Текст книги "Последняя крепость Земли"

Автор книги: Александр Золотько

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Потом появились двое – мужчина лет шестидесяти в многокарманной операторской жилетке с кофром на плече и парень тридцати двух – тридцати трех лет. На вид. Воняло аэрозолем от парня. И глазки у него еще были налиты кровью. Странное сочетание – ярко-голубые глаза на алом фоне.

Гриф поправил очки.

– Здравствуйте, – вскочил с места капитан. – Рад видеть, что вы уже свободно ходите…

– И рады видеть. Просто видеть. Даже не рады, а просто счастливы, – сказал попавший под корабль.

Он не моргал. Попавшие стараются глаза не закрывать. Даже когда проходят кровоподтеки и боль утихает стараются моргать как можно реже. И не двигать глазами. Взглядом провожают, двигая всей головой. В Сети такое называют синдромом змеиного взгляда.

…Обнаружив у своего знакомого или просто прохожего такие признаки, немедленно сообщите на Сайт Жертв о месте и времени встречи. Постарайтесь сделать снимок и сообщить имя пострадавшего. Люди имеют право знать о зверствах оккупантов…

– Присаживайтесь, – предложил капитан. – Заодно познакомитесь с нашим случайным гостем. Между прочим…

– Свободный агент, позывной «Гриф», лицензия номер три нуля пять, – суконным голосом отрапортовал Гриф. – Нахожусь временно в Клинике. Жалоб и предложений не имею. Интервью не даю. Папарацци бью рожу при первой же попытке. Вопросы есть?

– А он мне нравится, – сказал Генрих Францевич. – Такой вот честный и резкий. А тебе, Женя?

– А чего он мне должен нравиться? – удивился Женя. – Мы сюда командированы для подготовки серии репортажей о работе Клиники, о ее достижениях в деле лечения и адаптации. Этот урод меня не интересует. К тому же агентство старается подобных парней в Сеть не тащить. То ли по причине брезгливости, то ли по указанию сверху. И сидеть с ним за одним столом я все равно не собираюсь. Как и с этим джентльменом в штатском… Могу я испытывать такие вот сложные чувства к подонкам?

– Отчего же к подонкам? – спросил капитан совершенно спокойным голосом. – Разве может профессиональный журналист, лауреат премии Консультационного Совета при Совете Безопасности Организации Объединенных Наций высказываться так некорректно? И это человек, особо награжденный именно за значительный вклад в дело Сближения и Сосуществования!

Женя побледнел.

– Не нужно так нервничать, – продолжил капитан. – Не нужно. А то вы еще броситесь вдруг в драку, станете размахивать кулаками… А я вам, акуле… простите, чужерыбе пера, чего-нибудь сломаю. Придется вашу командировку в Клинику продлевать. Или начинать серию репортажей информацией о травматологическом отделении.

Гриф даже отложил ложку и отвлекся от действительно неплохой солянки. Вот это молодец. Это на отлично. Не нужно было только предупреждать, нужно было позволить журналюге броситься в драку и только потом аккуратно, но точно… Журналист внимания на ручки капитана не обратил, а Гриф набитые костяшки пальцев и ребра ладоней отметил в первую же минуту знакомства.

Женька сделал два или три шага к расслабленно сидящему на стуле капитану. Остановился. Если бы кто-нибудь попытался его остановить, Женька оттолкнул бы вмешавшегося и сунулся бы таки в драку.

Но свободный агент поблескивал стеклами темных очков очень уж заинтересованно, лицо капитана приобрело выражение сладостного ожидания, а Генрих Францевич отошел в сторону и сел на стул с явным намерением молча просмотреть потасовку.

Касеев повернулся на каблуках и пошел прочь из кафе. Попытался уйти. Потянул за дверную ручку, но дверь, как и ожидал Гриф, не поддалась. Касеев потянул двумя руками.

– Там на двери электронный замок, – сказал Гриф. – Если вы не заметили. И система герметизации. Управляет всем этим вот тот молодой человек за стойкой, вы его, наверное, спутали с барменом. И, как мне подсказывает мой жизненный опыт, без разрешения господина капитана Алексея Горенко он вас и не выпустит. Я все правильно воспроизвел? – осведомился Гриф.

