355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Крашенинников » Обряд » Текст книги (страница 2)
Обряд
  • Текст добавлен: 31 октября 2016, 02:33

Текст книги "Обряд"


Автор книги: Александр Крашенинников



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Дело было кончено в полчаса. Но и без того потеряли уйму времени. Едва последний пластилиновый, завершив отсыпку холмика, выпрямился, Братья, не говоря ни слова, двинулись по узким извилистым ложбинкам меж могил к часовне.

Часовня стояла в дальнем углу кладбища и была местом, куда люди и в дневное время не ходят. Ночами же сюда не осмеливались соваться даже пластилиновые.

Пан с «прихожей» – приверженцами, пока не окончательно принятыми – были уже на месте. Должно быть, они только что пришли: стояли на площадке перед часовней еще гуськом, не сойдясь в толпу. Пан, в черном плаще с белым подбоем и высоких сапогах, молча прохаживался под стеной часовни. Его голова отбрасывала от факела, пылающего рядом, круглую красную тень.

Дьякон запахнулся – что-то как бы потянуло сыростью. На нем тоже сапоги и плащ, в стычке с пластилиновыми, к счастью, почти не пострадавший. Плащ с зеленым подбоем. Он четвертый среди Братьев после Отца, Пана и Котиса. Но – скучно сегодня Дьякону. И отчего ему сегодня так скучно?

Приплод!.. За историей с Диким он совсем забыл об этом. Пан, Котис, Ерофей, Мара, Хамеол или он, Дьякон. Сегодня после мессы выяснится, кто именно.

Место, где стояла часовня, когда-то находилось за пределами кладбища, в лесу, и вокруг остались огромные ели и лиственницы. Сейчас озаренное нервным, странно раскачивающимся пламенем факела пространство около часовни походило на объятый пожаром храм. Братья, боковой тропинкой степенно войдя в этот храм, присоединились к «прихожей», не смешиваясь однако с пей.

Многих Дьякон уже знал. Вот поп-расстрига, в свое время обрюхативший не одну богомолку. Вдвое старше почти любого из них, он мстил выпнувшей его церкви с увлечением семнадцатилетнего. Случалось, хулиганил и с монашками, а священнику Алексею выбил однажды зуб. Сейчас он шептал что-то соседке, ведьме с распущенными желтыми волосами, и глазки его посверкивали. А вот татуированный сирота Сережа двадцати двух лет. В свое время он не поладил с паханом, когда-то в доисторическую эпоху поступившим по-свински и с Отцом, и когда пахан вышел за ворота, порезал его. Вообще-то, уголовных не брали, но Сережу от подручных пахана защитили, и он с тех пор соблюдал законы Братьев свято. Как и его сосед, школьный отличник Савельев, расплевавшийся с родителем, который вдруг полюбил политику так горячо, что баллотировался на выборах.

Дьякон, неприметно оглядывая собравшихся, вдруг услышал стонущий крик сбитого им на землю пластилинового, на мгновение мелькнула финка в груди хрипящего Дикого. Он провел рукой по вискам – и все пропало. Странно, что не болело ухо, задетое пластилиновым. Должно быть, тут ЕГО метка, она и снимает боль.

Внезапно в дверях часовни появился Отец. Его белый плащ кроваво переливался в свете факела. В проеме незастекленного окна над его головой качнулся и замер блестящий металлический шар. По бокам площадки вспыхнуло еще несколько факелов, и толпа, словно по сигналу, замерла.

Отец взмахнул большим черным вымпелом, конец которого был зажат в его руке. Внезапно где-то за часовней ухнула сова, и ее протяжный глухо-жестяной голос странно оцепенил Дьякона. Он недвижными, широко открытыми глазами уставился на Отца, поднявшегося на каменное возвышение возле часовни. Теперь его голова была точно под металлическим шаром, резко, ярко пылавшим в свете факелов. Отец вскинул подбородок и пронзительным, завораживающим взглядом посмотрел на паству. Неясный шорох прокатился по рядам, лица напряглись, будто сошло на толпу некое вдохновение.

