Текст книги "Бортовой журнал 4"

Автор книги: Александр Покровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

После того фильма президент обещал мочить всех в сортире, а потом была вторая чеченская война.

А теперь – вот это.

То есть они показали всему миру, что мы воспитываем зверье, а потом оно – то зверье – сразу становиться гражданским населением.

Вот почему они ничего не говорят о России.

Они просто показали всем нас изнутри, и Европа вздрогнула.

Они будут нас окружать базами. Они нас никуда не пустят, ни в какие западные экономики.

Они видят в нас зверей.

Диких, хищных зверей.

Так воспитывали папуасы своих кровожадных воинов. Они отнимали у матерей их шестилетних сыновей, и те в лесу проходили обряд посвящения в мужчины. Там, в лесу, их били, насиловали, унижали, заставляли есть дерьмо и тухлую падаль. Так воспитывался жестокий воин. Он должен был прийти в соседнюю деревню и перебить там всех, включая и грудных младенцев. Он не должен был испытывать жалость.

То, что я увидел в этом фильме, полностью соответствует тому, как готовили своих душегубов дикие папуасы. На Западе всем показали, что мы – папуасы.

Вы папуасы, ребята!

Вот и все.

* * *

Говорят, нынешний министр обороны приехал и разнес в клочья училище имени Нахимова, что напротив самого крейсера «Авроры».

Что тут можно сказать?

Слава о нем, я в том уверен, распространится до самых крайних границ и пределов.

Ибо деяния эти угодны.

Я же, со своей стороны, готов сообщить всем, что желаю склонить одного моего знакомого гравера нанести на карту, с самыми подробнейшими разъяснениями и пояснениями, все те места, которые он еще посетит и где он все разнесет в точно такой же пух, как и прах.

* * *

В чем мой барыш, вы спросите, то есть в чем моя польза, прибыль, выгода, нажива, нарост, корысть?

Ни в чем. Нравится мне все это.

* * *

Все неподдельные силы любви ко всему сущему повинны в том, о чем я скажу ниже.

Я буду говорить как человек, как христианин, как муж, как отец, как сын и как патриот.

Это очень здорово.

Это отлично, прекрасно, великолепно.

Чего же мы никогда и никого не хвалим?

Надо хвалить. Засыпали яму – отлично! Запели – великолепно!

Протянули газопровод – здорово! Никого при этом не убили – хорошо!

Вышли в море – чудно! Не утонули – превосходно!

* * *

Испания совсем бедная страна. Нет у нее ни газа, ни нефти, ни Уральского хребта.

И икры красной у нее нет, не говоря уже об икре черной. А еще у нее нет леса, и бумагу тут делают из тополя. Высаживают тополь длинными хлыстами, а потом, когда он в руку толщиной вырастает, выкорчевывают все и везут на переработку.

Я видел ту бумагу – отличная, и на улицах чисто.

Может быть, потому и чисто.

А еще у нее нет Стабилизационного фонда, во всяком случае, никто о нем не вспоминает каждые полчаса, и золотовалютным запасом в ней, в Испании, никто особенно не интересуется. И о партии парламентского большинства я ничего не слышал, и о преодолении инфляции тут никто не говорит.

А еще в Испании нет реки Волги и других полноводных рек, которые, чуть чего, можно легко повернуть вспять.

И Амура у нее нет, и амурских тигров.

Тайги, кстати, тоже нет, и никто тут не озабочен урожаем зерна – будет он, или фермеры опять разорятся из-за высоких процентов в банке.

А процент в банке у испанцев – четыре с половиной на двадцать пять лет, потому здесь все с жильем.

Нет у них проблем обеспечения жилплощадью подрастающего населения. И подрастает то население очень резво совершенно без национальных проектов. И с медициной у них все в порядке. Хорошая у них медицина.

И лекарств хватает, и льготников на получение этих лекарств нет. Я не знаю почему, но нет.

И пенсию никто по пять раз не пересчитывает, потому что пенсия есть пенсия – чего ее пересчитывать.

