Текст книги "Контора Кука"

Автор книги: Александр Мильштейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

А просто пламя рванулось в другую сторону, и с другой стороны фасада это пламя вырвалось наружу, его вытянуло в балконную дверь, как занавеску, и белый фасад теперь был с чёрным пятном, – собственно, первое, что бросилось в глаза Паше, когда через два дня после пожара он шёл к дому со стороны автобусной остановки, было это чёрное пятно… Его самого в тот момент не было в Мюнхене – впервые взял отгулы и махнул к друзьям в Берлин, так что алиби были железными… Хотя его-то никто особо и не подозревал, собственно говоря… Задавали вопросы. Очень много вопросов, адвоката у Паши не было – зачем, его никто ни в чём не обвинял, и всё же иногда он жалел об отсутствии адвоката – вопросы становились слишком личными, а он не знал, имеет ли он право на них не отвечать, один раз спросил: «Какое это имеет отношение?» – и его строго заверили, что имеет, обязан помогать… Ну, и он отвечал, преодолев – что там, стыд-горе-гордость, ну, какой-то внутренний ропот… по поводу того, что они суют свой нос в его жизнь… И что, помогло? Ни фига: если и помогло, то так мало, что если знал бы, пожалуй, вообще бы промолчал по ряду пунктов, посоветовавшись с адвокатом, которого взял бы по такому случаю. Потому что ничего следствие не узнало, во всяком случае, не обнародовало. Пожар на складе игрушек – которым была её квартира, самовозгорание кукол – примерно такой официальный бред… Судя по показаниям некоторых соседей, небольшой взрыв. Жительница квартиры сбежала, не оставив никаких следов ни на земле, ни в небе, во всяком случае, в аэропорту.

Но она точно не сгорела вместе со своими игрушками, это исключено, он что, забыл, какое время на дворе, точный анализ молекулы, идентификация личности… Там никого не было. Почему это он не верит? Что он хочет этим сказать? А у него вообще всё в порядке с психикой?

Всё же он не стал им рассказывать о том, что бо́льшую часть времени их знакомства Деджэна сидела в его квартире, притом что никаких отношений у них ещё не было. Сам-то он тогда думал и об этом, да, что эта странность могла быть чем-то вызвана, что ей надо было быть в это время не дома, но где-то поблизости, что-то там у неё в это время происходило… Но что? Он не мог себе это представить, не лаборатория же, где химичили «мет», в самом деле, или там производили гомункулуса… И он чуть было не рассказал следствию всё как было, и чего не было, и когда началось, – потому что ему было интересно, мягко говоря, что же там такое могло быть – на самом деле… Но потом он не жалел о том, что пропустил эти подробности, – он был уверен, что следствие ничего бы всё равно не сообщило, может быть, оно и так что-то знало, без его помощи, но ведь всё равно – ничего не сообщило…

А если бы он рассказал о том, как она у него… как будто пережидала что-то – так ведь теперь всё это выглядело… могли записать тогда чуть ли не в сообщники, кто знает, кто знает… договаривает ли он всё до конца, вот он и не договаривал с самого начала, только отвечал на вопросы, желания пустить следствие по следу Деджэны у него, естественно, не было.

На самом деле было много несостыковок – с его точки зрения. Если жертв нет (да и разрушений немного – выгрести из квартиры весь этот каменный уголь, в который превратились штабеля, среди которых она там жила, побелить заново стены внутри и снаружи – маленький кусочек фасада – вот и всех делов: через месяц уже как будто ничего не было), зачем всех жильцов дома заставили сдавать слюну для анализа ДНК, а?

Паша, естественно, как и все, ходил в назначенное время в полицейский участок, стоял там в очереди, плевал, в конце концов…

Что, поверх пепелища, в которое там всё превратилось – он же видел, когда заглянул… могли торчать чьи-то молекулы?