Бармен посмотрел на капитана. Капитан кивнул, и бармен вышел из зала через заднюю дверь. Дверь закрылась, щелкнув замком.

– И еще один электронный замок, – констатировал Гриф. – Капитан хочет остаться с нами наедине. С нами тремя. Так?

– Так, – сказал капитан, вставая со стула. – Вы присаживайтесь, разговор может получиться долгий…

– Пошел ты! – выкрикнул Касеев. – Не желаю я с тобой разговаривать! Я желаю уйти к себе в палату.

– Минуточку, – сказал капитан. – Сейчас открою дверь.

Капитан подошел к двери, вынимая из кармана электронный ключ. Касеев посторонился, пропуская.

Бедняга, подумал Гриф, ему ведь ясно сказали: дверь открывается с пульта на барной стойке. Отсюда вывод: капитан может приблизиться к двери только с одной целью – сократить дистанцию до журналиста. А зачем ему может понадобиться сократить дистанцию до журналиста и одновременно напрячь мышцы плечевого пояса? Вон даже под рубашкой видно.

Мышцы включились, правая рука пошла вперед. Отличный удар! Не в челюсть. Ни в коем случае! Удар в лицо – удел любителя. Рассеченная губа, сломанный нос или челюсть, поврежденная собственная рука… Глупость. А вот пройтись по точкам… В банальное солнечное сплетение, например.

Бац! И журналист молча сгибается, норовя осесть на пол. Сознание остается при нем, только воздуха нет, дышать нечем. Капитан, альтруист и филантроп, подхватывает лауреата премии Консультационного Совета под мышки и усаживает на полукресло у стены.

Сам отходит к стойке бара и присаживается на табурет, что тоже тактически оправдано. Так он видит всех троих участников мероприятия и может принять меры, если кто-то из двух, сохранивших способность к передвижению, попытается изменить сценарий.

– Это у вас там не меню? – спросил Генрих Францевич у Грифа.

– Меню, – подтвердил Гриф.

– Разрешите взглянуть? – спросил Генрих Францевич.

– Всенепременно, – сказал Гриф и протянул кожаную папку оператору. – Только, боюсь, некоторое время нас обслуживать не будут.

– Хотя бы получу информацию. На следующий раз. – Генрих Францевич с легким поклоном принял меню и сел за соседний столик. – Мы, собственно, искали, где бы выпить. Нам сказали – здесь.

– Коньяк устроит?

– Вполне.

– Тогда пересаживайтесь ко мне за столик, благо наш победитель в рукопашной схватке сейчас кушать не будет. Он будет вещать. Вы же будете вещать? – уточнил Гриф, пока Генрих Францевич пересаживался к нему за столик. – Вон, ваш спарринг-партнер уже начинает дышать и не сползает с сиденья. Вы, юноша…

– Женя, – подсказал оператор, откручивая пробку на бутылке.

– Вы, Женя, не вскакивайте. Удар вы пропустили неприятный, после него довольно быстро появляется иллюзия владения своим телом, но это только иллюзия. Вы попытаетесь вскочить, ножки разъедутся, пол сорвется со своего места и врежет вам по лицу. Вам это нужно?

Женя судорожно вздохнул.

– Вот! – назидательно поднял палец Гриф. – Берите пример с вашего коллеги…

– Генрих Францевич Пфайфер, – церемонно склонил голову оператор.

– Очень приятно.

– Взаимно, но у нас нет бокалов.

– А стаканы на что? – удивился Гриф. – У нас есть великолепные стаканы для минеральной воды. Наливайте.

– Капитан, вы будете? – спросил Пфайфер.

– Нет, спасибо.

– Жене я не предлагаю пока, пусть отдышится.

Генрих Францевич налил коньяку, они с Грифом чокнулись и выпили, не торопясь.

– Неплохо, – констатировал Пфайфер.

Женя встал, держась за стену, постоял немного, потом, неуверенно переставляя ноги, подошел к столику, за которым сидели Гриф и Пфайфер, молча сел на свободный стул, взял бутылку и сделал глоток прямо из горлышка.