И угля в Испании нет – тут все электричеством пользуются, которое получают от ветряков и от солнечных батарей – и тех и этих с каждым годом становится все больше и больше.

И полей с необозримыми просторами в Испании нет – тут все горы да горы.

И трески нет – ее Испания у русских браконьеров покупает, которые теперь в Норвегию ее не сдают, потому что поссорились с Норвегией, а сдают ее в Испанию – она сама за ней приходит и в море перегружает.

И алмазов якутских тут тоже нет, поэтому нет и переговоров с Де Бирсом, как те алмазы потом во всем мире пристраивать.

И Эрмитажа у них нет. У них есть музей Прадо, но никто там не спорит – подлинники там все еще на стенах висят или уже давно одни подделки.

То есть в Испании совсем ничего нет, а живут они лучше. Семьсот евро – минимальная зарплата, и это при том что все испанцы, как, впрочем, и все голландцы, отчаянно уклоняются от уплаты налогов, просто отчаянно.

А семьсот евро получают испанские мусорщики – они приезжают на работу на своих машинах. Они их в кредит покупают. А кредит у мусорщиков ниже, чем четыре с половиной, потому что они – муниципальные служащие и на этом простом основании пользуются льготным кредитом.

Испанцы торгуют апельсинами, маслом оливы и вином. И еще у них туризм, конечно, здорово развит, и еще они с удовольствием торгуют родиной – продают недвижимость кому попало, в основном англичанам. И те покупают. С удовольствием. Процент-то четыре с половиной. И на двадцать пять лет. И платится сразу только двадцать процентов. И со всеми налогами, с отделкой, с мраморными полами, с полностью оборудованной кухней, куда входят стиральная и посудомоечная машины, холодильник, плита и микроволновка, все это стоит две тысячи триста евро за метр квадратный – чего бы не жить.

И обманутых дольщиков у них нет, потому что по закону строительная компания может получить деньги из банка только тогда, когда на дольщика оформлена собственность, а до этого времени они лежат себе в банке и чуть чего назад человеку возвращаются со всякими извинениями.

И недвижимость здесь не продают по картинке, а только когда строительство начато.

Так что обманутых нет.

Вот я и думаю, что нефть, газ и все прочее никак не влияют на благосостояние людей. Особенно наших.

Так что с тем, что что-то там является национальным достоянием, получается полная ерунда.

* * *

Все время хочется всем говорить «спасибо».

А почему мне хочется всем говорить «спасибо»?

А потому что люди стараются. Вот звонят из пенсионного отдела военкомата и говорят: «Вы у нас не получили компенсацию за санаторно-курортное лечение!»

Вот! Видите? Не получил, и люди беспокоятся.

«И много там денег?» – «Как обычно! Шестьсот на вас и триста на жену!» – «Рублей?» – «Рублей!» – «В день?» – «Почему это «в день»? В год!»

Вот так, сумма обычна. Шестьсот и триста в год.

Я никогда на пенсии не ездил в санаторий, поэтому не стоит и привыкать.

А раз ты не хочешь привыкать, то тебе выдадут компенсацию. Почти по тридцать рублей за день санаторных чудес на меня и по пятнадцать на жену, потому что санаторий – это двадцать один день процедур, и проезд до места этих процедур тоже бесплатно.

Армия в России – как вид спорта: никто тебя в него не толкал, сам полез.

И за то, что полез, иногда еще и деньги платят.

Это как альпинизм – никого же насильно не тянут в горы. В горы сами идут.

А раз идут, значит, им это нужно больше, чем государству.

А выжившим государство еще и санаторий оплачивает.

Пока я на этот счет размышлял, мне позвонил Боб из Америки.

Боб когда-то служил на авианосце «Интерпрайс», где он от скуки выучил русский язык. Теперь он на пенсии, работает в компании с мобильными телефонами.

Звонит он мне из Америки по карточке. Обычно он рассказывает мне анекдоты.

За шесть долларов он может говорить со мной шесть часов.