Никому ничего не объяснили, просто заставили всех сдать слюну, и всё, мероприятие не сложное, вот только очередь – большой дом, жильцов много, и хотя всех разбили на несколько групп (повесили в подъезде график, когда кому, какого числа, из каких квартир, – как эти объявления о снятии показаний со счётчиков воды и электроэнергии), всё равно людей в очереди было много, и, несмотря на то что процедура была так проста, стояли долго – бумаги, как всегда…

Паша слышал в очереди (в которой оказалось несколько русских, кстати, он никогда их раньше не видел) всякое… Что все эти анализы ДНК якобы делает какая-то частная фирма, у неё контракт с полицией, вот и гребут деньги лопатой, исследуют всё подряд, да им просто хоть святых выноси – в прямом смысле… Недавно заставили жильцов другого дома – в другом конце города – сдавать слюну – из-за того, что там произошло в 1981-м убийство девушки… Не раскрыли тогда, остался висяк, «говорю я вам русским языком, и вот теперь, значит, кто-то вспомнил, и заставили сдавать слюну на ДНК, через тридцать лет, да-да-да, и даже не одного дома жильцов, а со всей округи, обязали, да, всех мужчин, что смешно, конечно, как будто женщина не могла завалить женщину…», «её видели последний раз с незнакомым мужчиной…», «тридцать лет назад…»… «представьте себе, представьте…».

Многое пронеслось сквозь голову Паши, пока он стоял в очереди и слушал эти разговоры, пока шёл после этого домой, оторвавшись, благодаря быстрому шагу, от пожилой русской пары, – обрывки фраз, строчки стихов…

В том числе тех, что вставили в ДНК… Как раз недавно он читал об этом, что некий поэт, имярек или Бок – да, кажется, так его зовут, вставил строчку своего стиха в ДНК бактерии E. coli и собирается сделать это с ещё более живучей D. radiodurans, в расчёте, что она – эта его строчка – таким образом переживёт всё, что создано людьми, – проект Бока рассчитан на многие миллионы лет…

Потому что вторая бактерия считается самым стойким организмом на Земле и способна пережить абсолютно всё, включая жёсткое радиоактивное излучение, полное обезвоживание, воздействие кислот…

Хотя специалисты – генетики – сомневаются в долговечности стихов Бока: мутации, по их мнению, неизбежно выбьют из цепочки аминокислот вставленный туда поэтом (он сам для этого научился генному конструированию, ну да, поэты теперь тоже не лыком шиты) код – генетики ехидно сравнивают это с «литературной критикой»…

А потом уже дома, на балконе, глядя, как «стоглазое зарево рвётся с пристани…», переходя в своё «квартирное тихо» и снова возвращаясь на баклон… вспоминал – неизбежно, как и в самом начале, когда туда ещё только вселился и впервые увидел с балкона красные окна…

Каждое слово,

даже шутка,

которые изрыгает обгорающим ртом он,

выбрасывается, как голая проститутка из горящего публичного дома.