– О! – уважительно произнес Гриф. – Сразу чувствуется лауреат.

Касеев сделал еще глоток.

– Вы себе кажетесь борцом за свободу слова, – сказал капитан. – Эдаким Робин Гудом от средств массовой информации. Вам все понятно, на всем уже висит бирка и только ждет, когда вы соизволите обнародовать свой взгляд на проблемы человечества и смысл жизни. А кто вам сказал, что вы имеете на это право?

Голос капитана звучал тихо, даже немного устало. Так говорят люди, которые понимают, что говорят впустую, что те, кому адресованы их слова, все равно ничего не захотят понимать. Но сказать нужно. Хотя бы в качестве пролога.

– Наверное, я не совсем точно выразился… Вы, конечно же, имеете право. Как и каждый человек. У вас больше для этого возможностей, чем у каждого человека. Ваше агентство… Но кто вам сказал, что ваше виденье… что вы правильно поняли то, что видели?

Касеев хмыкнул, снова потянулся к бутылке, но Пфайфер выхватил ее из-под самой руки журналиста. Переставил на соседний столик.

– Сволочь старая, – сказал Касеев.

– Вам все понятно? Вам действительно все понятно? Вы знаете, что там произошло на платформе? – спросил капитан.

– Естественно, – с вызовом ответил Касеев. – Конечно! Привычный сплав братского наплевательства и земной безалаберности. Те изменили график и направление прохода, эти не успели отреагировать по своей чиновничьей тупости. Никто не виноват!

Теперь хмыкнул Пфайфер.

– И нечего здесь! – повысил голос Женя. – Нечего здесь! Вы мне это уже грузили: все хотели как лучше, недостаток информированности… Кто-то плодит чужекрыс и чужерыб, кто-то пытается спасти поезд, а некто вдруг решил пролететь поперек своего обычного маршрута. Все совпало. Совершенно неожиданно. А нас теперь держат тут, чтобы скрыть прохождение, прикрыть в очередной раз наше великое Сбляжение. Вот мои глазки снова приобретут свой обычный цвет – и никто не сможет ничего доказать… А если я буду слишком настойчиво пытаться что-то доказать, то потеряю ту самую большую возможность высказать свое мнение. Нет? Или даже меня тихо адаптируют. Ведь не все же в Сети врут о штучках в Территориальных клиниках и лабораториях?

– Не все, – сказал капитан. – Кричать не нужно, это не делает вас более правым. К тому, что говорят в Сети, мы еще вернемся. А пока – о железнодорожной платформе «Двадцать третий километр». Что странного вы видели?

– Странного? – переспросил с сарказмом в голосе Касеев. – Было ли что-то странное, кроме того что несколько десятков людей были убиты и искалечены? Или это как раз нормально, а вот что необычного? Что, никто не должен был уцелеть, а уцелел? Вы об этом?

– Не суетись, Женя, – тихо сказал Генрих Францевич. – Не суетись. Подумай лучше.

– А что тут думать?

– Как минимум – почему солдаты, которые оказали тебе первую помощь, ушли, оставив нас и всех остальных? Мы почти двадцать минут ждали прибытия медиков. Ты уже был… не в себе. Да и я не обратил внимания если честно. Почему ушли солдаты?

– Хороший вопрос, – сказал капитан.

Гриф отодвинул тарелку – все равно уже остыло А разговор начинается забавный. Смешной разговор. Сообщение о катастрофе он из Сети выловил. А на самом деле все было гораздо смешнее!

– И еще один интересный вопрос… – Капитан потер переносицу. – Забавный такой вопрос… Как вы полагаете, что может быть сейчас при обычном человеке? Ну, кроме одежды и сигарет?

– Мобильник, – быстро ответил Пфайфер. – Или, если круче, сетевой информационный блок. С постоянным выходом в Сеть. Или в локалку.

– И что происходит с этой техникой при проходе? – спросил капитан.

– Мы видели, что происходит, – проворчал Касеев. – Видели…

– Взрывы происходят, – сказал Пфайфер. – Это как-то по-научному называется – не помню. Взрываются батареи и аккумуляторы, электроника вскипает или тоже взрывается… Я это еще с Севастополя помню.

