Текст книги "Осенняя женщина (Рассказы и повесть)"

Автор книги: Александр Яковлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Ну-у... Нежелательно. Возраст уже...

– Вот. Итак, поддержка в деле воспитания детей исключается. Второй пункт. Женщин я не бью. Так что ей что со мной, что без меня – одно и то же.

– Как это?

– Не перебивай. Остается финансовый вопрос. Она что, не работает?

– Почему? Работает. Но платят мало.

– А что если я ей просто буду выплачивать стипендию? Именную? Имени моего имени? А? Нет, серьезно, мне эта идея нравится. Ты узнай, какая бы сумма ее устроила, я бы подумал... Представляешь, я сохранил для человечества идеальную женщину, помог ей выжить! Все, давай телефон. Как-нибудь позвоню.

– Не как-нибудь, не как-нибудь! Позвонишь сегодня же или завтра. Я ее предупредила.

– Уже!? А если бы я не согласился?

– А то я тебя не знаю.

– Что-о?

– Ничего, ничего. Заканчивай. Пойдем покормлю. А то и с сытым мужиком тяжело говорить, а уж с голодным...

– А ведь я даже не знаю, о чем и как разговаривать с идеальной женщиной!

– Уж во всяком случае, не так, как со мной!

– Слушай, а у нее с чувством юмора как?

– Прекрасно.

– То есть – как у тебя?

– Вот-вот, если будешь разговаривать с ней в таком тоне...

– В каком?

– В глупом, развязном... Пиши – пропало. У вас с ней ничего не получится.

– Значит, придется разговаривать глупо и развязно.

– Не испытывай мое терпение!

– Ну, хорошо. Позвонил. Что дальше?

– Пригласишь куда-нибудь.

– Хорошо. Приглашу.

– Куда? Уже решил?

– Это сейчас надо решать?

– Конечно! Я же должна знать!

– Давай паклю... Домой, конечно.

– Ты с ума сошел! Я же тебе целый день толкую – она не такая... Сходите на выставку, погуляйте...

– А знаешь что? Приглашу-ка я ее к тебе. Вот и будем вместе конопатить. Или картошку копать. Смотри, уже дожди зарядили, погниет все, не управишься...

– Ох-хо-хо... Нет! И вообще, что ты себе думаешь? Женщина тебе кто?

– Товарищ, соратник... в различного рода схватках.

– Картошку копать... Это ты брось. А ты на что?

– Хорошо, если она такая идеальная, то почему не замужем, а? Почему?

– Ты не хуже моего знаешь, как не везет таким женщинам. Ка-та-стро-фи-чески! Вам же все вертихвосток подавай.

– Ты прямо как старенькая страха рассуждаешь. Не рано ли?

– А ты думаешь, мы с тобой молоденькие? Посмотри на себя. Неустроенный, неухоженный. Все порхаешь, а морщины-то уже...

– Ну, спасибо. Только почему бы тебе о себе не позаботиться? А ты – о ней...

– Да что я? Промаялась, привыкла. Дочка уже, слава Богу, большая, в школу ходит... А ей... Ей тяжело. Таким женщинам всегда тяжело, а уж в наше-то время... Она такая... Беззащитная.

Мы уже сидим в продуваемой сквозь щели в бревнах кухне и пьем чай на мяте. В окно видно, как под фонарем в глубине сада сидит ее сумасшедший брат. Он быстро-быстро курит и лихорадочно крутит ручку настройки давно сломанного приемника.

– Ну?

Она смотрит грустно и устало.

– Позвонишь?

– Позвоню. Только я ничего не обещаю.

– Нет, нет, – торопливо успокаивает она. – Если не понравится, никто тебя силком никуда не потащит. А послезавтра я тебе перезвоню. Расскажешь мне все, хорошо?

– Угу. Все-все расскажу. С пикантными подробностями.

– Ну, иди, – вдруг сердито говорит она. – Мне брата надо кормить. Он не любит посторонних.

Я иду к калитке, вспугивая по пути птицу со стены дома. Наверное, того же дятла. Протяжно вскрикивает у станции электричка. Сзади, над двором, слышен зов:

– Сережа! Сереженька! Иди обедать... Иди, не бойся. Нет никого...

АРТЕК

– Извините, – сказал я, боясь ошибиться, и тронул ее за рукав.