«Как дела?» – «Отлично!» – «Что сейчас делаешь?» – «Получаю компенсацию за санаторно-курортное лечение!» – «А что это такое?» – «Нам каждый год положен санаторий на семью, а если ты от него отказываешься, то тебе это компенсируют деньгами!» – «И много денег?» – «Шестьсот мне и триста жене!» – «Рублей?» – «Рублей!» – «Я тебя не понял! Шестьсот тысяч рублей?» – «Да нет! Всего шестьсот рублей!» – «В день?» – «В день выходит почти по тридцать! Санаторий на двадцать один день!» – «То есть компенсируют только шестьсот рублей?» – «Ну да!» – «Понял!» – после этого Боб замолчал.

«Боб!» – «Да!» – «Ты где?» – «Я здесь! Просто я думаю!» – «О чем?» – «Я думаю о том, зачем вы с нами воевали?» – «То есть?» – «Ты же воевал!» – «Ну?» – «А теперь тебе ежегодно платят за санаторий компенсацию в двадцать баксов?» – «Такая система!» – «Понял! Вы, наверное, очень были на нас злы?» – «Почему ты так думаешь?» – «Потому что вы с нами воевали не за деньги!» – «Конечно не за деньги!» – «Значит, вы были на нас злы!» – «Боб! Да никто ни на кого не был зол! Просто нас так воспитали! Вот мы родину и защищали!» – «А родина вас?» – «Не понял». – «Родина вас тоже защищала?» – «Конечно! Видишь, до сих пор по двадцать баксов на лечение дает!»

В трубке слышен хриплый смех Боба. Потом он говорит одно специфичное слово на английском, которое он лично мне переводит всегда как «потные суки». И тут голос Боба становится торжественным.

«Саша! – говорит он. – Передай всем вашим морякам, подводникам или надводникам – это все равно! И не только морякам, но и летчикам, пехоте! Тут у нас много людей, которые вас очень уважают! И пусть даже мы воевали в эту войну! И пусть эту войну называют холодной! Мыто с вами знаем, что к чему и какая это была война! Это всем остальным неизвестно! Ну и хрен с ними! Должен тебе сказать, что я горд, что у меня был такой противник, как ты и все ваши ребята! Вы настоящие парни! И я горжусь тем, что я с тобой знаком!..»

Вот такой у нас с Бобом вышел разговор.

По его просьбе передаю его всем.

* * *

Соленый морской ветер. Я люблю этот ветер. Он из моего детства. Я часами могу ходить по молу и слушать волны, набегающие на камни.

Я прилетел в Испанию, в Пуэрто-Банус. Взял Нату и Сашку, в одночасье послал все к черту и прилетел. Я три года хотел сюда приехать.

«Куда ты?» – «На родину, в Испанию!» – «Так ты же родился не в Испании!» – «То, где я родился, у меня отняли, и теперь я имею право выбирать. Вот я и выбрал!» – «Почему?» – «Потому что там море!» – «В Сочи тоже море!»

В Сочи не море. Море – это Каспий. Никогда не знаешь, когда налетит ветер.

В море всегда так, оно ведь живое.

В Испании море похоже на Каспий. Закроешь глаза – и оно шумит, и можно идти по песку, утопая по щиколотки, и подбирать выброшенную волной рыбу. Однажды я подобрал кефаленка. Он был еще жив. Я зашел в воду по пояс и положил его на поверхность. Он пришел в себя и уплыл. И я поплыл за ним.

Люблю купаться в шторм. Как-то мне волна чуть спину не сломала, но это было в детстве.

Теперь я очень осторожен. В шторм надо соображать.

И вращать во все стороны головой. Это и есть счастье.

Счастье вращать головой?

Конечно! Во-первых, еще есть голова и, во-вторых, ею можно вращать.

А на молу брызги долетают до тебя, и сразу же хочется орать. Прыгать и орать.

В конце мола маяк. «Смотри, Саня, скоро он загорится!» Ветер поднимается. «Всем укрыться в бухте!» – и все укрываются в бухте. Опаздывающие спешат, они торопятся, идут против волны, их мотает, они зарываются носом, они еле-еле тянут. «Они на месте стоят!» – «Нет, идут! Они дойдут!»

Они обязательно дойдут.