Пфайферу показалось, что на лице свободного агента мелькнуло странное выражение. Удивление, что ли.

Капитан продолжил тоном учителя, который пытается подтолкнуть своих дебильных учеников к очевидному выводу. После каждого вопроса детки должны бы уже все понять, а вместо этого тупо чего-то ждут.

– Солдаты, – сказал капитан.

– Солдаты… – повторил Пфайфер. – Солдаты?

…Солдаты бегут от вагона к вагону, повинуясь приказу. У каждого – наушник, микрофон и монокль оперативного монитора… Солдаты, оказав первую помощь, цепочкой уходят в лес… двое солдат подхватывают полковника… несут его в лес, за остальными… у солдат – наушники, микрофоны и монокли. И среди пострадавших от взрывов – ни одного солдата…

– У них ничего не взорвалось, – тихо сказал Пфайфер, оглядываясь на Женю. – Ты помнишь – ничего не взорвалось. Их пришибло, было видно, что они получили свою порцию от прохода, но сильно пострадавших не было. Помнишь?

Касеев хотел отмахнуться, послать к чертовой матери, но задумался, вспоминая… Точно. Картопланшет… Один только картопланшет должен был разнести полковника вдребезги. Но…

…Полковник поднимает пистолет, целится, а картопланшет… да, висит на левом бедре. И огоньки на нем продолжают светиться…

Получается, что армейские получили аппаратуру, которая не реагирует на корабли Братьев. Это – материал. Сенсация! Армия может, теперь армия может…

Об этом подумал Касеев. Об этом подумал Пфайфер. Почти об этом же самом подумал и Гриф. Пфайфер и Касеев – журналисты, им положено думать о сенсациях. А Грифу… Грифу нужно думать о всяком. О неприятностях в первую очередь. Об очень больших неприятностях. Не для него лично. Не только для него.

Если бы в две тысячи седьмом… Если бы вся электроника не рвалась тем летом при одном только приближении Братьев… Теперь это называют Встречей. Может быть, это и вправду встреча. Наверняка встреча. Только вот чего с чем?

…Туши братских кораблей вползали в атмосферу Земли. Вначале в небе полыхнуло – неожиданно ярко взорвалась международная космическая станция. Экипаж успел что-то передать на Землю, но что именно – осталось тайной. В центрах управления полетом тоже никто не уцелел. Словно искра бикфордова шнура обежала Землю яркими вспышками – рвались, превращались в праздничный фейерверк спутники связи и военные спутники, выходили из строя линии связи, выгорали коммуникации. Никто не успел ничего предпринять – корабли проступили из вакуума прямо над атмосферой Земли.

Корабли не стреляли. Не было видно ни вспышек, ни сгустков антиматерии или ракет. Серо-зеленые туловища ползли над поверхностью. Просто ползли, а вспышки внизу, под ними, к ним не имели никакого отношения. Электростанции. Телевизионные, компьютерные, телефонные сети… Калькуляторы, электронные часы, проигрыватели, плееры, кардиостимуляторы, электронные фотоаппараты и видеокамеры, электронные игрушки и батарейки в фаллоимитаторах – все взрывалось, взрывалось…

Корабли не стреляли, исключение было сделано только для некоторых военных баз и нескольких городов, словно Братья хотели продемонстрировать свои возможности. Наверное, так и было.

Кто-то потом решил, что это судьба, что Бог выбрал Братьев орудием своей мести, а объектом мести выбрал Америку.

Штаты чистили долго и тщательно. Если для Евразии Встреча закончилась через десять часов, Африка билась в конвульсиях неделю, для Австралии с Океанией Встреча оказалась лишь далеким кошмаром, молчащими телефонами и слепыми экранами телевизоров, то Америка встречалась с Братьями почти месяц.

Корабли утюжили пространство над Соединенными Штатами с востока на запад и с запада на восток, словно вспахивали или, наоборот, утрамбовывали почву. Вашингтон сгорел в одной вспышке, словно в предупреждение остальным городам, а потом…

Не без злорадства кто-то припомнил ковровые бомбометания. И то, как американцы загоняли кого-то в каменный век. Америку в каменный век просто втоптали. Не объясняя ничего и ни за что не извиняясь. Ни один из уцелевших граждан США не получил виры, не был признан пострадавшим.