– Братья! – крикнул Отец, выбрасывая руку с вымпелом над головой. – Освободим наши души! Прочь мораль глупцов и ублюдков! Новая жизнь может быть построена лишь на отрицании старой. Железный дух спасет нас, железный дух! Освободимся, чтобы сбросить власть лицемеров…

Дьякон почувствовал, как под прицелом аспидных сверлящих глаз Отца что-то сладко растекается в нем и он перестает быть Дьяконом, превращаясь в некое новое существо. Краем глаза он заметил, что необъяснимое оцепенение охватило и других. Отличника Савельева, казалось, намертво приковал к себе горящий шар над головой Отца, он радостно раскачивал туловищем, не сводя с него взгляда.

– Прочь идиотов, управляющих нами! – голос Отца взвился. – Прочь маразм святош и замшелых девственников, забывших, с какой стороны у человека половой орган! Освободим себя! Соединимся с тем, кто незримо стоит среди нас!

Он выпрямился и вскинул руки:

– Помолимся! Помолимся Сатане! Помолимся!

Повернувшись лицом к черным дырам часовни и шару в ее окне, он трижды перекрестился, ведя крест снизу вверх и справа налево.

Долго и с какой-то отчаянной веселостью молились. У Дьякона начало ломить шею. Плащ Отца отдавал алым и туманил голову.

Внезапно Отец опять повернулся лицом к своему клану. Теперь в руках у него была большая зеленая чаша. Толпа застыла, глядя на него. Он медленно поднес чашу к губам. Казалось, перестал и дышать. Кадык Отца двигался ритмично, с короткими остановками. Вдруг край чаши резко накренился, жидкость плеснулась на плащ, пятная его темно-красным.

– Кровь! – завороженно прошептали рядом с Дьяконом.

– Кровь! – отозвалось в толпе. «Откуда на этот раз?» – подумал Дьякон.

Отец отбросил чашу, и она, со звоном ударившись об утоптанную глину, раскололась.

– Шатан, кра шадай! – крикнул кто-то пронзительно.

– Шатан, кра! – сказал Отец и опустил руки.

Будто освобождаясь от некоего наваждения, толпа шумно вздохнула, качнулась.

– Шатан, кра шадай! – сказал Дьякон трубно, так что рядом вздрогнули.

Эти слова были первыми, что выучил он, когда появился здесь. «Сатана, рви всевышнего!» Тогда, в первую его ночь, было так же тепло, даже душно, но безоблачно, и невдалеке просто разрывался на части соловей…

– Кра шадай! – звеняще вытолкнула толпа.

Поп со своей соседкой внезапно быстрым шагом Двинулись вперед, огибая площадку против часовой стрелки. Устремились за ними и остальные, словно боясь опоздать. Вскоре вся прихожая вытянулась по кругу кольцом вдоль елей и лиственниц. Дьякон очутился меж двух аспидно накрашенных отроковиц, одна из которых вдруг схватила его за руку, вонзив ноготь в тыльную сторону ладони.

Колыхаясь, сбегаясь в узлы, людская цепь сделала еще несколько шагов и вдруг встала. Вторая ведьма вцепилась в Дьякона, и они обе разом вскинули его руки вверх. Дьякон на мгновение почувствовал себя как бы распятым, удивляясь силе этих немощных с виду девиц. Волна взлетевших рукавов, кулаков, растопыренных пальцев пробежала вкруг площадки. Дьякон обернулся к первой ведьме, и ее яркие зубы сверкнули ему из-за черных, точно бархатных губ. Она убрала ноготь, не отпуская однако его руки. Дьякон чуть усмехнулся ей в ответ и отвел взгляд. С кем она будет сегодня, через полчаса?

Он пробежал по цепи глазами, отыскивая Игуменью. Она стояла слева, недвижно, но как-то беспокойно глядя на часовню. Он стиснул ладонь соседки и коснулся бедром ее бедра, как бы что-то обещая – если не на сегодня, то на будущее. Бедро у ведьмы было крепким, почти жестким. Она прижалась к Дьякону и тут же отодвинулась, уколов взглядом влажно-фиолетовых глаз. Оранжевый отблеск пробежал по ее зрачкам.

Внезапно Пан в два огромных шага подошел к факелу и мощно выдернул его из земли. Прихожая замерла, лишь у некоторых, самых неистовых, уже готовых к гульбищу, беззвучно шевелились губы.