На этом моле в Пуэрто-Банус живут кошки. Десятки боевых котов. Мол обложен со всех сторон мраморными глыбами. Нагроможденные друг на друга, они образуют небольшие пещерки. Их обожают коты.

Это настоящие коты, презирающие людей. К людям они не подходят, подозрительно косятся на них и поспешно отбегают в сторону. Умные коты. Коты-молодцы. Они неподвижно сидят на скалах и смотрят в море.

Только иногда им изменяет самообладание. На моле появляется небольшая машина, и все коты приходят в движение. По этому молу ездят машины, но только эта вызывает волнение у котов.

Машина останавливается, и коты рассаживаются вокруг нее. Из машины появляется пожилая дама. Она достает из багажника сухой корм. Она что-то говорит котам и раскладывает перед ними еду.

Коты не торопятся, хотя ясно, что они голодны.

Дама объезжает несколько точек на молу, потому что у котов поделена территория между котовыми кланами, и бойцы из соседнего клана никогда не придут на чужую территорию.

Поэтому дама объезжает всех. Коты терпеливо ждут.

Их кормит муниципалитет. Коты – благодарные животные. В благодарность они уничтожают крыс.

Здесь нет крыс. Коты их переловили.

Конечно, можно было бы периодически травить крыс, как это делают у нас всякие санэпидемстанции, но в Испании все не так. Вместо этого испанцы кормят котов. Все равно в деле уничтожения крыс котам равных нет.

По молу прогуливаются люди. Некоторые ходят со своими собаками. Обычно это небольшие собачки.

Коты их совершенно не замечают. Они на своей территории, у себя дома, но они внимательно наблюдают.

Собаки любопытны. Им до смерти хочется познакомиться с котами. Однажды две таксы взлетели на скалы, заливаясь от восторга. Ближайший кот сидел, как изваяние, но стоило только таксе приблизиться, как кот выгнул спину и вдруг стал в два раза шире. Он даже не зашипел. Он просто встал в стойку, и сейчас же из щели вылетел еще один кот, потом – еще.

Клан не дремал.

А таксы сделали вид, что они-то как раз совсем и не то хотели, они только тут немного хотели, а вообще-то и совсем ничего.

Как только они весело слетели со скал и преувеличенно бодро подбежали к своим хозяевам, коты немедленно превратились в изваяния.

Это настоящие бойцы.

Они больше не интересовались собаками.

Они снова смотрели в море.

* * *

Хочется любви и тепла. Без любви и тепла мои рассказики начинают спотыкаться на все четыре ноги.

Я никогда не видел целое государство. Я слышал, как вокруг говорят: «Целое государство! Целое государство!» – но сам целиком его никогда не видел.

Я видел только отдельные его части, проще говоря, органы. Они бывают внутренние или же компетентные.

А еще они бывают «вышестоящие».

Есть, конечно, слабая надежда на то, что где-то есть еще и «нижестоящие» органы, а также органы внешние и некомпетентные, но она ничем не подкреплена.

А еще я хотел бы увидеть ноги и руки государства или же его попку.

Не знаю, зачем мне хотелось бы увидеть его попку. Просто я часто слышу слово «жопа» или «полная жопа», и я хотел бы удостовериться, что к государственной попке эти слова не имеют никакого отношения.

И потом, я никогда не видел голову государства.

Я слышал слово «глава», но врожденное чувство справедливости не позволяет поставить между ними знак равенства.

Зато я знаю, что у государства есть ум, потому что я часто встречался с проявлениями этого ума, а раз есть проявления, значит, ум имеется.

Какие это проявления? Продажа пятен под застройку.

Я считаю, что это проявления.

Вдумайтесь только: продажа не чего-то конкретно чего, принадлежащего только тебе, а одних только пятен, которые никому вроде бы и не принадлежат, и ничего там нет.

То есть ничего нет, а продажа уже вовсю идет. Продаются пятна.

Это гениально.

То есть налицо гениальные проявления государственного ума.

И чем больше пятен будет продано, тем больше в этом деле непростой, неподложной гениальности.