Потом вспыхнула эпидемия плесени. Мексика и все еще не поверившая в чудо Канада перекрыли границы и принялись отстреливать каждого, кто пытался их перейти. Аляска объявила о своей независимости. Гавайи объявили о своей независимости.

Никто поначалу даже не пытался грабить руины городов. Во-первых, ничего особо ценного там уже не было. Во-вторых, эта земля была проклята, эта земля была пропитана смертью и ядом. Эта земля могла только убивать.

Кто-то потом предположил, что плесень вначале появилась там, в Северной Америке, и только потом, через чудом выбравшихся оттуда людей, попала в Европу, Азию, Африку…

Затем уже просочилась информация, что там, в Америке, Братья понесли потери. Говорили, что целый корабль, не самый большой, но тем не менее… Несколько стычек произошло и в Европе.

Электроника вышла из строя, калеча и убивая своих, но старое доброе стрелковое оружие… Говорили, что крупнокалиберный пулемет… Много чего говорили. Вроде бы под Новороссийском… И в Севастополе… Под Гамбургом и в Нигерии… Людям хотелось верить, что не просто так их растоптали, что они попытались, что нашлись те, кто прошел сквозь боль и ужас, кто смог доказать…

Это была ошибка, сказали потом, через год после Встречи. Братья не знали, что происходит с земной аппаратурой. Братья искренне сочувствуют, приносят свои извинения и хотят хоть как-то загладить свою вину. Случайность.

В районы, пораженные голодом, прибыли первые кормушки, на орбите появились спутники, повешенные Братьями специально для людей. Еще через год все – все – было восстановлено.

Об Америке не вспоминали.

ООН открыла новую штаб-квартиру в Брюсселе, неподалеку от Евротерритории.

По всему земному шару возникли двадцать три Территории. Гуще всего – пятнадцать – в Африке. Четыре в России, одна на Украине. Стало не принято как-то вспоминать Крым. Среди шутников некоторое время гуляла цитата из прогноза погоды, ставшая черной шуткой: «На всей Территории Крыма солнечная погода…»

Никто не считал погибших и умерших. Список из шестнадцати уничтоженных городов лишь время от времени всплывал из глубин возрожденной Сети. Все словно старались забыть. Лишь иногда… Некоторые… Думали… Если бы армия тогда смогла…

Теперь, получается, армия могла.

Гриф снял очки и потер лоб. Армия могла. Кто-то мог. И все так славно совпадало. Замечательно совпадало. Страшно совпадало.

Молчали журналисты. Молчал капитан Горенко.

– Вас можно поздравить, капитан, – сказал Гриф. – Ваша армия теперь может…

– Я капитан Управления Безопасности Международных вооруженных сил, и моя армия, насколько я знаю, такого не может. Не умеем мы такое производить. И, насколько я знаю, ни одни национальные вооруженные силы не умеют такого. Даже Территориальные войска прикрытия не могут. У них есть минимум братского добра. Сканеры, прицелы, связь. Несколько десятков единиц на каждый периметр. И вся такая аппаратура стоит на учете, помечена и отслеживается. И ни одна единица никуда не уходила. Вся техника с иммунитетом оставалась на своих местах. – Капитан невесело улыбнулся. – Радоваться нужно, гордиться человечеством, а что-то на смех не тянет.

– У солдат не было эмблем части, – сказал вдруг Касеев. – И знаков нацпринадлежности тоже. Погоны – и все. Я тогда внимания не обратил, а сейчас…

Странно, подумал Касеев, мы так привыкли называть всякого в камуфляже и с оружием военным, что даже и не пытаемся понять, кто именно перед нами. Если на нашей земле, с нашими знаками различия – значит, наш. Свой.

А если это и вправду наши? Смогли, создали, преодолели. Почему они ушли? Свидетели ведь все равно остались. И трясут свидетелей, выворачивают, могут прогнать через детекторы и эти полумифические штуки, которые сетевые партизаны называют молекулярными зондами. И что эти солдаты делают у нас?.. Или нет, не у нас, а возле Территории?