А вот с извинениями надо было подождать, поскольку она вздрогнула, поскользнулась на обледенелых ступенях магазина и чуть не упала. Но удержалась, нелепо расставив ноги, застыв и крепко прижимая к груди бутылку.

– Ах твою, – сорвалось с ее губ вместе с клубами новогоднего пара.

Раньше, лет двадцать пять назад, она и представить себе не могла, что сможет выговорить такое. И не могла себе этого представить именно она, Ленка Усова, круглая отличница и вечный председатель совета отряда, дружины и секретарь всяких там организаций, распекавших нас за двойки и недостойное поведение, отдающее запахом дешевых сигарет. Не знала она тогда таких слов. Вернее, знать не хотела. И не хотела знать, что заигрывать с парнями гораздо интереснее, чем сидеть за учебниками.

– А правда, что у тебя не было ни одной четверки? – спросил я, когда мы уже сидели в ее крохотной кухоньке в однокомнатной квартире, куда она затащила меня запросто, затащила как бывшего одноклассника, сразу признав в потрепанном, давно сгинувшем в безвестность бедолаге того самого Рыжего, что дергал ее за косички , а затем еще нахально просил дать списать контрольную.

– Правда, – гордо сказала она, по-девчачьи вздернув тот же остренький носик, который раньше казался мне таким ехидным и вечно лезущим не в свои дела.

– Фью, – присвистнул я все с тем же полузавистливым недоверием, все еще живущим в том далеком прошлом. – Ну, ты даешь...

– Давала, – сказала она.

Тикал расхлябаный будильник, из крана тихой струйкой падала вода, мы пили холодную водку и с хрустом закусывали прихваченной льдом капустой, принесенной ею с балкона.

Она рассказывала мне историю своей жизни, о том, как умер младенец-первенец, о том, как последовал выкидыш, как пил муж, как ругались и дрались, как закончила институт ( с отличием!), как вышла замуж второй раз, как и второй пил, как ругались и дрались... Рассказывала не стесняясь и не кокетничая, как близкой подруге, как мужику-собутыльнику. И выяснялось, что ничего она в этой жизни не пропустила за учебниками, всего хлебнула-отведала.

Выплакивал и я свое – о двух женах, о детях-безотцовщине, о несбывшемся. Со стороны, наверное, могло показаться, что мы каждый бубним свое, не слыша друг друга. Может быть, иногда и не слышали, но чувствовали, что слова падают не в пустоту, и произносятся не напрасно...

– А помнишь...

– А помнишь...

И мы вспоминали. Всех. Сначала, как водится, погибших и умерших. Зарезанного в пьяной драке Синюху, сережку Синякова. Спившегося до самого дна классного футболиста, гордость школы, Толика Ильина, Илью. Разбившегося Сашку Копнышева, Копу, водителя-дальнобойщика. Утонувшего военного моряка Игоря Рекунова, Рекушу. И погибшего на войне Женьку Курбатова, так и оставшегося без прозвища. Вспомнили и помянули. И с душой просветленной обратились к живым и здравствующим. И второй бутылке. И оказалось, что многие нормально..., а-а некоторые и здорово живут. И мы выпили за них, и пожелали им... там... всякого... разного...

А когда нас совсем развезло, я спросил:

– Мать, а на хрена тебе сдались тогда все эти пятерки? Тогда... Я имею в виду еще тогда...

Она отвернулась к окну, коснулась рукой занавески и сказала:

– В Артек хотелось. Вот дура, да?

Я уперся взглядом в висящий на стене аляповатый календарь с кошками, пушистыми и симпатичными, но какими-то ненастоящими кошками, ну не бывает таких кошек, хоть вы меня убейте, и впал в задумчивость. Произнесенное название вдруг неуклюже пробудило что-то ранее непродуманное, ни с кем не проговоренное. Артек... Да, было что-то такое сказочно-солнечное, недосягаемое. Я стал вспоминать. Я вспомнил, что... что не то, чтобы не хотел туда... Как не хотеть!? Все мы хотели быть космонавтами. Но это желание пребывало где-то в той части сознания, где тайно лелеялись мечты о том, чтобы стать самым сильным и показать мальчишкам из соседнего двора почем фунт лиха; или стать невидимым, чтобы пробраться к девчонкам в раздевалку; или научиться летать... Но я знал, что не огорчусь, если эти желания не исполнятся, иначе... иначе я бы просто не выжил. Так и Артек. Он – как на экране, где Фантомас и снежный человек...