Два сатанинских подпаска в фиолетовых рясах проворно подтащили хворост к вкопанному в землю вверх основанием кресту.

Пан повернулся, огромный, зловещий в жарком сиянии факела, и нетерпеливо, требовательно, почти яростно посмотрел на покорную, застывшую в ожидании прихожую. Подпаски отбежали от креста. Пан, опустив факел пламенем вниз, ткнул им в кучу хвороста. Поползли золотые змеи, разбегаясь в разные стороны. Ярко осветились желтые кости черепа, лежащего на торце креста. Прихожая вскрикнула, взмахнув руками и судорожно-сладострастно извиваясь. Ноготь, пронизывая, казалось, руку до плеча, впился в кисть Дьякона.

– Сатана с нами! – закричала звонко его соседка с другой стороны. – Сатана!

Внезапно все смешалось. Прихожая рассыпалась на пары, тройки, четверки. Один из подпасков, хилый, смешной в своей огромной рясе, уже тащил за часовню белокурую ведьму, ходившую с кадилом, и она, обернувшись и как бы прощаясь с кем-то, зловеще-радостно улыбалась золотыми зубами. Сирота Сережа блаженно размазывал по щеке жирный кладбищенский чернозем.

Только туг Дьякон заметил, что большинство, если не все, пьяны. Из дальнего угла донесся гомон, там встревоженно сбилась целая толпа, и Пан, скинув клобук на плечи, быстро пошагал туда. Гомон стих, толпа разбежалась. Мимо Дьякона прошел поп-расстрига, держа за ножку деревянный крест и пользуясь им, как тростью. Его подруга, уже полуголая, головокружительно встряхивая обнаженной грудью, плясала посередине площадки. Дьякон встревоженно огляделся. Прежде такого никогда не было. Море трясущихся, кричащих, поющих. Казалось, здесь собралось полгорода. А ведь давно ли Магистр служил обедню лишь перед какими-нибудь двумя дюжинами, и каждый был проверен.

Тощая ведьма с ногтем еще стояла рядом с Дьяконом, весело глядя вокруг. Неподалеку, как бы выжидая, прохаживался высокий малый в клетчатой рубашке. Дьякон поспешно отошел к часовне и встал в ее тени.

Крест уже полыхал от основания до верхушки, череп наверху почернел и обуглился. Свет пламени пробивал кладбищенскую рощу далеко, почти до свежих могил. К Пану подошла Игуменья и взволнованно, торопливо о чем-то заговорила с ним. Толпа редела, взвизгивания, смех и крики слышались уже меж могильных оград и деревьев.

Дьякон вспомнил, как нелегко ему было войти в число Братьев. Несколько лет назад прошел слух, что в городе появилась какая-то секта, объявляющая прежние нормы поведения идиотизмом и занимающаяся каким-то сатанинским сексом. Вскоре он узнал, что у них есть собственные правила и верования и что они объявили себя «последней силой».

Город за десять лет пережил три обожествления, и всякий раз очередного кумира растирали в пыль, дело заканчивалось неповиновением, забастовками и все более опустошительной разрухой. В городе гуляет свобода, слышен запах тления. Народ мечется между площадными крикунами, вертопрахами и прорицателями. И вот посреди этих беспомощных свиных стад вдруг уверенное, сильное и прямое – Братья. «Добро это зло, – говорят они. – А зло это добро. И мы даем вам его в цари. Мы переплавим вашу жизнь и окрылим ее».

Клан – другие называли его орденом – существовал, как оказалось, уже около десяти лет. Вначале тайно, скрыто от всех, и был он, скорее, заурядной сектой. Но потом, по мере того, как разваливалась окружающая жизнь, стал крепнуть, расти. К приходу Дьякона он располагал уже порядочными средствами и влиянием и поддерживал своих членов, как только мог. Они же платили – обязаны были платить – верной службой, отступник наказывался жестоко. Клан, казалось, не имел внятных целей, по человек, рассказавший Дьякону о нем, все восклицал: «Эго те, кто посмел! Это те, кто посмел!» Те, кто посмел, будут вершить жизнь и встанут над теми, кто не смеет. Это и не скрывалось.