– Я вижу, вы начинаете понимать… – кивнул капитан, перегнулся через стойку и взял стакан и еще одну бутылку коньяку. – Какое-то подразделение сейчас может двигаться через Ничейную землю к Внутренней границе. Зачем? И тут, господин Гриф, ваше появление кажется почти перстом судьбы. Вам налить?

– Спасибо, обойдусь, – ответил Гриф, надевая очки.

Вот так вот. Думаешь одно, а на деле… Этого капитана груз с трех покойных «верблюдов» не интересует. Пока не интересует. Его интересует право свободного агента перемещаться по периметру Территории и право свободного прохода на любую Территорию.

– Мне нужно… – начал капитан и оборвал фразу. – Нам нужно выяснить, кто и куда движется. Понять, зачем почти сотня… минимум сотня человек появилась возле Внешней границы. И действовать нужно быстро. Предельно быстро. Когда мне сообщили, что именно свободный агент привез адаптантку…

– Машу Быстрову, – упрямо сказал Гриф.

– Машу Быстрову, – легко согласился капитан, – не в этом дело. Дело в том, что вы – свободный агент. И могли бы…

– Я никогда не стану работать…

– И не работали? – быстро спросил капитан. – Никогда ничего не делали для Совета?

Гриф кашлянул.

– В конце концов, – тихо сказал капитан, – это ваша работа. Основная, так сказать. Не все же вам возвращением краденого промышлять.

Гриф невесело усмехнулся.

– Вам нужно подумать? – спросил капитан.

– Естественно.

– А нам? – спросил Пфайфер. – Нам тоже подумать?

– А мы здесь при чем? – поднял голову Касеев. – При чем здесь лауреат и его верный оруженосец?

– Ты думаешь, нас просто так подключили к этому разговору? Наш уважаемый хозяин умеет быстро принимать решения и находить новые варианты. Вот увидишь, сейчас он скажет нам, что съемочная группа – идеальное прикрытие для работы свободного агента. – Пфайфер налил коньяк в стаканы, подвинул стакан Касееву. – Выпьет коньяку и скажет.

– Скажу, – кивнул капитан. – Считайте, уже сказал.

– Нет, – сказал Гриф.

Все посмотрели на него.

– Я не иду. И никому не советую. Сотня человек. О чем вы с ними будете говорить? Если даже и наткнетесь, то вас просто похоронят. У вас есть неуязвимый прибор связи? Вы сможете, найдя возле Территории этих ребят, кого-то вызвать? К тому же… – сказал Гриф, но замолчал.

– Что «к тому же»?

– Нет, ничего, вспомнил, что оставил дома включенный утюг. – Гриф встал со стула, потянулся. – Пойду я, пожалуй, отдохну. Где, вы говорите, можно снять угол для ночлега? Или попытаетесь и меня стукнуть? Тогда предупреждаю: я не согласен и постараюсь свое несогласие выразить скупой, но энергичной жестикуляцией.

Капитан протянул руку за стойку. Дверь открылась.

– Направо по коридору, третий этаж. Скажете – я разрешил. В общем, они со мной свяжутся.

Гриф подошел к двери.

– И все-таки подумайте, – попросил капитан.

Гриф засмеялся и вышел.

Пфайфер задумчиво посмотрел ему вслед. Словно что-то вспоминая.

– Мы тоже пойдем, – сказал Касеев. – Глаза режет, сил нет.

– Пойдем, Женя, – встал со стула и Генрих Францевич.

Капитан Горенко ничего не сказал. Капитан Горенко думал.

Когда вернулись бармен и Настя, Горенко налил себе еще коньяку и выпил.

А никто и не говорил, что будет легко, в конце концов. Не согласился свободный агент – придется связаться с каким-нибудь другим агентом. Их на этой Территории – десяток. Кроме Грифа.

Горенко, в общем, был хорошо информирован. Свободных агентов было десять. Еще три часа назад. Теперь, ко времени окончания разговора, их осталось четверо… трое. Один, Рысь, лицензия три нуля одиннадцать, как раз открыл дверцу своего автомобиля. Взрывом выбило стекла в домах в радиусе пятидесяти метров.

Заряд поставили, видимо, парни из Антибратского союза. Рысь накануне сдал властям их человека, пытавшегося переправить десяток автоматов Калашникова на Территорию.

На гибель Рыси, возможно, особо пристального внимания не обратили бы. Если бы не самоубийство три нуля третьего за три часа до этого пуля, пробившая грудь три нуля восьмого за час до этого, попытка ограбления с поножовщиной, закончившаяся смертью три нуля первого… И три несчастных случая, отправившие еще трех свободных агентов на больничные койки.

Горенко этого пока не знал.

Не знал он, что, продолжая бороться с тошнотой некто майор Ильин согласился взять на себя работу по поиску свободного агента Грифа, номер лицензии три нуля пять. Майор Ильин согласился не сразу. Майор Ильин не хотел соглашаться, но его собеседники были очень настойчивы и убедительны.

Они не взывали к гражданскому долгу майора, не предлагали ему заработать. Они предложили майору спасение. Просто и банально. Его спасение взамен на свободного агента Грифа.

Когда Старший сказал, что у него для майора есть нечто важное, майор недоверчиво усмехнулся.

Молекулярный зонд? Они снова причинят ему боль или заставят захлебнуться от восторга? И что? Убить его? Собственно, это был выход, но смысла в этом выходе не было.

С другой стороны, майор мог согласиться, но никто не мог бы его заставить это обещание сдержать. Как только он попал бы на Землю…

Он должен был захотеть найти Грифа. И он к концу разговора захотел.

Вначале ему показали запись его собственного разговора в откровенной комнате. Вчерашнего разговора.

Ильин вначале не поверил. Нет, это был он, голый и злой, сидевший в кресле перед зеркалом. Он отвечал на вопросы. Отвечал, отвечал… Он помнил, он отчетливо помнил, что его многократно прогнали через одни и те же вопросы. Но запись говорила совсем о другом.

Откинувшись в кресле, с закатившимися под лоб глазами, Ильин рассказывал… все и обо всех. О том, что оператор-два позволяет себе некорректные высказывания, что старший группы захвата Лешка Трошин берет с собой на задание самогон во фляге и спаивает сослуживцев, что сам он, майор Ильин, не хочет больше оставаться в Управлении…

Потом тело Ильина в кадре начало вдруг колотить крупной дрожью и голос, ненавистный бабий голос, стал медленно проговаривать, что он, майор Ильин, не может, не хочет уходить со службы, что именно в ней, в службе, смысл его жизни… И майор Ильин повторял за этой сукой, что да, что он не может без службы, что он готов… что он будет и дальше… что…

А потом женский голос произнес: «Хорошо, ведь хорошо же!» И Ильин захрипел, выкрикивая ругательства…

– А вот тут вам стало хорошо, – сказал Старший. – И беседа закончилась.

Он снова включил кадропроектор, и Ильин увидел себя за рулем «тойоты», Гостя, сидящего на соседнем сиденье.

– …Почему не ушел? – спросил Гость.

– Не знаю, – растерянно ответил Ильин.

Сенсор кадра был поставлен грамотно, все было великолепно видно: каждая морщинка на лице Ильина, движение зрачков, дрожание ресниц…

– Вот такие дела, – сказал Младший. – Мы могли бы вас просто перепрограммировать. Приблизительно так, как вас собирались обрабатывать перед отпуском. Вы ведь не первый раз получаете такой вот странный и нежданный отпуск?

– Третий раз, – ответил Ильин. – В прошлом году и в две тысячи пятнадцатом…

– И что вы делали в прошлые разы? – поинтересовался Старший. – Чистили деревеньки, жители которых напали по недомыслию на Братьев? В Африке?

Ильин промолчал. Хотел сказать и не мог.

– Все правильно. – Младший похлопал Ильина по руке. – Все верно. Вы не можете этого сказать. Вас попросили об этом никому не говорить. Но мы знаем. Нам сверху видно все…

– Вам должны были разрешить сегодня пройтись по магазинам, приобрести билет туда, куда вам хотелось, а потом, ночью… Ваш телевизор… У вас необыкновенно дорогой телевизор. Если все пересчитать на деньги, то вам пришлось бы лет пятнадцать трудиться, чтобы оплатить все хитрые устройства вашей обыкновенной плазмы. В том числе и молекулярный зонд. Ваш собственный. И не поселки, прятавшие убийц, вы чистили… Не обольщайтесь. На самом деле…

И Старший сказал, что на самом деле делал Ильин в прошлом году. И два года назад. И что должен был начать делать завтра.

Ильин застонал и скрипнул зубами.

Потом Старший объяснил, зачем им нужен свободный агент Гриф, которого сам Ильин называл Стервятником.

И Ильин согласился.

Может быть, он только хотел получить время для того, чтобы подумать. А может быть, его действительно убедило увиденное и услышанное в комнате с видом на Африку.

– Вы никогда не спали в невесомости? – спросил Старший.

– Нет, – ответил Ильин.

– И правильно, чего себя мучить, – сказал Младший, щелкнул в воздухе пальцами, и невесомость исчезла. Или появилась тяжесть – это как смотреть.

– Вас проводят, – сказал Старший. – В комнату с окошком на звезды. Некоторые поначалу не могут уснуть, глядя на Землю. А на звезды…

– Обыкновенное звездное небо, – добавил Младший. – Самое обыкновенное. И легкий морозец за окном.

Ильин вышел, дверь за ним автоматически закрылась.

– Некоторые утверждают, – сказал Старший, – что перевербовать сильного человека очень трудно.

– Именно, – засмеялся Младший. – А на самом деле…

– Честность – лучшая политика, – сказал Старший.

– И откровенность, – добавил Младший. – Мы успеем?

– А это нашим коллегам нужно спешить. А на нас время как раз работает. Пашет, истекает потом. Оно бы, возможно, хотело вывернуться, но нам-то это зачем? Пусть тянет лямку, как мы.

– Как мы, – эхом подхватил Младший.

Снизу, из Африки, единственная космическая станция Земли видна не была. Ее вообще ниоткуда не было видно, даже радары ее не замечали. Ее как бы и не было. Некоторые знали о ее существовании, но где именно в каждую конкретную минуту она находилась, не представлял себе никто, кроме, естественно, тех, кто на станции находился.

После того как кто-нибудь посещал станцию, она меняла орбиту и точку покоя. Часто она висела над Африкой, иногда – над Европой. Реже над другими материками. Там ничего интересного не происходило.

Разве что в Америке.

В Южной, например.

Или в Северной, но на самом юге континента.

В Мексике поначалу, летом две тысячи седьмого, люди молились и благодарили Бога, что демоны из космоса обрушились на их зажравшегося и погрязшего в гордыне северного соседа. Потом, примерно через год, благодарили за то, что не на них самих демоны обрушились. Парни, служившие на северной границе, возвращаясь со службы, рассказывали, что творится там. Рассказывали, что демоны все еще летают над темной землей, словно выискивая очередную жертву.

Потом стали доходить слухи из стран, выделивших Территории, и о сокровищах, которые через Территории в эти страны потекли. Как богатели европейцы и азиаты. Африканцы никак не могли договориться между собой, каждое племя пыталось урвать себе кусочек волшебства, а потому перманентная гражданская война всех против всех шла вот уже десять лет.

В этом смысле повезло Египту, который лишился почти всего побережья Красного моря и доходов от Суэцкого канала, но получил возможность единолично получать доходы с Красноморской Территории.

Турции повезло гораздо меньше. Потеряв свои черноморские курорты – никто ведь не станет плескаться в одном море с чужерыбами, – Турция попыталась получить свое с Крыма, но Россия и Украина совместными усилиями объяснили туркам, что делиться ни с кем не намерены. Даже друг с другом.

Украина расстреливала в воздухе все, что несанкционированно приближалось к Территории, Россия взяла на себя безопасность морских границ полуострова. Украина пыталась доить Территорию через перешеек, а Россия – через Керченский пролив.