Потому что подложная гениальность – это чья-то гениальность. А зачем нам чья-то гениальность?

У нас и своей навалом.

Правда, в некоторых местах стоят старинные дома, но что мешает превратить эти места в пятна?

Ничего не стоит. Раз – и нет дома.

А вот мне жаль старинные дома. Странно, не правда ли? Мне жаль все старинные дома в этом городе.

Но я же не родился здесь. Я не ленинградец и не петербуржец.

У меня папа из этих мест, но сам я родился далеко на юге, в другой теперь стране, и я приехал в этот город только двадцать лет тому назад, и, казалось бы, ну чего мне этот город, зачем он мне – а жаль.

Болит. Внутри. Каждый старинный дом. Болит.

И тот, что стоял рядом с площадью Восстания, – тоже болит.

Замечательный был дом. Красивый.

Стоял он, стоял, годами, почти без крыши, а потом подошли и хряпнули по нему.

Теперь там пятно. Так что болит.

Это как после ампутации руки у раненого. Руки уже давно нет, а она все ноет и ноет.

Люблю я старинные дома. Они ведь живые. Они разговаривают. Они говорят: «Как здорово, как замечательно!»

Они жалуются: «Нам бы хорошую крышу и ковры на лестницах – вот было бы прекрасно!»

Им хочется умыться, принарядиться. Они любят все это.

Я был в Мадриде. Там все дома старинные, хоть и бомбили Мадрид, разрушали, а ведь вот какие молодцы мадридцы – все-все восстановили, убрали, вымыли, вычистили, вылепили заново. И моют, и моют, и моют, и трут, и трут. С мылом – каждую остановку автобуса, каждую урну и тротуар. Ни пылинки.

И все-то у них с любовью, все, как в старину, или тебе только кажется, что такой и должна быть далекая старина.

И ходишь ты среди этой великолепной, ажурной, неземной красоты, задрав голову, с утра и до позднего вечера, и хорошо тебе, душу будто вымыли.

М-да.

Между прочим, я спрашивал у мадридцев насчет государства.

Они понятия не имеют, что это такое.

* * *

Если в этом году вы еще не брали в руки розу, немедленно исправьте это положение – так, как это делаю я: возьмите ее в руки – высокую, нежную, влажную.

Бархатные ярко-красные лепестки ее очень похожи на губы, и их, оказывается, так много, и они полуоткрыты. Они так и притягивают к себе ваше прикосновение.

Кажется даже, что она надеется на него, можно сказать, уповает; и в какой-то момент вы почувствуете, что невозможно устоять перед ее очарованием; и тогда вам захочется придвинуться к цветку – так, как вот мне сейчас – чтоб уловить его слабое, неровное и сладкое дыхание, и тотчас же пропадает все: и город, и машины, и земля, и заботы – словно их и не было вовсе – они остаются где-то там, внизу – а в маленьком, уютном космосе остаетесь только вы и цветок.

У вас с ним одна планета, и хочется поклясться, что вы будете прибирать ее каждое утро, выпалывая семена баобабов.

Но – о чудо! что вы наделали! – вы неосторожно отодвинулись от цветка – наверное, дрогнула рука – и немедленно появился звук; вы еще не знаете, что это, к какому источнику его отнести, но он уже есть, и он приводит вас в замешательство, потому что нарастает так же быстро, как и звук проходящего поезда – из свистящей точки в рухнувшую глыбу – и только через какое-то время вы начинаете понимать, что это всего лишь шум окружающей вас жизни – машин, людей, их крики, вернее, это шум той бестолковой беготни, что здесь называют жизнью – в ней все каждый день толкаются, пихаются, врут, передавая обман, как эстафетную палочку, на бегу и по кругу; и при этом они производят просто терриконы разноцветной словесной шелухи.

Но, что самое удивительное, через какое-то время вы обнаруживаете, что вы и сами говорите о том же: о государстве, о правительстве, о налогах и о том, что вы хотели бы знать, на что идут ваши деньги и куда это они все время пропадают, если никто в этой стране не защищает ваше здоровье, честь, достоинство, имущество, завтрашний день. Даже жизнь вашу никто не защищает. Она никому здесь не нужна и сами вы неинтересны.