– Ты о чем? – спросила она.

– Эх, – сказал я, махнув рукой. – Давай-ка, мать, за годы молодые. Капуста у тебя – блеск!

– Ты ведь не о том хотел сказать, – проговорила она, дрогнувшей рукой подняв рюмку.

– А надо... о том? – спросил я, поднимая чашку с трещиной.

Она пожала плечами и выпила.

– Совсем я... какая-то... Спать пойду... Хочешь, оставайся... Раскладушка в коридоре висит.

Я глянул на бутылку, в которой еще плескалось граммов двести.

В дверях кухни Ленка повернулась.

– Только не думай... Я не испытывала ра-зочарований... Из-за того, что не съездила туда. Никаких ра-зо-ча-ро-ва-ний!

Она погрозила мне пальцем, покачнулась и удалилась в комнату.

Я еще посидел, выпил, покурил, повспоминал. Артек... Ну что, в самом деле, Артек? Господи, какая разница. Хотя.. слово вроде бы глухое, а звучит звонко. Звонче, чем Агдам.

А мне было нормально. Я сидел в тихой кухне и не испытывал никаких ра-зо-ча-ро-ва-ний. И правильно, Ленка, так держать, ну их псу под хвост!

Но вскоре и меня сморило. Я пошел к Ленке в комнату и лег ей под бок. Она сонно прижалась ко мне. В раскрытую настежь форточку задувало с похоронным привываньем. Где-то по улицам подбирался к домам Новый год. В наших телах еще оставалось тепло, и мы согревали друг друга.

И не испытывали никаких разочарований... ваний... ани... ни...

ЗА ГОРОДОМ

Денек серенький, из последних февральских. Над дачным поселком застыл тяжелый сырой воздух. Черные сучья берез брезгливо сыпят капелью. Изредка заполошно кричит промокшая ворона. Вдалеке, над сторожкой, радуя глаз, расползается веселый желтоватый дымок над трубой.

Из глубины поселка осторожно выползает легковая машина. Глянцевый, с голубоватыми прожилками наст дороги, словно противень жиром, смазан талой водой. Зеленый жигуленок крадется робко, страшась кюветов, где сторожит добычу жадный, набухший снег.

На одном из узеньких перекрестков машина делает неоправданно лихой поворот. Багажник заносит, и заднее колесо срывается с дороги, попадая в вязкую обочину, где уже проступила из подо льда глина. Жигуленок еще не верит в случившееся, отчаянно ревет двигателем, яростно вращает колесом, угодившим в цепкую западню, и все глубже зарывается им в грязь и ледяную крошку.

Так продолжается пару минут. Затем машина затихает и открывается дверца. Водитель растерянно оглядывается и пробует толкнуть автомобиль, упираясь плечом в переднюю стойку. Тщетно. Сверху на него ругается ворона. Водитель плюет с досады, садится за руль и скорее от бессилия, чем от веры в успех, какое-то время гоняет движок. Легковушку окутывают смрадные выхлопы.

В стоящей сразу за кюветом избушке, похожей скорее на баню, хлопает входная дверь. На крыльце появляется рослый мужик в полушубке, с непокрытой лохматой головой. Молча подходит к машине, упирается красными ручищами в багажник, командует:

– Трогай!

Два мощных толчка, и жигуленок на свободе. То бишь, всеми четырьмя колесами уверенно стоит на дороге.

Не выключая двигатель, водитель выскакивает из машины.

– Вот спасибо большущее! Без вас мне бы век тут куковать. Сигарету хотите?

Мужик отчего-то морщится и неожиданно грубо говорит:

– Да пошел ты со своей сигаретой! Садись в свой драндулет и проваливай. Всю избу мне провонял выхлопами. Теперь вот окно открывать, проветривать, а потом обратно топить? Итак с похмелья башка трещит! Еще ты тут...

– Простите, – теряется под таким напором водитель. – Но вы поймите, я же не виноват. Ну, автомобиль, дело такое... Не я же его изобрел...

– Да ты уедешь наконец или нет? Стоит тут, базарит и продолжает дымить! Совесть есть? Думаешь, если у меня не хоромы, а хибара, так можно выпендриваться? Что за народ пошел? Сплошные козлы!

– Послушайте, – не выдерживает наконец водитель. – Вы все-таки выбирайте выражения. Я, конечно, вам благодарен, но... но есть же всему предел. Вы что же себе думаете...

– Ах, мать твою! – срывается мужик и делает решительный шаг вперед.

Водитель сжимает кулаки и занимает оборонительную позицию.

Но мужик обходит и его, и машину с другой стороны, с силушкой налегает на капот и ... толкает машину назад. Жигуленок послушно скатывается в ту же рытвину, из которой только что выбрался. А мужик, ни слова не говоря, скрывается в избе.

Водитель, придя в себя от минутного замешательства, прыгает за руль и в ярости вдавливает педаль газа до упора. Двигатель злобно ревет, поднимается завеса выхлопных газов. Этот кошмар длится недолго – машина бастует, глохнет.

И снова над поселком тишина. Медленно расползается смрадный газ. Изредка бестолково бранятся вороны.

ГДЕ ТЫ БЫЛ ВО ВРЕМЯ ДОЖДЯ?

Летом под Звенигородом есть тихая станция Скоротово. Как и большинство приезжающих сюда дачников, я не знаю, существует ли она зимой. Пытаясь убежать от Москвы подальше, железная дорога в Скоротове вытягивается в одну колею. Так что всегда немножко тревожно – возвращаются ли ушедшие дальше, в Звенигород, электрички?

Дневная тишина тяжела запахом многих трав. Лишь изредка ветер из леса подмешает к ней терпкий дух разогретых на солнце шпал.

Белые пенистые островки тысячелистника, желто-сиреневый брачный наряд иван-да-марьи, редкое рябоватое золото зверобоя, прячущего свою целебную силу среди чернобыльника... Все это мои новые знакомые, которых я, городской житель, с неясной страстью разгадывал сначала в книгах, а потом уже на воле. Я прочитал ради них много хороших и умных книг. Но больше умных, потому что, увидев вдруг склоненную над травами старушку, я вспомнил: "... запрещается собирать растения у железнодорожного полотна".

Я ничего не сказал старушке, прошел мимо.

А через несколько метров я встретил и ее внучат: одного лет шести, другого – трех. Светлые-светлые волосы их были, казалось, омыты лесными дождями и согреты теплым дыханием придорожного разнотравья. Белоголовики, как я тут же окрестил их для себя, набирались бабкиной мудрости, что-то старательно выискивая в цветах и зелени. А мне для этого пришлось прочесть много умных и хороших книг. Но все-таки больше умных, потому что, пройдя немного, услыхал я топоток сзади и, оглянувшись, встретил полный недоумения взгляд белоголовика большенького.

– Здравствуйте, – сказал он.

– Ну конечно, – сказал я. – Извини. Здравствуй.

Отвернулся и шагнул было. Но топоток, возникнув вновь, настиг меня и смолк, когда я, роясь в прочитанном, во всем, прочитанном мною, оглянулся.

– До свидания, – прошептал он укоризненно. Рядом с ним крепкой подпорочкой стоял младший.

– Ах ты, Господи помилуй, – сказал я тоже шепотом, чтобы не испугать этот маленький мир наш. – До свидания, до свидания.

О губительна, бабка, мудрость твоя!

Я прибавил шагу, как всегда, пытаясь убежать от того, что не понял с первого раза.

Хорошо, что у нас есть дела, которые ждут нас и подгоняют. И мы все сваливаем в память, надеясь и искренне веря, что придет время, и мы во всем разберемся и поймем... Будто если это и в самом деле произойдет, нас кто-то похвалит и даст нам покой...

Меня ждали на даче. Ждали мои друзья и, может быть, любовь моя. И я спешил, соединенный с ними тайным заговором горожан, боящихся поодиночке леса, реки, гор, но привыкших издали восхищаться ими.

Сойдя с насыпи, прежде, чем уйти в лес, я оглянулся. Столбик с километровой отметкой и линия железной дороги оставались сзади, как граница.

Сколько раз давал себе зарок не курить в лесу. Дыши, ведь легкие в городе... И что-нибудь из умной книги. Но нет, нет. Страшно. Запахи леса сильнее запахов трав, в крови моей, душат сердце, дурманят голову. Если и остался леший в лесу, то часть его – в запахах. Они закружат, заведут, и никогда не отыщешь дороги. И уже тогда, найдя в лесной голытьбе души родственные, я забуду язык умных книг, но познаю слова сокровенные... Страшно...

Как бы осерчав на робость мою, лес зашумел, призывая ветер, заплел тропы корнями, показал ненадолго, как отвергнутую мною награду, островок синего неба... И будет гроза тебе карой... Успел заметить краем глаза каплю "волшебной" росы на ладони манжетника...