Жизнь у Дьякона (в миру Анатолия) была путаная, нескладная. Родитель, сколько Дьякон помнил, целыми днями лежал на диване, вспоминая свою странную тайную войну, из которой он вышел одноглазым, но с орденом. Война была пошлая, дрянная – один зарубежный вор объегорил другого вора, тому потребовалась дружеская помощь, – но отец верил в «освободительную миссию», неистово, до слез и все говорил о братстве. Не тогда ли в Дьякона залезла мысль, что в этой людской потребности верить во что бы то ни было есть что-то почти физиологическое.

В свое время Дьякон поступил в технологический институт. Выцарапывал образование зубами и ногтями. Но потом бросил. И, как выяснилось, правильно сделал. Расспросив о Братьях и решив связаться с ними, он узнал, что людей с высшим образованием они избегают. Почему-то это заставило его еще больше уважать Братьев, желание быть среди них стало жгучим.

Вскоре он сошелся с Игуменьей. С тех пор они везде и всюду бывали вдвоем.

Любила ли его Игуменья? Она знала, что такое секс, она умела готовить и она заботилась о нем, иногда почти с нежностью. Ей нравилось порой как бы испытывать его, проверять верность ей, Игуменье. Хотя какая может быть верность в клане…

…Площадка почти опустела. Где-то за спиной Дьякона, совсем рядом, возились, слышалось прерывистое дыхание и знакомые влажные звуки. По обугленному остову креста устало вились оранжевые дрожащие хвосты; хворост у подножия весь превратился в угли, которые время от времени го как бы подергивались пепельной пленкой, то обнажались краснотой и жаром. Череп наверху обгорел и покрылся копотью, вид его был страшен, как внезапная морда сторожевой собаки.

Подошел Отец. Теперь здесь были все, кто входил в верхушку Братьев. В роще меж могил продолжалось гульбище. В стороне, похоже, там, где гранитное надгробие директора Сокорева, свистала губная гармошка попа-расстриги. Любовный поединок огня и деревянного креста угасал, завершаясь взаимоуничтожением, нотам, в кустах, на прохладных панелях надгробных плит все еще только взлетало во славу жизни.

Внезапно сбоку выскочила голая ведьма с распущенными волосами и побежала через площадку, сделав на середине колесо – агат сверкнул меж вскинутых к небу ног. Ее молодое стремительное ласочье тело, поблескивающее в робком уже свете креста, мелькнуло перед глазами Братьев, она обернулась, обмахнув их звериным хищным взглядом, и скрылась, легко вскидывая черные от прилипшей земли ступня ног. Это был условный знак. Теперь уже никто из прихожей не мог выйти на площадку.

Но крест держался. Язычки пламени на нем совсем уже захирели, стало темно, а он все стоял, похожий на обугленный скелет с раскинутыми руками. Дьякон отошел подальше от Игуменьи и Пана, встал рядом с Отцом. Напрасно она сегодня старается, ничего он не видит и не слышит.

Тесная мохнатая скука одолела сегодня Дьякона. Высоко, на верхних ветках лиственницы лежит ясноглазый звереныш месяца, сиреневая заря уютно спит за лесом, лесная почва дышит сладкой прелью, а вокруг во всех углах, ложбинках и просто на открытых мостах жизнь в окружении мертвых справляет свою свадьбу. И только, кажется, он, Дьякон, один темен и беспокоен.

Внезапно череп накренился, скользнул вниз и с тонким жалобным треском ударился о землю. От неожиданности все оцепенели. Но в следующее мгновение Подруга кинулась к обгоревшему черепу, поддела веточкой и, просветленная, тихая, подняла над собой. Братья каменно смотрели на нее. Чье-то тяжелое толчкообразное дыхание встало за Дьяконом. Он обернулся. Это был Котис.

Подруга взяла череп в обе руки и двинулась вкруг креста, радостно-сонно переступая обутыми в белые сандалии ногами. Черные дыры глазниц нацелились на часовню, на Отца, Игуменью, Пана, Хамеола, снова на часовню.

– Тихий, белокурый, ясный, – вдруг молитвенно начала бормотать Подруга, остановясь и на неверном свету разглядывая трещины на темени черепа, – на левом ухе родинка, шрам на правой руке, честен, смел, бесстрашен, тверд…

Дьякон откачнулся к часовне. Да, предчувствия еще никогда ею не обманывали. Значит, он должен совершить это, с приплодом. И если сделает все, как надо, – станет правой рукой Отца. Отец выбрал его. Дьякон вдруг ощутил, как радость против воли заливает ею.