И вспоминают о вас лишь тогда, когда нужно выбрать очередное несимпатичное лицо в тот аппарат государственной власти, которое потом появится на телеэкране и будет нести с него всякую ахинею.

А вы будете смотреть на него и радоваться тому обстоятельству, тому безусловному праву, которым вы все еще обладаете: правом выключить его немедленно к такой-то там матери.

«Где мои деньги, урод тряпочный?» – говорите вы ему напоследок и громко смеетесь.

Но вдруг вы обнаруживаете, что голос ваш слабеет и пропадает. Он словно бы отделяется от вас и уносится прочь вместе с общим водоворотом звуков. А-а-а… вот оно что: вы опять придвинулись к цветку и незамедлительно заметили, что у него нежные, чувствительные лепестки, которые, пока вы там где-то были, обметало росой.

Или это бусинки сока – я не знаю, но к ним снова хочется прикоснуться – ничего тут не поделаешь; в них в который раз захочется погрузиться, чтоб услышать их запах, который вполне можно вновь принять за слабое дыхание; и скорее всего, как только прикоснетесь к нему, вы немедленно унесетесь на ту сказочную планету, которую вы когда-то обещали прибирать каждое утро, обещали поливать и ухаживать и выпалывать там всякие баобабы!..

* * *

Некоторые интересуются: о чем я все время думаю.

Я думаю о том, как бы в канализационный люк не попасть. Потому что идешь, все время подбираешь слова, а люки не всегда плотно закрыты.

Так что приходится и слова подбирать, и о люках думать.

Так что. слова – люки, слова – люки, слова – люки. Так и живем.

* * *

Мне позвонил приятель и сказал, что некое ведомство, название которого я немедленно позабыл, наградило меня орденом чего-то (тоже не помню чего), но третьей степени, и теперь он должен мне это все вручить в торжественной обстановке.

Этот приятель уже второй раз хочет мне вручить это все в торжественной обстановке, и я во второй раз очень терпеливо ему объясняю, что меня не стоит награждать, потому что я этого не хочу.

«Как не хочешь?» – «Так!»

Кажется, приятель на меня обиделся, и эта обида подвигла меня к тому, чтоб я еще раз всем все объяснил.

Ребята! Обращаюсь ко всем сразу! Не надо меня награждать!

Почему?

Потому что у меня так устроен организм. Не выносит он наград, премий и почетных званий!

Еще раз для всех: я раз и навсегда отказываюсь, прежде всего от любых литературных премий. Не надо меня никуда тащить и там выдвигать, а потом звонить и спрашивать: «А вы придете?»

Я не приду.

А еще я не приду за орденами, медалями, памятными значками и знаками почета.

Даже если они украшены бриллиантами и сулят немалое денежное вознаграждение.

Почему? Потому что не хочу, не люблю, не буду!

Поэтому, чтобы не получилось полного конфуза, как только у вас созреет очередное желание меня наградить чем-нибудь, сияющим в лучах, пусть даже третьей степени, то лучше справится заранее: не изменилось ли у меня к этому делу прошлое отвратительное отношение, на что я вам тут же отвечу: нет, не изменилось.

А еще меня не стоит привлекать к общественному труду.

Я терпеть не могу заседаний, комиссий, комитетов и собраний.

И в партиях я не состою, и от политики меня сразу же ведет в сторону.

Как только я услышу это слово «политика», так я сразу же нахожу очень плотные кусты, где блюю.

Учтите это все, ребята, очень вас прошу!

* * *

Что служит мне побудительным мотивом к письму? Многое служит. Например, солнце, ветер, вода или падение на меня сверху частичек птичьего помета. Порой они, те частички, становятся самым-самым побудительным мотивом. Просто тянет после них к столу – я даже не знаю! Просто не оторвать.