... В ожидании грозы мир сузился до размеров нашей с тобой комнаты. Закрыть все окна, форточки, двери для покоя домашних, как они кричат: гроза, гроза! сквозняк, все побьет... и поднимается милая всем суматоха, и что-то обязательно разбивается. Ждать. Но молния... но гром... Ждать. Молния. На мгновение застынут, выхваченные из темноты, книжные полки и мертвенно-бледные корешки книг, одеяло на твоих коленях, диковинным белым цветком прижатая к груди твоя раскрытая ладонь. Гром. И все затихнут в терпеливой и тихой радости, что вот произойдет, вот кончится, и тогда, после теплого шального ливня, открыть все окна ( какой запах, ты только вдохни; озон; фу, как скушно; хорошо, не озон, "Шанель"; обиделась).

Я знаю, зачем лесу нужен ливень. Это: промочить листья и травы, напитать их новыми запахами; это: добраться до моих папирос... "Здравствуйте. – До свидания". Сколько раз говорили мне цветы и травы, открываясь и закрываясь каждый день, терпеливо ожидая встречи и ответы. И ты, Ты – радуясь (здравствуй) и обижаясь (до свидания)... Ничего, я научился курить в дождь. Ничего, авось, глухота моя мне же и во спасение. Дайте подумать, пока идет дождь... Гром и молния. О чем подумать? Как спрятаться от грозы? Забыл. Читал, но забыл. Как не заблудиться в лесу? Забыл... Вспомню. Если бы ты сейчас была здесь. Ты ведь не вскрикиваешь притворно при грозе. Право же, в лесу можно забыть о всей той дряни, что так быстро пристает к тебе в городе. Ты обиделась? Напрасно, я же вижу, как ты пытаешься противостоять. Ты у меня молодец. Стойкий оловянный солдатик... Страшно.

Разве мы не в лесу? В городе? Хорошо, пойдем гулять, я же знаю, ты любишь гулять вечером после дождя. И чтобы я обязательно нарвал тебе цветов с клумбы в нашем скверике. Это не воровство?

В дождь, как осенью, память раскрывается навстречу сущему и чутко всматривается в любой его знак.

Нет, лес, я ушел от тебя. А вернее, и не приходил. Хоть и бесконечны дожди твои, но память, память моя жива не тобой. Так что давай, отпускай меня из плена. Меня ждут...

Дуб, под которым я нашел кров, надежно спрятал меня. И когда я вышел из леса, только ноги мои были мокры по колено – это травы напоминали о себе.

Большой черный пес вдалеке прыгал рядом со знакомой фигуркой, спешащей навстречу мне. Я почти побежал. Потом побежал. Я видел ту, что дарила меня любовью и которой я сейчас спешил отдать свою. Так у нас на земле заведено.

Мы сближались, и уже лицо мое ощущало тепло твоего взгляда... Вдруг твой ньюф остановился, зарычал и стал пятиться от меня, прижимаясь к ногам твоим, не пуская тебя. И ты, мокрая насквозь, остановилась, откинув прилипшую к лицу прядь волос.

– Ты сухой, – сказала ты испуганно.

– Ну да, – я еще улыбался. – Я хочу сказать тебе...

– Подожди, – чуть не закричала ты. – Ты же совсем сухой! Где ты был во время дождя?

Это лес, быстро-быстро подумал я. Это его штучки. А собака учуяла запахи лешего. Это лес не оставляет меня.

– Это лес, – сказал я. – Но я люблю тебя.

Показалось ли мне, что слова мои прозвучали как признание в смертном грехе...

Ты отвернулась от меня и пошла по травам. Пес бежал рядом, радуясь хвостом твоему нежданному спасению. А я видел по спине твоей, облепленной мокрым платьем, как страшно тебе было во время грозы, хоть ты и была не одна, но с чужими тебе, и как ты тревожилась за меня...

И еще я видел, но далеко впереди, что, наверное, мне удастся найти слова для тебя и успокоить. Ведь я читал не только умные книги, но и хорошие, добрые. Я еще отмоюсь волшебной росой манжетника и вернусь из леса промокший до нитки, и все пройдет.

Все ведь проходит, кроме дождя.

ВСЛУХ

Послушай, что я тебе скажу...