Через два дня после мессы Дьякон ждал Игуменью в парке, в северо-восточной части города. Это был довоенный район, тополя здесь росли выше пятиэтажных зданий, а липы от старости потрескались и покрылись изумрудным мхом. Со скамейки, где сидел Дьякон, виднелась железная дорога, временами летели вагоны, до окон скрытые откосом, грязные, с разбитыми стеклами и ржавыми крышами. Близился полдень, огромное облако грозно упиралось в небосвод, доставая уже почти до середины.

Еще никогда Дьякон не чувствовал на себе такой тяжести. Это была тяжесть и отрадная, и угрюмая. За каких-то два года он поднялся среди Братьев головокружительно Еще шаг – и, кроме Отца, в их общине ему не будет равных. Но странно, с каждой ступенькой все меньше хотелось подниматься. Иногда приходила мысль: да хочет ли сам Отец быть Магистром? Магистр со всех сторон повязан. Он властитель, но он и раб. Всякое продвижение к вершине оказывалось одновременно схождением вниз, к несвободе…

Игуменья появилась внезапно, с боковой дорожки, бледная, взъерошенная. Ее матерчатые розовые туфли были в пыли, на правой сидело черное пятно. В руках у нее ворочался и глухо кричал долгожданный драгоценный сверток, она почти бежала, наклонясь и, видимо, едва удерживая его.

Дьякон вскочил. Они наскоро, кое-как перепеленали младенца – оказалось, что мальчик, – и Дьякон сунул в розовый искривленный плачем ротик смоченную в вине марлю. Младенец затих и почти тут же уснул.

– Кто взял? – спросил Дьякон и мощным картинным движением поправил свою черную суконную рубашку под широким кожаным ремнем.

– Не знаю, – сказала Игуменья. – Передала какая-то дамочка в атласных штанах. Ох, и намучилась я!

Ее лицо зарозовело, ярче проступили влажные зеленые глаза, она откинулась на спинку скамьи, проводя ладонями по вискам.

– Понимаешь, – сказала она, – Отец не может ослушаться воли тех, кто наверху, – она кивнула на сверток с мальчиком.

– Что? – удивился он. – Значит, тот Магистр, последний, исчез не по своему желанию?

– Его отозвали. – Она устало потянулась.

– Как – отозвали?

– Ну разве ж я знаю! – в ее голосе скрипуче скользнуло раздражение. – Приплод должен был быть из поповской семьи, а он не захотел или не сумел. Теперь он вообще ничто.

Дьякон тупо посмотрел в просвет отдаленной дорожки, где кое-как брел косматый старик. Его поразило даже не то, что дело с приплодом обстоит так серьезно, а то, что Отец, даже если бы захотел, теперь уже ничего не может изменить. Выходит, они все, как вон тот вагон на рельсах: сойти можно, только рухнув. Разве это по заветам Сатаны?

Пять минут спустя он взял такси, и они помчались в недальний пригород. Держать приплод дома было невозможно. В их-то коммунальной квартире, рядом с трагикомической ищейкой Варварой Алексеевной!.. Дьякон еще накануне, едва зашла речь, что приплод будут брать сегодня, подумал о попе-расстриге. Расстрига имел за городом домишко и с недавних пор – как умерла мать – жил там один. Он и сейчас еще не оставил церковь в покое. Свою былую причастность к этому грандиозному вместилищу елея он оттенил так, что бывшие его однополчане по Христову войску возненавидели его еще больше. В прихожей, едва войдешь, у него стоял для всеобщего обозрения стеклянный ящик, где располагались: дюжина крайних плотей Христа, хвост святого осла, везшего мессию в Иерусалим, голова петуха, кричавшего в тот момент, когда святой Петр отрекался от господа, полный сосуд египетской тьмы и коробочка с вздохом Иисуса. Расстрига с удовольствием демонстрировал эти предметы всем желающим, уверяя, что все подлинное. Да и крестился расстрига – а он крестился не только после еды, но и после того, как покидал постель с женщиной – крестился он на поставленную в углу метлу. Это был самый волшебный поп, каких только знал Дьякон.