Но, в отличие от первого дня, теперь это всё как бы уже прокрутилось, как плёнка, как программа, как стихотворный код, зашитый в ДНК бактерии, заставляющий аминокислоты в свою очередь воспроизводить новый текст – response… – вот что-то такое мелькнуло у Паши в голове, то есть довольно смелое для персонажа этого текста сравнение, да… Потом он ещё вспомнил, что чёрное окно на шестом этаже напомнило Ширину Белый дом-93: каждому своё… Паша вот давно уже не думал больше о своём детском Манеже, но где-то на периферии иногда всё ещё видел, как летает мячик под плексигласовым куполом, в лунках почти не задерживается: хорошая реакция у игроков, моментально нажимают кнопку с цифрой, которой помечена луночка, и так это продолжается, и, что бы там ни было у неё в квартире, – теперь это всё равно всё похоже на уголь, барби, барбекю… а нужен барбитурат… блестящие, в касках… люди нюхают – запахло жареным… Паша не мог уснуть и на балконе – он давно уже выставил туда небольшой диван, которого хватало каким-то образом им с Деджэной, когда они начали «навёрстывать упущенное»… Причём в первый раз, когда она откинулась на спину, а он бросился на неё сверху, она, как бы уже в шутку сопротивляясь (оба были уже без одежды), быстро выставила ногу – ступнёй упёрлась ему в живот… Но не потянула сильными руками – как это делают во время соответствующего приёма «самообороны без оружия»… и за балкон Паша не вылетел, хотя и подумал – уже потом, после всего… скатившись с дивана на бетонный пол, что надо бы сетку тут натянуть, как у Комы от голубей… Он тогда вспомнил, что в детстве таки да… вылетал однажды с балкона – как раз во время соревнований… Такой ампирно-спортивный зал в старом ДК… Татами был там на лоджии, внизу – деревянный пол баскетбольного зала, балкон был довольно большой, но с очень низким бордюрчиком, и татами заканчивался рядом с краем… И всё же Паше показалось тогда, что его противник сделал это специально – постарался, не каждый день ведь можно так далеко бросить противника… Слава богу, он тогда отделался лёгкими ушибами… «Такая смесь дзюдо и баскетбола получилась», – говорил он, и Деджэна смеялась от сравнения того, что они только что впервые проделали, со схваткой борцов… А потом ещё оттого, что он стал бояться повторения вылета и вообще высоты во время Höhepunkt’ов [27], настоял на том, чтобы перейти в комнату… Но позже они ещё несколько раз помещались там вдвоём, на этом куцем диванчике… воистину милым рай… а теперь ему одному было мало, он не мог растянуться, ноги спадали или подушка постоянно падала на бетонный, не очень чистый пол… Да и шум – не сильный, но всё же ощутимый такой шум городской темноты – всё это мешало «спать на воздухе», и Паша ушёл в комнату вместе с простынёй, одеялом и подушкой, которые все вместе в его объятиях на мгновение превратились в огромную платяную куклу, в чучело… В комнате ему удалось уснуть на какое-то время, а потом, проснувшись посреди ночи, он снова долго не мог отключиться … Звуков теперь не было, и потому, что было уже очень поздно и дверь балконную он закрыл, но ему, скажем, мешало сердце, переселившееся в подушку, ну куда ты денешься от этого звука… Паша встал и пошёл в совмещённый санузел, машинально зажёг свет, хотя в этом не было надобности, и прежде чем сесть на сиденье, увидел, что раковина «ощетинилась», как он это тут же назвал… но это не помогло – широкие белые скулы, покрытые его щетиной, были перед ним… и он подумал, что в этом тоже есть что-то маяковское… или хлебниковское, неважно… он запретил себе снова проворачивать в голове стихи о и про… равно как и смотреть в зеркало – по словам матери, это была плохая примета или, точнее, не примета, а могло что-то присниться – не про то… Хотя что уже может присниться, если наяву сердце бьётся в подушке, а щетина прорастает, как трава, на раковине, а где-то ниже, на шестом этаже, вместо комнаты теперь кусок угольной шахты, в которую вот-вот провалится и весь мир…

Паша встал, спустил воду, но раковину мыть не стал… он вообще не мог вспомнить, зачем брился на ночь глядя, или это было вчера, или скопилось за несколько раз… Он вернулся в комнату и зажёг свет. Снова вспомнил о происхождении «обстановки»… и что-то ещё – что мелькало, когда он всю квартиру обставил, но, что ли по инерции, ему хотелось и дальше выуживать из Интернета «формы времени» – дальше и дальше… что-то ещё… ну да, перешёл из ебэя – в чаты, а там его приняли за программу… Ни одного живого существа он тогда не получил таким образом – с помощью расщепления… Но потом он вспомнил про молл… Рассекающий волны… того же времени – на два потока, текущие в разные стороны… что-то такое у него мелькнуло тогда, на балконе, – воспоминание о том, что он видел у Комы… Он подумал, что неспроста очутился после этого здесь – как раз посередине… спустился на лифте, впервые зашёл туда… И всё, и молл после этого уже не давал ему себя забыть – нужно было отоваривать чек, гутшайн [28], да… Деджэна взялась быть его гидом, сначала во время пауз, потом у неё был нерабочий день посреди недели – пока она не стала проводить почти все вечера вместе с ним…

Паша лежал без сна и вспоминал, как он стоял возле торта под всеобщие аплодисменты, как вспоминал тогда же – неизбежно, – как его одевали перед собеседованием друзья Шириных… Тут тоже было что-то похожее на наряжание новогодней ёлки, он стоит в центре, все смотрят на него, Деджэна объясняет, что нет, он не сможет купить новый лэптоп, выигрышный гутшайн только на одежду, только в этом молле… Кстати, она его надула, рассмотрев чек и спросив потом в окошке «Информации» молла, он узнал, что на гутшайн можно было купить хоть лэптоп, хоть чёрта в ступе… Но он не стал ей об этом говорить – что разоблачил её маленький обман, понял, что ей хочется его приодеть, не в силах смотреть, наверно, на исчадье секонд-хенда… Хотя что такого можно купить на эти деньги… Всё же он покорился, провели вдвоём немало времени – в примерочных, чёрные шторки… Ну, то есть он примерял что-то и звал тогда уже её… или выходил из кабинки наружу, и то и дело мелькало у него это чувство… как будто он восстанавливает своего аватара, забытого на сервере, например, «секонд-лайф»… а там уже и хенд, и фут, всё – секонд… Так что то, что он познакомился с ней не в Интернете, отнюдь не означало, что она не могла состоять из корпускул времени, как и намытая на сервере eBay мебель…

Во всяком случае, обычных молекул ведь не обнаружили, никаких ДНК… Или чьи-то всё-таки нашли?

Зачем-то всех заставили ведь сдавать, чтобы с чем-то, значит, всё-таки сравнить, слюну… Паша встал с кровати – всё равно он не мог уснуть, подошёл к журнальному столику, сел в кресло и включил лэптоп. Новое сообщение. Тема: «Привет с того света!»

Но это уже не смешно, эти юморины, да и вообще никак, это – просто двойное «Re:»… хотя мог бы и стереть, конечно, ну ладно, почитаем, что там на этот раз… ах да.

Паша совсем запамятовал, что Семёнов должен приехать, и вот он напоминал: завтра, встречать не надо, вечером после работы можно встретиться в каком-нибудь хорошем месте, привет.

Почему-то письмо успокоило – Паша наконец уснул.

А на следующий день вечером в метро увидел длинную сутулую фигуру с распростёртыми длинными руками, кричащую: «Здравствуй, дорогой немец!» – и как-то вся эта тема… куда-то всё сразу отошло, откатилось.

Разве что когда они только сели за столик вроде бы хорошо знакомого Паше кафе – оказавшись на этот раз напротив огромной карты мира, которая там висела, как бы мелькнула перед ним тень.

Карта большей частью была небрежно, большими мазками закрашена чёрной краской, но Паша впервые увидел, что она не просто закрашена, но это очертания огромной чёрной птицы, во́рона или орла, распростёршего крылья по обоим полушариям Земли, он стал читать сверху имя художника, год – 1930-й… и в этот момент предыдущая ночь с маяковским рефреном… и всё это – вместе с этим black painting, висевшим напротив, – наложилось… и как-то отразилось, наверно, на Пашином лице, так что профессиональный фотограф не смог это не заметить.

«Что ты?» – вопросительно кивнул Семёнов, и Паша махнул рукой через плечо, как это делали его коллеги на работе, и сказал: «Ерунда. Знаешь, откуда это слово взялось – hier und da?» – «Ты имеешь в виду шутку Лескова? – сказал Семёнов. – Кстати, я забыл уже, что это означает на немецком?» – «Здесь и тут, – сказал Паша, поднимая кружку и глядя на неё какое-то время, прежде чем чокнуться со своим собеседником, – там и сям… За твой приезд!»

Книгоноша

Ширин говорил себе, что уже стар для этого, что если уж идти налево, нужно это как-то уже не по-пионерски, а с достаточно зрелыми партнёршами… Да хоть перезрелыми, главное, без лишних волнений – «зайтеншпрунг» [29] это тоже вроде как «прыжок на сторону», но упорядоченно, по-бюргерски, яволь… без всей этой детской суеты.