Какнули на рожу – и немедленно за перо, и мысли, мысли – потекли, потекли, легко, быстро, свободно, без каких бы то ни было дополнительных помех и возражений, без придирок, беспокойств, волнений, препятствий, отказов, докук, притеснений, преград, лишений и затруднений; и легкость образов необычайная, сочность мазка – вкуснота слога, одним словом. То есть все как у птиц.

* * *

Однажды я открыл дверь в свою квартиру и шагнул вовнутрь, собираясь зажечь свет в прихожей. Оказалось, что это совсем не прихожая, а дорога. Да. Я стоял на дороге, или… не совсем… желоб какой-то.

«Где я?» – спросил я сам у себя. – «Я бы тебе ответил, – услышал я свой собственный внутренний голос, – вот только ответ этот, боюсь, не весьма приличен». – «Как? Неужели? В пи.» – «Вот именно!» – «Как же это возможно?» – «А так! Ты же хотел, чтобы все вокруг было хорошо и правильно!» – «Да, хотел!» – «Чтобы все было справедливо, без лиходейства!» – «Ну!» – «Вот поэтому ты снова здесь!» – «В?..» – «Ш-шшш, тише! Не надо орать! Орать будем после! А сейчас надо молчать, вбирая в себя истину!»

Помолчали.

Потом я, пятясь, вышел.

* * *

О чем я печалюсь? Я печалюсь о том, что идеи добра совершенно ничем не владеют.

Ленивые они какие-то, анемичные, тусклые, вялые. А вот идеи зла почему-то такие бодрые, верткие, быстрые и жизнерадостные.

* * *

Была когда-то такая замечательная страна, как Россия.

И была у нее армия. Огромная, большая армия.

Не будем говорить о том, что она была лучшей армией мира, не будем об этом. Просто скажем, что она была, и в ней – в той армии – был Военно-морской флот.

А уже в самом том Военно-морском флоте (следите за мыслью), где-то там глубоко внутри, был подводный флот.

Это был большой, удивительный флот.

И люди на нем служили большие и удивительные, и служили они долго – всю Великую Холодную Войну.

Была и такая война – самая великая и самая холодная.

Почему я считаю ее самой великой? Потому что она послужила прообразом будущих войн, которые когда-нибудь будут вестись, как шахматные партии – после нескольких ходов становится ясно, кто тут победил и чья теперь ничья.

Потом, с течением времени, страну разобрали на части, а вслед за ней разобрали на части армию и флот.

Многое распилили и продали. Распилили все, что удалось распилить. В том числе и подводные лодки.

А что же мы получили в компенсацию за распиленное?

Мы получили праздник, День Подводника!

Этот светлый день приходится на 19 марта.

Что-то там, в том далеком далеко, именно в этот день сошло на воду. Что-то подводное, отчего и считается этот день Днем Рождения Первого Подводника.

Я бы поставил ему памятник на скале с подстилкой из ягеля. То-то было бы хорошо!

Потому что все в этом мире зависит от людей, а подводники – это настоящие люди. Это такие люди, которые могут пойти Туда, Не Знаю Куда, и принести оттуда То, Не Знаю Что.

И все это, заметьте, годами! И все это, заметьте, десятилетиями!

И в стужу, и зной, и по колено в грязи, в слякоти, в промокающей одежде, в плохих ботинках, в худых шинелях. Все это ночами, без сна и отдыха, без продыха, бегом.

Сколько раз они горели заживо, тонули, гибли, задыхались, а потом на смену им приходили другие, которые тоже тонули, гибли, задыхались.

Некоторых награждали, некоторых – посмертно, а кого-то и вовсе не награждали, забывали, а от кого-то отказывались, говорили: «Это не наши!»

Славные они ребята, должен вам сообщить.

* * *

Меня спросили: с чего начинается русский бунт?

Я ответил, что он начинается с какой-нибудь мелочи, например с подачи челобитной царю.

Правительство, в алчности своей неугомонной, придумывает какой-нибудь очередной налог; народ, скопивший к этому времени свое недовольство, оформляет его письменно в виде челобитной, которую он, одевшись во все новое, несет к царю, а там его встречают или нагайки, или пули, или…ОМОН.

Так было и во времена Алексея Михайловича (тишайшего), и во времена Николая Второго (впоследствии, как оказалось, мученика).

Так будет и теперь. Все всегда одно и то же.

Да, что особенно хочется отметить, так это то, что начало русского бунта никак не связано с успехами на ниве экономической. Хоть какая будет эта нива – бунта не избежать.

Почему?

Потому что жадность чиновников не имеет отношения к экономике.

* * *

Об этом человеке я услышал следующее: «Ах, батенька, ну что вы, право, как можно! Это же известнейший на Москве рукоблуд!»

* * *

В Европе тоже бунтуют, но там прописаны законы бунта и поэтому он там редко протекает с кровью, а у нас – он всегда по колено.

Экономика в России – это не совсем экономика.

Западные экономисты вообще не понимают, что это такое.

Чиновник в России хочет украсть прежде всего из тех налогов, что он на все остальное население налагает.

Это только в России возможно: нефть, газ, никель, алюминий, лес, алмазы – все течет за рубеж рекой, а внутри – средневековье. В других странах нет всего этого великолепия, а живут лучше. Там есть закон – вот и все. Если королева Великобритании перейдет дорогу на красный свет, ее оштрафуют.

Закон или есть, или его нет. В России жадность чиновников – это категория уже не экономическая, она теперь геополитическая. Главное качество чиновника в России – трусость. Все чиновники обложены ватой из секретарей. Это обеспечивает им глухоту паучью.

* * *

Жила-была когда-то такая страна Лапуту. Хорошая была страна, но не это главное.

Главное: сама по себе Лапуту являлось страной, управляющей другой страной.

И еще та Лапуту была летающей страной, и летала она ровно над той страной, которой и управляла.

С нее только небольшая такая веревочка тянулась, волочилась по земле, и по ней, по этой веревочке, и можно было или спуститься в управляемую страну, или, наоборот, подняться вверх, в самое что ни на есть сердце благословенной страны Лапуту.

Все люди этой дивной страны ходили с перекошенными лицами, потому что глаза у них были расположены по диагонали, а ум этих людей был устроен так, что думали они одно, говорили другое, а делали – совершенно третье. Понять их было сложно, особенно тем, кем они управляли.

Все в стране Лапуту считали, что страна их очень богатая, и, кроме того, они полагали, что все, что они ни делают, все идет на благо всех жителей управляемой ими страной.

Министры страны Лапуту непрерывно заседали, а законодатели издавали законы. Законы были очень необходимы. Например, закон о благочестии и благонравии.

Ученые этой страны тоже были привлечены к законотворчеству. Они решали вопрос: чем же благочестие отличается все-таки от благонравия.

А еще они были заняты тем, что изучали расположение звезд и получали пищу и лекарства из экскрементов жителей страны Лапуту. Причем жители были разделены на категории так, что получать пищу и лекарства можно было только из экскрементов жителей вышестоящей категории. Так обеспечивалось необходимое всем равновесие, отчего страна Лапуту и не наклонялась в полете и жители с нее никогда не падали.

Вам, наверное, будет интересно узнать, чем же питались жители самой высшей категории в стране Лапуту, если над ними не было никого, кто бы снабдил их своими экскрементами. Отвечаем: они питались амброзией, которая появлялась неизвестно откуда и количество которой было строго ограничено, и потому жителей высшей категории было тоже очень мало.

Время от времени число их все же возрастало настолько, что на всех не хватало амброзии.

В этом случае часть людей страны Лапуту, принадлежащих к высшей категории граждан, переводили в более низкую категорию, где они немедленно начинали кормиться экскрементами граждан высшей категории.

Совсем забыл заметить, что умершие жители страны Лапуту перерабатывались в пищу и лекарства точно так же, как и экскременты. Причем из разных категорий граждан получались и разные виды пищи и лекарств.

К слову сказать, из желудка и печени членов Законодательного собрания получалось вполне приличное вино, а мозги ученых мужей использовались как закваска. На них вырастали отличные колонии пивных дрожжей.

Жители же управляемой страны тоже не были забыты. Им доставалось то, что не доели самые последние жители страны Лапуту.