Дом расстриги стоял возле шоссе. В кювете росли забрызганные автомобилями жестяные лопухи, узкий выщербленный тротуар был желто-красным от нанесенной на него ливнем глины, а в палисаднике неожиданные, фантастические полыхали тюльпаны.

Дьякон вышел, оставив Игуменью в машине. Окна были фиолетовы и глухи. Он позвонил. Дом стоял немой и недвижный. За спиной Дьякона, как внезапное лезвие по наждаку, проносились автомобили. Он позвонил еще раз и еще. Не слышалось в ответ ни звука. Дьякон прошел в палисадник, приник к окну. В дальней, выходящей окном в огород комнате раскачивалась, стоя на месте, огромная женщина с красным лицом и в расстегнутой кофте. Глухо, тупо, как из-под воды, бил магнитофон, а сбоку, выглядывая из-за двери, лежала на полу голая рука с зажатым в ней стаканом. Внезапно сам расстрига прыгнул на середину комнаты и, уперевшись головой женщине в спину, а руками ниже спины, пошел кругом, притопывая, приседая и одновременно поворачивая ее. Сделав оборот, он выпрямился и что-то радостно, оглушительно закричал – было слышно и отсюда, с улицы. Голая рука за дверью вздрогнула, стакан вывалился из нее и покатился. Расстрига пнул его в сторону и, взметнув согнутые в локтях руки, торжествующе захохотал. Женщина сдернула с себя кофту, оставшись в тугой розовой комбинации. Груди, раздавленные комбинацией в лепешки, грозно нацелились на расстригу огромными шоколадными зрачками. Расстрига пошел на нее, вздрагивая животом и хохоча.

Дьякон вернулся в машину.

– На Трехпрудную, – сказал, не глядя на Игуменью.

И она ничего не спросила, лишь, закрывая мальчишку от сквозняка, искоса посмотрела на него.

Сыто хрюкнул двигатель, таксист молодецки рванул руль и перевел рукоятку передач. Крутанулись и окне деревья, яркий клочок неба, сверкающий тюльпанами палисадник расстриги.

Какого шиша они сразу не подумали о запасных вариантах? Дьякон посмотрел на Игуменью и, встретив ее взгляд, отвернулся.

Не слишком ли она заботится о свертке?

Дьякону вдруг подумалось, что, прожив вместе два года, они никогда не заговаривали о детях. Впрочем, странно было бы совместить их сожительство с детьми.

Игуменья раньше его примкнула к клану. Когда он появился в предбаннике, в прихожей, она была уже среди Братьев. Однажды после мессы он подстерег ее за часовней. Это было против обычаев – ведь он стоял ниже ее. Магистру страшно не понравилось, и он, решив, то этим как бы возвращает власть правил, вскоре привел Игуменью в его комнатку – так она сама пожелала.

Да, это было без месяца два года назад. Дьякон посмотрел на тощую шею таксиста. Вдоль дороги шагала поджарая сосновая роща, а впереди уже вполнеба вырастал гигантский алюминиевый щит с названием города.

Недавняя ведьма о острым ногтем внезапно вспомнилась ему. Он повернул кисть, неприметно ощупывая то место, где была вмятинка, знак, оставленный ею, и усмехнулся. Он уже успел разузнать о ней все, что необходимо: разведена, живет в районе Дачной площади, сейчас одна, сын в санатории.

Наплывал город: серо-голубая сонная геометрия на фоне блистающего – цепь ажурных облаков – неба. Фиолетовая туча сбоку уже надвинулась на южные предместья, пуская оранжевые тонкие рокочущие стрелы.

Через перекресток, двигаясь к центру города, шли демонстранты: белые рубашки с закатанными рукавами, майки, джинсы, кроссовки. Белый щит с багряными косыми буквами: «Начальник, осторожно: справа – пропасть!» Дьякон, полуприкрыв глаза, медленно проследил за ними. Эти шестерки опять протестуют. Против чего? Справа пропасть, слева утес, впереди ворота в живодерню. Завтра они успокоятся, разойдутся по своим загончикам, и их будут доить втрое усерднее.