А то: налево пойдёшь – голову потеряешь, направо… сердце может прыгнуть первым, о как там что-то дёргается… и дальше – передаётся по всему телу – как поезд на станции, когда к нему цепляют вагоны, мелкие толчки по цепочке…

Оно ведь уже не то, что было при первом свидании, зачем же его гонять на стометровки… не говоря о марафонах… «Готов к труду и обороне», oh yeah…

Не говоря уже о том, что если потянуло на молоденьких, то это свидетельствует о старости – первый признак… Хотя – кто это говорит?

Так говорила ему жена, ещё когда они оба были молодые, и так уверенно и так часто Лиля это повторяла, что внедрила, можно сказать, эту не очень глубокую мысль довольно глубоко – в Ширина…

«Ну и что, – думал он теперь, – старость так старость, и на старуху… И лучше ведь первый признак, чем все последующие, да? Останемся, в самом деле, с первым…

„Только не надо так волноваться, как будто…“ А это ещё откуда? Ах да… Но теперь это стало вдруг актуально, странно всё это на самом деле…»

Впрочем, померив пульс – оказавшийся вовсе не таким большим, как ему представлялось, – Ширин вспомнил, что хотя девочка и назначила ему свидание, но, по её словам, – деловое, а скорее всего, она при этом его вообще приняла за кого-то другого…

За «частного детектива» – Лев тихо смеялся от этой мысли, он не просто не исключал… но более того – склонялся совсем к другой версии: что это был лишь повод пригласить его на свидание как таковое, то есть самого что ни на есть романтического толка…

Нет, какой-то особой такой мании величия, в том числе по части своего воздействия на девушек, у него никогда не было, равно как и комплексов… Ширин был как-то сразу в этом смысле по-взрослому трезв, ещё в юности знал себе цену, а в зрелом возрасте уже совсем редко делал неправильные ходы, отчего так называемая личная жизнь его, то есть та, в которой желают успехов, была хоть и не слишком бурной, но и не слишком суетной.

Просто он с ещё большим трудом мог поверить в то, что Софи или… да кто угодно – что кто-то способен всерьёз принять его за кого-то другого… И даже не только за пинкертона – что было бы особенно смешно, конечно… ну, или на втором месте, скажем, после профкиллера… но вообще – за другого.

Кто писал, что человек, который при встрече полностью соответствует тому, что о нём говорят другие, – это мёртвый человек, живой труп?

Ширин не вспомнил автора этих слов, но подумал: «…может быть, и так, но что же теперь делать? Если я сам в себе давно уже… ну, что ли, излишне презентен…»

Нет, это не доходило в нём до той степени, когда о людях говорят: «Его/её слишком много». Но где-то на грани… Звучит, может быть, слишком театрально, но точно – свою роль Лев Ширин давно уже играл настолько убедительно – как ему казалось, – что не только никто не мог что-либо заподозрить, но он и сам давно уже ничего другого в себе не подозревал.

И не прозревал…

Сидя в кафе, он тихонько барабанил по столику пальцами и вспоминал свой недавний «вирш»… В последние годы он снова стал писать, как в юности, вирши, и совсем недавно записал в блокнот: «Забрёл я слишком далеко в пещеру собственного „я“, давно ушёл от берегов, заплыл, куда нельзя, обшарил всё и понял вдруг, что нечего искать, ничто не вторит на мой стук, ничто нельзя пронять, а ведь казалось, что вдали горит волшебный свет, как призрак будущей зари и оправданье мёртвых летЪ».

«„Призрак“ надо бы чем-то заменить, – подумал Ширин, – не подходит… скорее уже „при-знак“… но это как-то будет… сургучно… Может быть, лучше „знамя“… а впрочем, пусть остаётся „призрак“, может, лирический герой с самого начала догадывался… что всё на самом деле – халоймес, то есть ещё до того, как он стал антилирическим антигероем, совершающим антиподвиг, или „подвиг повседневности“, если угодно, на династийное повторение которого благословил меня когда-то отец…»

Когда юная кельнерша из бара, куда он сходил по просьбе ППШ (как они с Лилей стали называть Пашу заглазно вслед за Комой), позвонила ему и сказала, что хочет с ним встретиться, что у неё есть для него деловое предложение… Ширин, как мы уже знаем, решил, что на самом деле девушка просто хочет с ним встретиться, – что полностью совпадало с его желанием, и он закричал в телефон даже, может быть, чересчур громко: «Gern!» Охотно то есть… Почему бы и не поохотиться, если добыча сама… Хотя что-то не торопится коза, опаздывает уже на десять минут…

Ожидая её за столиком в баре (не в том, где Софи работала за стойкой, а на соседней улице, с непонятным названием «Fünfundzwanzig» [30], которое Лев, впрочем, уже перевёл про себя как «Опять двадцать пять…»), глядя поверх посетителей, он стал рассматривать большую – метра два, наверное, на три – картину на противоположной стене.

Присмотревшись к роившимся там светлячкам, Ширин всё равно не до конца понял, что это… Как будто в пейзаж вписаны летающие фигурки в серебристых скафандрах… Ширин через секунду уже перестал их замечать, зато ещё более явственно увидел горы, вплотную подходившие к морю…

Немудрено, что всё это как-то аукалось сейчас в голове, подземно-водный вирш, который он только что проговорил про себя, и первое свидание, декорации которого напомнила эта странная для бара – хотя бы своим форматом – картина, висевшая напротив… То есть не первое, конечно, но до этого были только губы, и даже до петтинга в подъездах никогда не доходило… слишком много было петелек, ну да, ну да, может быть, пару раз удавалось прижаться через джинсы, через кофточки, ну максимум – коснуться на мгновение рукой, и сразу скрип дверных петель на каком-то этаже, шаги, прыжки по лестнице… А теперь дело было на юге, где слоёв одежды было значительно меньше, и более того, место для свидания Ширин выбрал у кафе «Минутка», сразу за которым начиналась тропинка в настоящее, глухое, и чем дальше – тем более узкое ущелье.

Ширин его уже достаточно хорошо знал – он знал, например, что в определённом месте там неизбежно надо будет идти вброд, потом снова по камням, а потом коротко вплавь или нырком сквозь холодные маленькие озерца, одежда к тому времени уже будет сложена и оставлена на валуне перед первым водопадом, останутся только плавки и купальник.

После чего снова надо было-будет пробираться по камням, потом подниматься, цепляясь за влажные складки горных пород, сквозь вертикальный грот – перевёрнутый колодец с хлещущей сверху горней водой…

А дальше снова быстрый поток, вьющийся вокруг камней, коридор там значительно у́же, а потом за одним из порогов как бы большая изумрудная ванна в сером сводчатом зале, за ней, невидимый в глубине грота, шумит ещё один вечный душ, а в центре, посреди зелёной воды, – скала, да, целая скала с плоско-покатой вершиной, на которой захочется просохнуть после того, как прошёл сквозь всю эту воду и медные… хотя медные – это только ради красного словца, а так, конечно, каменные, высеченные водой и временем, трубы…

Правда, ползая в этом лабиринте с друзьями, Ширин нередко заставал на большом камне рассевшуюся лягушками компанию – один раз, когда он высунул голову из грота-водопада, ему показалось – на какую-то долю секунды, – что это – он сам и его пляжные друзья…

Но в этот раз там никого не было, и Ширин понял, что всё правильно рассчитал: на каменном ложе девушка, которую он снял накануне на танцах в доме отдыха «Восток»… или «Восход», сняла купальник – не последовав его примеру, а – вняв его совету, произнесенному «как можно более безразличным голосом»…

Сначала верх, потом, подумав, и низ, после чего Лев сделал то же самое… а потом уже не она, а вот именно он – «лишился невинности».

Может быть, сердце его тогда уже стучало слишком громко, отдаваясь эхом в бледно-серых сводах полупещеры, и спутница, которая была ещё так недалека от совершенства… и далека до совершеннолетия… хотя и была при этом «уже-не-девушка», перед тем как «отдаться», сказала не своим голосом показавшуюся Ширину заученной… фразу: «Только не надо так волноваться, как будто это твой последний шанс» .

Если бы она произнесла это один раз, Ширин всё равно бы это запомнил, наверно, на всю оставшуюся жизнь… «Но вот уже полный сюр, – думал он, – состоит в том, что она же повторяла эти слова и после того, как я вошёл в… её часть ущелья … Ну ладно, зачем теперь эти эвфемизмы – я ведь уже не пытаюсь запереть это в стихи… А когда пытался – по горячим следам… Понимал, что нужны какие-то другие слова… другие тропы , да… ну, может быть, „её часть ущелья“ – осталось из-за медянки, которую мы видели перед вторым водопадом или третьим, и она даже схватила её рукой, поймала, да… и вот это: розоватая извивающаяся в её руке тонкая змейка…»

«Да-да, я закричал, чтобы она её отпустила, вдруг она ядовитая… а она рассмеялась и сказала, что это же медянка, она не опасная, она протянула её мне… и я, кажется, тоже попробовал взять её в руку, но она ускользнула, оставив какой-то мерзкий след на ладони… рыжий, как минтаевая икра… И вот, из-за этих, наверное, двух-трёх кадров: бледная змейка в тёмной трещине дня – извивающаяся в её руке, снова исчезающая в расщелине… складки породы, да, наверно, поэтому от бездарных строф – испарившихся почти так же быстро, как наши мокрые следы на серых камнях… На горячих камнях, да, на обратном пути, где стены снова разошлись и солнце высветило… эту совсем уже… не её часть – ущелья… но теперь уже навсегда примкнувшую в памяти – к ней, её… на обратном пути, да… и всё-таки самое поразительное во всём этом был голос за кадром, этот другой голос …»

Ширин навсегда его запомнил, что называется, этот голос у него «и по сей день звучит в ушах» …

«Только не надо так волноваться, как будто это…»

Он подумал, что вообще-то тогда испугался… Правда, всего на мгновение: страсть сильнее страха, ну да, ну да… Впоследствии, кстати, он видел тот свой испуг на экране – когда в Союзе появились первые видео, замелькали хорро-воды триллеров… там во всех в некий в момент X, когда он или она – тот, кто из них был оборотень, сбрасывал маску, оголял личину…

Ну нет, ничего такого она там с себя не сбрасывала, кроме купальника, личико не морщилось у него на глазах… в безглазую маску… и не стало сливаться с каменными складками, которые, впрочем, и без того были похожи на чьи-то морщины…

«И всё-таки, всё-таки… это у неё был такой очень странный пункт , – думал Ширин, – плюс ещё сама фраза…»

Да-да, как будто фраза доносилась из будущего, как будто что-то там ещё, помимо тел, коротко замкнулось, между вторым и третьим водопадами…

«И она ведь это повторила не меньше пяти-шести раз, наверно… Как автомат, как говорящая кукла…»

Ширин вспоминал это не так давно, когда ППШ пытался ему описать своё видение функции, обратной времени: «Как бы „время“, – говорил ему Паша, – но наоборот, и при этом почти анаграмма: „я мертв“ без t как переменной…»

То есть когда этот парень пытался описать словами мелькнувшего перед ним «двойника хроноса», а потом ещё это своё «расщепление с погружением» в толщу амальгамы, схватившись за хвост… Слушая весь этот, по правде говоря, бред, Ширин вслух пошловато шутил: «Где ты берёшь такую траву?» – и предлагал «ещё по пятьдесят»… а про себя вдруг невольно вспомнил раскадровку: бледно-розовая медянка – хозяйка медной горы – серый каменный свод – скала-островок в зелёной воде, и вот на этом фоне – фраза, залетевшая из будущего… или оставшаяся от чьего-то прошлого, как эхо в ущелье… фраза, звучавшая во время его первого соития, повторяясь несколько раз, о том, что это не последний его шанс…

А может быть, она этими словами начинала отказывать, мол, нет, прости, но это же не последний твой шанс… а в самый последний момент передумала? Но почему она повторяла это и после того, как передумала? Нет-нет, это было необъяснимо, и дело же не только в словах, сам этот голос – невозможно безразличный … Сидя за столиком тридцать, что ли, лет спустя, глядя на странную для ресторанной живопись, на которой запечатлён был, кажется, берег турецкий… Ширин подумал: не потому ли так чётко это сейчас… реставрировано памятью… что этот самый… последний шанс уже не за горами… вот потому так ясно и вспоминается первый, оставшийся вон за теми кряжами…

«Нет, это просто мнительность, – сказал себе он, – на самом деле я ведь всегда это помнил, это все помнят всегда… Просто с тех пор, как не удалось написать об этом вирш , я просматривал только тот или иной фрагмент, а сейчас всё вместе… сложилось в „картину маслом“, как говорят в сериале… Вода, которая там течёт, этот шумок, переходящий в шум… водопадов, грехопадений… Да, и вот ещё что там было: „А я там, у себя… – сказала задумчиво, уже своим собственным голосом, когда мы снова нацепили куски ткани и поползли-поплыли… в обратную сторону, – а я там у себя в Черновцах рожать не буду, как думаешь?“»

Софи всё ещё не было, Ширин на всякий случай вставал и обходил заведение – там были два зала. Он усмехнулся при мысли, что его, похоже, «выставили под фонарь».

«Нох айн хеллес»[31], – сказал он подошедшей официантке.

«Недавно, гуляя вдоль Изара, – думал он, – мы с геноссен видели, что город… в лице обер-бургомистра… слов на ветер не бросает: обещали выпустить Изар из-под земли и сделали… „Ренатуризация“ называется… разбили берега, нет теперь там и следа бетона… трудно поверить, что ты в городе, а не в горах… потоки стремглав несутся с разных сторон, как будто прорвало, внахлёст, и как же хорошо теперь было идти над ними по Флаухер-штегу, деревянному, like a bridge over troubled water… Да, там чудно, чудно, там есть ещё эти „речные фьорды“, как мы их назвали, там уже почти ущелье , похоже… и вот туда бы и забраться вдвоём с этой Софи… Или это по́шло – догонять таким образом прошлое… как собака, гоняться за хвостом… да, пытаться повторять, инсценировать… Нет ли в этом какого-то… инцеста?.. Кого с кем? А, не знаю… сестры моей жизни mit Schlafs Bruder?.. [32] Вот-вот, поосторожнее, мы же знаем, кто брат сна, а все братья – сестры… при этом „инцест“ – возник сейчас не только из-за „красного словца“, аллитерации, литературщины… там что-то было, возможно, ещё в ущелье, намёк… На что? Хватит о прошлом… Дыхательные упражнения! „Выдыхаем прошлое, вдыхаем будущее…“ И я же теперь не „сразу трахаться“ её туда поведу в самом деле, а грилить „лам котелетен“!.. И это другие места, не та засада… Тоже горная река, да, но не узкое ущелье, наоборот – речка выпущена на простор, из бетона, из-под земли – на свободу… заросли камыша, дикие отмели, россыпи гальки, песок… Так и сделаем, да… только не надо думать, что это твой последний шанс, старик… „…а не поеду ли я рожать“… А вдруг у меня там… Да нет… вряд ли она понесла… Если мы с Лилькой столько лет – и ничего… и никого… пару раз, правда, другие делали аборты… Но от меня ли на самом деле , а?.. Правда, что касается Лили… врачи говорят, что как бы и не по моей вине… а с другими мы это не проверяли, но… что они вообще знают наверняка, эти врачи… Нет, но там это было… если не в самой воде, то сразу после – нырнула, плескалась, сновала в озерце, как выдра, туда-сюда, я помню… Но не в горячей же ванне… а ледяной… И что ты там помнишь… „Она говорит, что это было в экстазе, а я помню, что это было в сарае“… Всё старые анекдоты тебе… ты и умирать будешь, как какой-нибудь… „…умирает старый еврей…“ И что это вообще за реконструкция такая вдруг… монументальная… с бухты-барахты? „Не надо возводить Тадж-Махал вокруг обычного траха“, – здраво советует кто-то из Дарреллов… не анималист, нет… но и не номиналист… по-видимому… Но я ведь не вокруг рутины, а вокруг первого, да и что значит – я?! „Забрёл я слишком далеко в пещеру собственного я …“