А ты не говори ничего. Крась себе. Мы ведь дело делаем. И

срочное. О чем же говорить?

Малышня нестройными многоглазыми колоннами дует в театр. Лето. Каникулы. И проходя мимо забора, который мы покрываем зеленью, каждая колонна выдыхает:

Эх красят... Ух красят... Ах красят...

И норовят пальцем.

А те, кто индивидуально, с родителями:

Мам, а зачем красят?

Чтоб было красиво, детка.

Я отчетливо представляю Димкин взгляд. Устремленный к

чугунным узорам. Темная зелень сейчас от краски в глазах его. Настоящего цвета их я не знаю. Просто они всегда что-то отражают. И он сейчас, должно быть, шепчет про себя: "Ну, потерпи уж, голубчик. Потерпи. А потом ты забудешь старые дожди и ветра, и боль, грызущую тебя ржавчиной. Конечно, ты уже не станешь новым, увы, но все-таки...".

На проходящих Димка не обращает никакого внимания. Это его судьба смотреть прямо. Иногда очень далеко, но только прямо. Может быть, поэтому и обращаются прохожие только ко мне. Вот как сейчас. Я слышу замедляющиеся шаги... Ну, кто?

Молчание. Я оборачиваюсь. Девушка. И красивая. Молчит, красивая.

Любуетесь?

Она смотрит на мою работу. Смотрит рассеянно, словно по

неприятной обязанности.

На ней сиреневый костюм и серая блузка. Длинные, чуть волнистые каштановые волосы.

Капля краски стекает с моей кисти и падает у ее ног. Она вздрагивает и переводит взгляд на меня. Все с тем же выражением лица.

А потолок вы сможете побелить? – спрашивает она. С

сомнением спрашивает.

Но такие девушки не каждый день подходят с вопросами.

Кто? – спрашиваю я, чуть не бия себя в грудь. – Я?! Да я...

Предательская капля опять срывается с кисти.

Димка оборачивается на наши голоса. В глазах его сменяются

цвета: серый – асфальта, с зелеными брызгами, затем – сиреневый, ненадолго. Отвернулся: темная зелень.

А обои клеить?

По-прежнему смотрит недоверчиво. И очень серьезна. Димке под

стать.

Харчи ваши, – говорю я. – Правильно я вопрос понимаю?

При чем тут харчи? – говорит она, произнося последнее слово

С трудом и без желания. – Мне нужно сделать ремонт в квартире.

Ну страх как серьезна.

Что ж... Посмотреть надобно, – говорю я с солидностью

старого мастерового. – Прикинуть. Дело-то нешуточное. Не забор красить.

Я могу заплатить только сто долларов, – поспешно говорит

она, словно деньги у нее уже зажаты в кулачке.

И я смотрю на ее правую руку. Кольца на пальце нет.

А если я запрошу восемьдесят? – восклицаю свирепо.

Нет-нет, – быстро возражает она. – Только сто. Два потолка

побелить и обои... Постойте, что вы сказали? Восемьдесят? Но... Вы серьезно?

Нет на свете человека серьезнее меня, – говорю я с горечью.

Оттого и все мои беды. Да ладно... Когда будем объект смотреть?

Она роется в сумочке.

Сейчас я запишу вам мой телефон... Но вы не обманете? Я

буду ждать вашего звонка. Вы вправду придете?

Это "вправду" трогает меня чуть не до слез. Я торжественно

клянусь: и прийти, и позвонить.

Она уходит. И дети все уже прошли в театр. Сейчас сидят себе в полутемном зале, шуршат бумажками, носы вытирают или вопят чего-нибудь все вместе, а может, носятся в фойе или трутся у буфета...

Жарко. Мы в молчании заканчиваем нашу летнюю студенческую халтурку. Пару раз я ловлю на себе Димкин взгляд.

В раздевалке, пока мы оттираемся бензином, Димка, наконец, заговаривает:

Ну и на кой хрен ты заморочил девушке голову? Ведь ты же

ни уха, ни рыла не смыслишь в ремонте квартир.

Я уже привык к его высказываниям, высказываниям

"практического мужика".

Зато я смыслю в девушках, – говорю я. – А это поважнее

ремонтов.

Может быть. Но как же ты все-таки собираешься делать

ремонт?

А ты разве не поможешь?

Нет, – говорит он очень-очень серьезно и смотрит на меня в

упор. Какой-то блеклый, сероватый оттенок приобретают глаза его.

Хоть в этот раз, но ты ответишь за слова свои, – говорит он.

Или позже. Все равно ответишь.

Я звоню по телефону. Моего звонка, оказывается, уж и не надеялись дождаться. Вот как. И я послушно повторяю:

Так... Перейти дорогу. Там магазин... Еще бы я вас не узнал!

Да, вопрос: когда дорогу буду переходить, куда смотреть – налево или направо? Или только на вас?

Смотрите под ноги, – советует она.

А дома-то она себя поувереннее чувствует.

Она в джинсах и свитере стоит у магазина, как и обещала,

Пристально рассматривает прохожих. Волосы собраны в узел на затылке. И кажется она мне еще стройнее и красивее. Я подхожу и останавливаюсь в двух шагах. На меня – взгляд искоса. Я молчу. Наконец она решается:

Это ... вы?

Не надо было мне, наверное, краску смывать, – говорю я. – В

таком виде я вам не очень, да?

Знаете что..., – говорит она. – Хорошо. Идемте.

Квартира действительно мелковата: две крохотные комнатки.

Кухня, в которой вдвоем натолкаешься друг об друга. У входной двери пара моих башмаков занимают чуть ли не половину коридора. В совмещенные удобства я еще не заглядывал, но и там вряд ли степной простор. Квартира здорово запущена, мужской руки явно не хватает.

Проходите в кухню.

Уже накрыт стол.

Это вы для меня?

Ну да. Вот. Харчи, – говорит она и пытается улыбнуться. – А

вы не стесняйтесь. Иногда даже приятно кого-то покормить. А то ведь и забудешь, что женщина должна быть еще и хозяйкой.

Вообще-то я сегодня еще не обедал, и предложение ее весьма

кстати.

Я бодро берусь за ложку, а хозяйка, хлопоча у плиты, подобревшим голосом говорит и говорит:

Я уже давно задумала сделать ремонт. Я маме даже говорила,

что, может быть, и болезни ее оттого, что живем в этом... во всем этом. Да у меня и у самой настроение портится, когда я вижу эти стены, потолок... На евроремонт не поднимемся, ну а так... Ведь правда?

Угу, – мычу я, целиком занятый борщом.

... А нанимать бригаду из фирмы – это ж так дорого. Ведь

правда? Опять же, неужели выходить замуж только за тем, чтобы было кому потолки белить... Чушь, правда?

Она смеется. Очень славно смеется. Но мне не до смеха. И пока я

пытаюсь разобраться в своих ощущениях, из прихожей доносится шарканье. В кухню, придерживаясь за косяк, заглядывает пожилая пухленькая и приземистая тетя.

День добрый, – пытаюсь проговорить я с набитым ртом.

Ты где его взяла? – вместо приветствия спрашивает тетя. – Он

кисть-то хоть в руках держал?

Мне становится еще неуютней от такого вопроса в лоб.

– Держал он, держал, – отвечаю я сам, продолжая запускать ложку

в густое варево. Терять мне, кажется, нечего, хоть и неприятная ситуация. Ну да ведь не побьют же!

Тетя с большим сомнением осматривает меня и качает головой. Наверное, она вот-вот вспомнит неупотребимое нынче слово "Мазурик". И в чем-то она будет права.

А что возьмешь за работу-то? – спрашивает она жестко.

Возможно, ей уже жаль съеденного мною борща. А я еще до второго не добрался.

Это надобно посмотреть, решить, что делать, – говорю я, с

видом жуткого профессионала разглядывая потолок.

Вполне приличный потолок. Облака сквозь него не наблюдаются. И вообще, видели бы они, какой потолок у нас в общежитии.

Ну смотри, смотри, – ворчливо то ли разрешает, то ли

предупреждает тетя и, с трудом передвигаясь, удаляется.

Вы не обращайте внимания на маму, – говорит девушка. – Она

очень больна... Кофе будете?

Конечно, – говорю я. – После второго всегда хорошо запить.

Во нахал, а?

И кстати, как вас величать прикажете?

Галиной, – говорит она, поворачиваясь от плиты.

И что-то очень похожее на димкины цвета вижу я в ее глазах:

серое, блеклое.

"А ведь худо, брат, – думаю я. – Серьезно. Надо как-то

выкручиваться".

И пока мы осматриваем квартиру, спасительная мысль приходит ко мне. Правда, от такого спасения чувствую я себя свинья свиньей.

Нет, – говорю я, когда мы возвращаемся в кухню. – Сто

баксов, при всем моем уважении к вам, – слишком мало. Прошу прощения...

А сколько же? – сразу пугается она.

А сами судите. Мебель двигать надо? А двигать ее некуда. Это

ж возни на три дня. Побелить потолки, поклеить обои. В прихожей и в кухне вы же сами предлагаете постелить линолеум. Нет, воля ваша, а только меньше, чем за триста, я не согласен. Впрочем, это, разумеется, без харчей...

Триста, – говорит она ошеломленно. – Да у нас никогда и не

было таких денег. Я в библиотеке работаю. У мамы пенсия... Триста...

Ожидаемый эффект достигнут. Но теперь я готов провалиться

сквозь пол. Благо он еще не покрыт линолеумом.

Триста, – вновь повторяет она.

На глаза у нее чуть не слезы. Впрочем, и до них уже не далеко.

Знаете что, Галя, – говорю я с отчаянной решимостью, – я бы

вам бесплатно сделал. Ей-богу! Но все дело в том, что...

Триста...

Ее заклинило. И кажется – надолго.

Но ведь это же, простите, грабеж... Меня предупреждали,

но... Как же это?

Последние слова она произносит чуть слышно. И вдруг

долгожданная слеза срывается-таки у нее с ресниц. Ну да. Самая

настоящая слеза. А мне-то казалось, что нынешние девушки на это дело крепче.

Да не в деньгах дело, – пытаюсь я ей втолковать. – Вы только

внимательно выслушайте" Ну не мастер я! Ну виноват! Не за того себя выдал. Обычный студент. И забор красил, чтобы подработать. Понимаете? И ремонтов никогда не делал. Но Бог даст...

До нее, наконец, доходят слова мои. И она начинает взирать на

меня со все возрастающим недоумением.

Но... Тогда зачем же вы? – бормочет она. – Мы с мамой так

давно хотели... У нее пенсия маленькая...

Ну грешен, виноват, казните... Только не надо плакать...

Как же ее успокоить?

Но объясните, – требует она. – Я не понимаю.

О черт! – восклицаю я. – Да все очень просто. Я хотел

познакомиться с вами. Вы мне понравились. Понимаете? Еще там, на улице. У забора. Пропади он пропадом. Сразу понравились. Честное слово. Я же не думал...

Ох, подсказывает мне внутренний голос, не то я говорю.

Вы не думали... – слезы мгновенно высыхают. – Вы не

думали... Познакомиться... Зачем? Ну зачем? И разве... С вами можно?... Что вам здесь нужно? Что вам нужно от меня?

О, как она смотрит!

Честное слово, Галя, – говорю я, – я научусь ремонтировать. И

приду к вам... Слышите?

Господи, какая ерунда, – говорит она спокойно. – Что это со

мной? Слезы... Из-за какого-то... Вы еще здесь?

Гроза миновала. Остались лужи, грязь да хмурое небо. Я поднимаюсь с табурета.

Ну-ка, постойте, – говорит она медленно, что-то обдумывая.

Мне вдруг пришло в голову... Странно. А если бы я так же с вами?

Как? – не понимаю я.

Ну, допустим, мы бы познакомились... Узнали бы друг друга

ближе... Вы ведь этого хотели?

Я молчу. Для меня все предельно ясно. На сегодня все потеряно.

И представьте, – продолжает она с лихорадочным блеском в

глазах, глядя в пространство. – Представьте. Вот я бы влюбила вас в себя... Плохо говорю... Но вы ведь можете представить? У вас ведь богатое воображение.

Нет, – честно признаюсь я. – Не могу представить. Просто не

решаюсь. Это слишком хорошо, чтобы я мог... Да и потом, к чему это...

А вот к чему. Ах, с каким наслаждением я расхохоталась бы

вам в лицо, а потом бы выгнала, выгнала! Взашей вытолкала!

Жестокость на лице ее и что-то ведьмовское. Ну, да не мне

судить.

Нежели я все это заслужил? – спрашиваю, пытаясь еще и

улыбнуться.

Нет, не заслужили, – говорит она. – Это для вас действительно,

слишком хорошо. Не заслужили. И поэтому я просто прошу вас уйти.

С порога я еще успеваю расслышать ее голос:

И не вздумайте звонить!

Ну уж нет, думаю я, спускаясь по лестнице. Позвонить-то я,