Как далеко все это осталось! Уже скоро три года, как Дьякон не знает ни правых, ни левых, ни газет, ни выборов, ни всех этих анекдотических прав и обязанностей гражданина. Гражданина, которому дозволено есть, пить, поглощать «культурные мероприятия» и периодически выбирать начальника, который уже давно выбран кем надо. Нет, едва Дьякон ногу за цеховые ворота – мир перевертывается, он, Дьякон, хочет уже в созвездие Всеобщей Воли и Будущих Снов.

Таксист повернул налево и вдруг нажал на тормоз. Заунывно вздохнуло, машина качнулась, останавливаясь. Впереди, заполняя улицу, надвигалась плотная масса людей в черных рубашках и белых галстуках. Это были бойцы Эскадрона Стабильности – партии биржевиков и коммерсантов. На узкой улочке не развернуться. Водитель всадил передачу заднего хода. Громилы Эскадрона, выходя на дело, конфисковывали все подряд, автомобили в первую очередь. Около десятка человек с ножами в руках уже неслись к машине. Такси, воя, полетело обратно к перекрестку, но двое ухватились за капот. Из-за их спины хлопнул пистолетный выстрел. Дьякон сунул руку в карман куртки. У него, как всегда, была с собой граната. Но воспользоваться ею сейчас было бы самоубийством.

Водитель, судорожно вертя головой, крутанул машину вправо, влево. Один из преследователей упал, проехав по мостовой плечом. Второй, держась левой рукой за фигурку слона на капоте, эмблему фирмы, правой перехватил нож. Дьякон понял, что тот готовится метнуть нож в водителя через боковое, открытое, окно. Он привстал, нагибаясь вперед. Автомобиль был новейшей модели, сильно бежал и задним ходом, однако боевик из Эскадрона оказался настоящим чертом. Крупное бровастое лицо его напряглось, он, сгибая левую руку, резко подтянулся и вылетел из-за капота. Дьякон бешено вращал рукоятку на дверце водителя, поднимая стекло и одновременно следя за боевиком. Внезапно глаза боевика остановились, и он, раскинув руки в стороны, упал на мостовую. Из пробитой спины торчало острие заточенного стального прута.

Дьякон оглянулся. Джинсовые демонстранты, обтекая машину, вваливались в улочку. Эскадрон встал, щетинясь ножами и пистолетными дулами. Внезапно над головами трескуче ахнула автоматная очередь. Остановились и джинсовые. Но где-то вдали за черной массой Эскадрона душераздирающе завизжали, этот визг перекрыл топот сотен ног, и Эскадрон дрогнул, растекаясь в щели меж домов. Вдалеке снова ударил автомат, потом другой, но какие-то секунды спустя они захлебнулись, в тишине стало слышно, как стонет раненый, и демонстранты с озверело-радостными лицами бросились на боевиков, молотя их нунчаками, кастетами и кусками арматуры.

Такси выбралось на перекресток, развернулось. Вдоль сквера, шатаясь, бежал парень в униформе Эскадрона, но без галстука – им была перетянута правая рука с оторванной кистью. Таксист, мощно работая всем туловищем, кинул машину в пространство Лесного проспекта. Минуту спустя они были вне опасности. Миновали проспект, повернули направо, пролетели вдоль дендрария. Возбуждение от стычки начало утихать.

Дьякон покосился на Игуменью. Она, приоткрыв уголок одеяла, смотрела на мальчишку, и выражение ее лица встревожило его. Разве она забыла, что предстоит завтра? Чего это она так распустилась?

Мальчонка зашевелился, водя ножками, толкнул Дьякона в бок, и Дьякон посмотрел на сверток, отчего-то не желая отодвигаться.

Его вдруг укололо, что он, не сознаваясь самому себе, то и дело возвращается к завтрашнему. Сумеет ли он выполнить то, что от него требуется? Вопрос вовсе не в его трусости, уж в этом-то его никто не упрекнет. Вопрос в таких вещах, о которых меж Братьями не говорят…

На Трехпрудной жил сирота Сережа. Это была последняя надежда. Больше Дьякон не знал ни одного адреса – в клане это не поощрялось. Ни одного, если не считать…

Сердце у него переместилось под ключицу, колюче нажало там, когда он поднимался к Сережиной квартире. Помоги, Сатана, помоги! Ну как к попу возвращаться – к ночи тот разойдется так, что дом встанет на крышу, уж Дьякон знает.

В подъезде пацанята пуляли из трубочек сухим горохом и с грохотом бросились вниз, увидев Дьякона. Он нажал кнопку звонка, и в груди у него опустело – никто не выходил. Надавил снова, уже почти с остервенением. За дверью глухо зашаркало. Дверь приоткрылась, удерживаемая цепочкой, показался тусклый глаз и старушечья желтая щека с сосулькой седых волос.

– Уехал, завтра вернется, – сказала старуха, жуя слова так, что едва можно было разобрать.

Дверь захлопнулась.

Дьякон уперся кулаком в кнопку звонка. Шаркание удалялось. Он со всей силы ударил по двери и пошел обратно, чувствуя, как усталость пригибает его книзу – ноги едва передвигались.

Туча заняла уже полнеба, передний ее край фантастически клубился в зените, над самой головой. Город помрачнел и как бы осунулся, тени легли на его звонкие черты. Летел по мостовой ветер, расчищая ее перед первым отрядом дождя от всякого мелкого мусора.

Дьякон упал на сиденье и тупо уставился себе под ноги. Водитель терпеливо молчал, должно быть догадываясь, что возит пассажиров щедрых. Ждала и Игуменья, вдруг вытянувшись, выпрямив спину.

– К Трем Дворцам, – сказал Дьякон, и тяжесть, грубо, жестко надавившая на него, поплыла прочь, отпуская.

Ударили по крыше тонкие барабанные палочки, чаще, чаще. Водитель пустил дворники. Мостовая враз потемнела, антрацитово блестя и как бы колеблясь от прыгающих по ней капель. Промчались мимо грузного оштукатуренного забора-стены, мимо волшебно сияющих стекол универсама, под колеса прыгнули трамвайные пути, влажно, сильно захлопали по шинам, и впереди легла царственная эспланада, ведущая к площади Трех Дворцов.

– К этнографическому музею, – сказал Дьякон, когда пролетели площадь.

Сзади во весь небосвод упала молния, затем, рыча, взлетел гром и, раскалывая землю, с чудовищным треском вонзился вслед за молнией. Дождь встал стеной, затуманив пространство. Мостовая бурно помчалась под уклон, вспениваясь, плеща мелкими волнами и вдруг, воронкой скатываясь в ливневую канализацию.

Теперь едва ползли, почти по кузов в воде, и Дьякон мучительно думал, что предпринять. Нельзя же мальчишку целые сутки держать на одном вине, к тому же надо менять пеленки. Да и просто необходимо хоть какое-то укрытие. Как же это он попал! Голова трещала, раскалывалась. Он со злобой посмотрел на сверток.

Они кружили по городу почти час. Свалилась за предместья гроза, схлынула вода, оставив полосы кофейного ила, взмыл голубой сонный пар, и серые лужайки сухого асфальта проклюнулись там и здесь.

– Едем на Дачную площадь, – наконец сказал Дьякон с отчаянием, и что-то в нем дрогнуло.

Игуменья прижала сверток к груди, точно не желая отдавать. Дьякону опять вдруг стало страшно от предстоящего завтрашним вечером.

– Да что с тобой? – прикрикнул он на Игуменью так, что водитель сурово и нетерпеливо покосился на них.

Взметнулись на холм, поворот, еще поворот.

– Здесь, – сказал Дьякон, открывая дверцу еще не остановившейся машины.

Он пробежал двор, оглушительно пахнущий сырым песком, свежевымытыми сосновыми досками, тополиным листом и сиренью. Остановился, вдруг ощутив, что голова и все тело становятся одновременно и невесомыми, и громоздкими. Метнулось в чьем-то окне крыло занавески. Он вошел в подъезд.

Она открыла сразу, и лицо ее как-то и жаляще, и жалеюще улыбнулось. Он молча стоял, глядя на нее и отчего-то чувствуя себя преступником.

– Проходи, – сказала она, и улыбка ее полетела к Дьякону, оплавляя, растапливая все, что в нем было застывшего, промороженного.

– Я не один, – кое-как выдавил он, не отпуская ручку двери.

Но ее улыбка осталась все такой же сияющей, звонкой – черная помада той памятной ночи заменена перламутровой, – и он, думая, что она не поняла, добавил:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю