хотя зрение не восстановилось, боли больше не было.

На смену сырому и половодному апрелю пришел холодный и безлистный май. Деревья словно ждали холода, не распускали листья, и кукушка закуковала среди голых стволов и ветвей.

Как обычно Анатолий Федотович пришел к нам попрощаться перед навигацией, и мы приготовились заверить его, что обязательно приглядим за домом. Но странное дело – он даже не упоминал об этом. Впечатление было такое, что Федотыч забыл сказать пароль, а мы ответ. Первым не выдержал я и безо всякого пароля пообещал приглядывать за домом.

– Спасибо, спасибо, – живо отреагировал сосед. – Теперь можно не часто это делать. Я сигнализацию поставил новую. Если, что – услышите.

И правда. Не прошло и нескольких дней, а точнее ночей, как он уехал, сигнализация сработала. И мы ее услышали.

Оторвитесь мысленно от текста этого рассказа и попробуйте представить, что вы спите, и рядом с кроватью зазвенел будильник. Представили? А теперь представьте, что вы спите, а под кроватью завелся мотоцикл без глушителя. Ну, а теперь представьте, что… Впрочем, это представить невозможно. Впечатление было такое, что началась атомная война и не где-то, а под окном нашего дома. Под утро. В самый сон. В самое воровское время. Заревел пароходный ревун. Казалось, что не корабль, сбившись с курса, влез к нам на гору, а наш дом провалился незаметно в тартарары, закачался на волнах и сейчас будет раздавлен океанским лайнером. Бес зашелся в истерическом лае. Впрочем, не только Бес. Лаяли все собаки Кадниц, а некоторые выли, как при солнечном затмении. В окнах домов замелькал свет, заметались, как при пожаре, люди и тени. Только выскочив на улицу, я понял, что пароход ревет в доме у Федотыча, хотя тогда до меня еще не дошло, что это сработала его сигнализация. Брат с керосиновой лампой первым подошел к дому, осмотрел дверь и направился к заднему входу со двора. Замок там оказался сорванным, и открытая дверь легко подалась. Сначала вдвоем, а потом уже не меньше, чем вдесятером, мы осторожно двигались по ночному мрачному коридору под душераздирающие вопли ревуна. Дверь в мастерскую открылась также легко, как и входная, и свет лампы остановился на человеке, сидящем на полу возле верстака. Это был Петька-Шулыкан. Волосы его стояли дыбом, и остекленевший, полный ужаса взгляд был устремлен куда-то мимо нас. Брат привычным жестом врача скорой помощи приложил пальцы к петькиной шее и, отняв их через несколько секунд, произнес спокойным голосом:

– Дошел.

Хоронили Петьку, умершего от разрыва сердца, в ясный солнечный день понаехавшие откуда-то нелюдимые его родственники. Никто из кадницких на поминках и на кладбище не был, но говорили, что в гробу он лежал с открытыми глазами, а из дома его выносили вперед головой. Сразу после похорон родственники из-за чего-то переругались и разъехались. Ни на девятый, ни на сороковой день никто Петьку не поминал. А в августе, в день святого Евпла, Галька Березнева видела Петьку поздно вечером в поле, когда шла с автобуса домой. Во всем черном он проехал с остекленевшим, ничего не видящим взором на белом коне мимо нее. Галька почти лишилась чувств. А Петька даже не поздоровался.

ТЕЗКА

ихаил Илларионович Кутузов – абсолютный тезка и однофамилец великого полководца – состоял в каком-то отдаленном родстве с последним. Скорее всего, придумал это его дед, учитель истории в средней школе, бредивший всю свою жизнь героями 1812 года. Назвав сына Илларионом, тщеславный старик мечтал о внуке, а когда тот явился на свет, потребовал дать ему имя Михаил, не подозревая, какими комплексами награждает мальчика. Только домашние называли Мишу по имени, для остальных он с ясельного возраста был только Кутузовым. И чем старше он становился, тем все больше оттенков разной степени иронии вкладывалось в произношение его фамилии, вплоть до откровенно издевательского:

– Ну, ты! Ку-тузов.

Миша рос худым, болезненным, да и слово рос не слишком верно характеризует процесс его взросления. Он был маленьким. Все это не только привело к замкнутости мальчика, но и породило в его душе два устойчивых рефлекса: недобрый прищур, когда при нем вспоминали о дедушке, и легкое подрагивание нижнего века у левого глаза, когда речь заходила об истории отечества. Героев войны двенадцатого года и декабристов он знал и ненавидел поименно. Задумчивость и рассеянность не мешали Мише учиться очень хорошо, и, если бы не физкультура, он стал бы круглым отличником. С упомянутой разновидностью культуры Миша был не в ладах и, например, подняться по канату до самого потолка в спортзале ему удалось лишь один единственный раз в жизни. Там, в вышине, «под куполом» ему следовало коснуться, как это делали другие, потолка рукой и с победной побелкой на пальцах спуститься к товарищам. Но им вдруг овладела задумчивость, и Миша впился глазами в прочный стальной крюк, на котором висел канат. Заподозрив неладное, учитель посоветовал ему скорее спуститься вниз, но Миша, отчаянно глянув на замерших внизу однокашников, снова устремил взгляд на предмет своего интереса, потом перехватился за него левой рукой, расслабил ноги и свободной правой снял с крюка канат. Как он объяснял потом, ему было интересно, хватит ли у него сил сделать это. Сил хватило как раз на то, чтобы снять, но удержать его он оказался не в состоянии. Канат, будто парализованная кобра, безвольными кольцами шумно сгрудился на полу. Расстояние в пять с небольшим метров учитель преодолел в считанные секунды по параллельному канату, и это спасло любопытного экспериментатора от возможных травм конечностей. Правда учителю стоило большого труда оторвать намертво вцепившегося в крюк левой рукой Мишу. Спустив ошалевшего мальчика на пол, физкультурник вытер со лба холодный пот и смог только произнести:

– Ну, ты Кутузов и Кулибин!

Благоприобретенная способность к мертвой хватке при страхе высоты однажды чуть не привела Мишу на больничную койку и заставила уже в ранние годы определить свое незавидное место на общем празднике жизни. Случилось это зимой. На каникулы к кому-то в их доме приехала необыкновенной красоты девочка с поэтичным именем Зина. Все ребята сразу же втюрились в это романтическое создание и принялись демонстрировать свою ловкость и отвагу, прыгая с высоких ступенек пожарной лестницы в сугроб. Шансы Кутузова в овладении вниманием Зины измерялись величинами из отрицательной области шкалы успеха. Тогда он подумал и догадался взять свое высотой полета. Забравшись вдвое выше других, то есть почти на уровень третьего этажа, и обратив таким образом все внимание на себя, Миша решительно прыгнул под общий «ах». Как бы закончился его полет, никто уже никогда не узнает, поскольку левая с равнодушием навесного замка продолжала держаться за лестницу. Под дикий и обидный хохот Миша весь в слезах, с мгновенно опухшей в плече левой кое-как спустился на землю и прочел в насмешливом взгляде красивых глаз Зины краткую и оттого еще более выразительную поэму о судьбе неудачников. В тот миг он понял, что его жизненная нить никогда не пересечется со спортом и красивыми девушками.

Как-то на день рождения родители подарили сыну простенький микроскоп «Юннат», и он взялся с интересом рассматривать срезы различных растений. Заметив, как это коробило дедушку, определившему внуку один единственный путь в жизни – путь историка, Миша посвятил новому занятию все свободное время, и, в конце концов, увлекся анатомией растений, да и вообще ботаникой всерьез. Окончив школу, он легко поступил на биологический факультет университета, и, блестяще защитив через пять лет дипломную работу, остался волею судьбы и профессора Полуэктова – близкого знакомого мишиного дедушки, работать на кафедре ботаники. По иронии судьбы тема его диплома, а затем и кандидатской была связана с историей ботаники и почвоведения в России. Судьбе же угодно было остановить его продвижение по служебной лестнице на звании доцент кафедры. Докторскую ему так и не удалось продвинуть дальше стадии предзащиты.

Но Кутузов не роптал – работал, учил студентов, ездил с ними на картошку и летнюю практику на биостанции у Старой Пустыни, переделывал-перекраивал диссертацию, а свободное время посвящал любимому с некоторых пор занятию – рыбной ловле.

К нам его привез как-то летом Владимир Петрович и представил, как интересного человека и умного собеседника. Интересный человек и умный собеседник был невелик ростом, лыс и смотрел на нас каким-то давным-давно, еще в детстве, потухшим взглядом. Его обширную блестящую лысину компенсировала солидная, как у старовера, борода с проседью. Хотя он был заметно старше нас, представился как Миша.

Вечером, когда гости собрались за столом, Миша очень скоро опьянел, пустился в откровения, рассказал свою историю, путая вещи, которыми гордится и которые ненавидит. Барсик сразу же взял его под свое покровительство и, будучи уже изрядно пьяным, принялся обещать, что даст ему завтра ведро салатной краски, если она Мише нужна. Миша, как мог, отказывался, поскольку ему не нужна была салатная краска, да и какая-нибудь другая тоже. Но Барсик настаивал, и Миша наконец согласился взять у него завтра краску.

Утром Барсик страдал от головной боли и от стыда – ему негде было достать ведро краски. Он избегал мишиного взгляда, но тот тактично не вспоминал ничего про вчерашний уговор, и Барсик, опохмелившись, решил хоть как-то ему услужить.

– А может, пойдем карасей половим, – заискивающе предложил он после завтрака Мише.

– Я собственно… Как бы не владею ситуацией… – неопределенно промямлил Кутузов. – Хотя предложение мне кажется соблазнительным, и если оно не вызовет дискуссии, то, пожалуй…

– Вот и заметано, а я перловку запарю, едри ее в конский базар, – радостно закрепил договор Барсик.

Вернулись они с рыбалки уже в темноте и выпустили в медный котел для варки пива с десяток фунтовых карасей.

Рыбы довольно равнодушно отнеслись к произошедшему с ними, и не спеша поплыли кругами в холодной родниковой воде. В отличие от них, рыболовы были в самом радостном возбуждении. У Кутузова появился румянец на щеках, и в глазах вспыхнуло нечто, искрившееся в них последний раз в то далекое тогда, когда Миша лез выше всех по пожарной лестнице. Так и не научившийся до сих пор бороться со своими комплексами, он не знал, куда деть энергию, чрезмерно громко смеялся и все время потирал ладонью о ладонь. Когда же он заметил, что первые его фразы воспринимаются окружающими с интересом, то принялся рассказывать и пересказывать свои впечатления, и его уже было не остановить.

– Никогда бы не подумал, что нужно керосином капать. В прикормку, – разведя руки и подняв брови, несколько сбивчиво говорил он. – Я, признаться, подумал, это шутка какая-то. Думал, он надо мной как-то шутит. А он так уверенно и серьезно кладет хлеб этот вонючий на воду у сусака зонтичного. Прямо у берега. Там конечно не мелко, но прямо у берега?! Гляжу, а стебли сусака так – вжик – заходили. Бог ты мой, думаю, это ж рыба! А и здорова! Это я так думаю. Он перловку достает, а она вся пригорелая. Кто ж, думаю, пригорелую-то есть станет. А он говорит, весь смысл, чтоб пригорелая. И сразу! сразу поклевка! Жду, что он скажет, а он другую удочку наживляет. Я ему – на поплавок, а он мне – тяни. Я дернул – ни рыбы, ни перловки. А он говорит, что карась ее не глотает, а жует – наколется губой на крючок и выплюнет. Мол, как пошел поплавок боком, так подсекай, а дергать, как я дернул, только крючок изо рта у него выдернешь.

– Ничего, – со знанием дела дал оценку Барсик, – Ларионыч способный оказался, быстро усвоил.

– Ну, это вопрос дискутабельный, – заскромничал польщенный Кутузов.

С тех пор он еще несколько раз за лето приезжал к нам с Владимиром Петровичем, робко напрашиваясь, по словам последнего, как просятся дети на что-то желанное, но не часто позволяемое взрослыми. Осенью Кутузов почти не появлялся, а зимой Владимир Петрович вытащил его раз на подледный лов, и ради своей новой страсти Миша не пропускал уже ни одного выходного или праздничного дня.

Зима выдалась малоснежная и холодная. Первый снег лег серой крупой на вымерзшую уже землю в середине декабря под однообразно безысходное карканье ворон. Кадницкие сокрушались, что померзнут сады, вспоминали, что раньше зимы были снежные и ровные, а теперь то все потает, то позамерзает вдруг, как кипятком обдаст. Больше всех горюнились по этому поводу друг перед другом дед Саня и Тютюня, которых по пьяному делу абсолютно не интересовали ни сады, ни погоды, но душа требовала моральных компенсаций за старческие недомогания.

На Варвару встала Кудьма, а после Никольских морозов первыми выползли по перволедью неугомонные дед Саня и Тютюня. Теперь у них причин для унынья не было. Ерши, окуни и щурята брали хорошо, и сквозь прозрачный лед можно было видеть, как осторожно тыкаются они носами в маленькие крючки с рубиновым мотылем.

В Крещенье мороз лютовал. Стекла окон в одну ночь заросли немыслимыми ледяными цветами, и белые дымы из труб уткнулись столбами в ясное зимнее небо с низким ослепительным солнцем. Бес, считающий прогулку вторым удовольствием после охоты, поджав куцый хвостик и прилепив к голове уши, поспешно выбегал за калитку и, сделав без промедления свои дела, мчался опрометью в сени, а оттуда к печи, к самому подтопку, где и замирал плюшевой игрушкой с блаженной улыбкой курильщика опиума.

Гости-рыболовы явились на выходные большой шумной компанией, приведя затихший на морозе дом в предпраздничную какую-то круговерть. Кто ставил самовар, запихивая трубу в круглую отдушину в печи, кто резал ножом маслянистые жестянки с консервами на кухонном столе, кто доставал из резного буфета маленькие граненые стопки всяких размеров и форм. Кутузов стоял у печи, прислонив почти к самым кирпичам свои красные озябшие руки, и счастливо улыбался в роскошную бороду. Он еще не обвыкся, не чувствовал себя своим здесь и стеснялся что-то трогать без спросу или делать по своему почину. А приехал он с обновкой – ярко-оранжевым тентом, который натягивается на дюралевый каркас, что должно надежно спасать от ветра на льду реки, и не пропускающим холод полиуретановым ковриком под ноги. Гости, привыкшие снаряжаться чуть ли не по Сабанееву, медленно вертели в руках и недоверчиво рассматривали свидетельства вторжения цивилизации в их кондовый мир пешни и самодельных мормышек, и старались обнаружить или выдумать какой-нибудь недостаток в этой вызывающей экипировке.

– Сейчас закусим, и на Кудьму пойдем, – деловито поцедил Барсик, сосредоточенный на снятии с бутылки крышечки без резьбы и козырька. – А завтра на Волгу, а то и на Кудьме подергаем.

– А вы не обращали внимания, – подал голос с дивана Владимир Петрович (он не участвовал во всеобщей суматохе, а, сидя на диване, рассматривал атлас птиц и аккуратно перелистывал страницы, чтобы не обеспокоить Беса, доверчиво угомонившегося после бурных приветствий у него на коленях), – что названия многих птиц являются производными от других слов, а названия зверей всегда оригинальны.

– Что вы имеете в виду? – оживился Кутузов.

– Ну, вот козодой, например, – обратил к нему лицо Владимир Петрович. – От существительного «коза» и глагола «доить». Ласточка, видимо, от слова «ластиться». Сизарь – оттого, что сизый, а глухарь – глухой в момент точения. Да что там забираться в глухомань: воробей – от слов «вора бей!»

– Но, позвольте, вы назвали сизаря, но не назвали клинтуха, или вяхиря, например.

– Очень может быть, что смысл этих слов просто утрачен. Ведь называли же славяне коров говядами, откуда и пошла говядина, а теперь это слово – говяда – не употребляется.

– Так можно объяснить вообще все названия. А вот, от какого слова произошли орел или коршун? – продолжал настаивать Кутузов.

– Ну, не без исключений, – слегка спасовал Владимир Петрович. – Однако, среди зверей вы уж наверняка не найдете ни одного производного названия: мышь, крыса, барсук, медведь…

Все задумались, стараясь найти-таки какого-нибудь зверька, но ничего не получалось, и воцарилось молчание. Впрочем, оно было недолгим.

– Ну, развели консилиум, едри его в конский базар, – пропел Барсик, полагая, видимо, что консилиум – это, когда все молчат, и началось говорливое застолье, за которым рыбаки пытались уговорить меня отправиться с ними, а я отказывался, ссылаясь на творческий азарт и только что начатый натюрморт.

Перекусив, они засобирались, зашумели снова, и уже в дверях Кутузов вдруг радостно взвизгнул:

– Есть! Есть!

– ?

– Есть такой зверь – землеройка! И еще бурозубка, и еще полевка, и еще… утконос! – ликовал Кутузов.

Опешивший было Барсик махнул рукой и грубо гаркнул:

– Пошли, Утконос! Едри тия в конский базар!

Мужики засмеялись, а Кутузов смутился.

Когда дверь за ними закрылась, и голоса стихли, брат, провожая их взглядом в окно, вдруг сказал:

– Не приживется.

– Что не приживется? – не понял я.

– Кутузов у нас не приживется.

– Почему?

– А вот посмотришь, – с уверенностью произнес брат. – Хочешь пари?

– На один доллар? – съязвил я.

– Нет, я серьезно, – не сдавался брат. – Вот посмотришь.

– Посмотрим…

– Посмотрим, посмотрим…

Не могу сказать, что в тот момент я уже взял сторону Кутузова. Как часто бывает с людьми, не умеющими преодолеть свои комплексы, он вызывал скорее чувство жалости, чем интерес к своей личности. Да и как узнать, понять, что сближает людей, делает одних друзьями, а других, если и не врагами, то уж и не желанными гостями в вашем доме; с одними появляется желание говорить сразу и обо всем, а с другими общаешься лишь в силу необходимости. Так вот Кутузов не был тогда для меня ни тем, ни другим, и причина, по которой я спорил с братом, заключалась лишь в том, что не было еще случая, чтобы мы с ним хоть в чем-нибудь соглашались.

Почти через три часа после того, как брат отправился к Березневу договариваться об охоте на кабанов, а я уселся за старый мольберт, дверь тихо скрипнула, скрипнули ступени, половицы, и передо мной неслышно возник Кутузов. Его глаза, лицо, вся фигура выражали собой крайнюю степень неловкости. Под правым глазом наливался большой свежий синяк. Богатая борода его была усечена, будто пук травы серпом. Ногтем большого пальца правой руки он соскабливал чешую с зажатого в кулаке сопливого ерша. Какое-то время мы с Бесом недоуменно смотрели на Кутузова, а Кутузов – на нас. Он это делал все с тем же выражением неловкости, а мое желание глупо улыбнуться боролось, как могло, с желанием подавить эту улыбку. Наконец Кутузов опустил глаза в пол и спросил бесцветным голосом, пряча непослушные руки с ершом за спину:

– У вас водки нет?

Мы сели на кухне, не зажигая света в сумеречной уже комнате.

– Я всю жизнь гадким утенком был, – как-то отстраненно, словно про другого, заговорил Кутузов, когда закусил стаканчик пшеничной пряным запахом черного хлеба и копченого сала. – Все верил: вот придет срок – стану лебедем! И в школе все ждал: когда же оно случится, когда? И в студенчестве. Девушки мне нравились всегда те, что внимания на меня не обращали. Как же, думаю, не замечают они во мне будущего лебедя-то? Неужели, все еще не видно? Вот погодите, увидите, а уж я так высоко летаю – вам не допрыгнуть! А никто не замечал. Даже родители. Я отца больше любил… Или мать?

Он немного помолчал.

– А сам я все ждал, когда лебедем стану. Прекрасным. Не внешне, конечно, а так, вообще… Жизнь, вроде, сама по себе шла: женитьба дурацкая на ханже и мещанке, аспирантура, развод дурацкий, диссертация дурацкая. Потом проблемы с дочерью, работа на кафедре, новая диссертация… А крылья-то все не растут. На докторской я ломаться начал – вовсе неразрешимые проблемы начались. Написать-то, я ее написал, но замечаний было столько, что пришлось переписывать и дорабатывать. Снова написал, а тут требования ВАКа изменились. Требования эти раз в миллион лет меняются, и надо было им на мне измениться! Снова нужно переделывать. В возрасте уж, а все в доцентах хожу. И вдруг как-то раз услышал такое… У нас на биофаке лестница есть в крыле. Я вышел на нее через кафедру зоологии, чтобы в читалку спуститься – там удобно, а у физиологов, на этаж выше, студенты разговаривают между собой. Один говорит: