Текст книги "Под кровью — грязь"

Автор книги: Александр Золотько

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

   Следователь прикинул на глаз возможную линию очереди и покачал головой. У него возникло впечатление, что стрелок пытался очередью вымести улицу, как метлой.

   После того, как в проходном дворе были обнаружены шинель и шапка рядового Агеева возле брошенного автомобиля, бывший солдат срочной службы стал подозреваемым номер один.

   Информацию о его розыске не передали по телевидению только потому, что побоялись ненароком связать нападение на клуб и убийство Борщагова.

   Управляющий клубом дополнить протокол не смог ничем, был отпущен следователем с миром, и ему пришлось давать объяснения уже в другом месте. Там его уже не именовали гражданином и вопросы ставили большей частью болезненные. Действительно, отчего это счетная машинка отказала именно этим утром? Уж не решил ли управляющий немного подзаработать?

   В конце концов, управляющему поверили, но в борьбе за свое доброе имя он приобрел несколько ушибов и трещину лучевой кости левой руки.

   Уже заполночь вся эта информация достигла Хозяина. Девятнадцатилетний пацан? Хозяин еще раз внимательно прочитал и копию протокола, и донесение своих людей. Семь трупов в карауле и четыре на улице.

   То, что Агеев сделал в карауле, Хозяина интересовало мало. А вот откуда солдатик получил информацию о деньгах, достал машину и где откопал подельщика – вот это было интересно и наводило на самые разные мысли.

   В результате рядовой Андрей Агеев стал объектом внимания Хозяина. Не исключено, что он больше никогда не всплывет на поверхность. Опять же, случайный патруль мог задержать Агеева уже этой ночью. Но в любом случае Хозяин хотел получить информацию непосредственно от солдата. Насколько случайно то, что все три убийства произошли в один день. Причастность дезертира к убийству Борщагова была более чем гипотетична. Шансов на это почти не было.

   Просто Хозяин стал Хозяином именно потому, что в его планах и намерениях не было места для неуверенного «почти». Он слишком хорошо понимал, что одно неправильное действие может повлечь за собой целую лавину ошибок.

   Резонанс. Амплитуды самых маленьких толчков могли совпасть и разнести вдребезги самое надежное сооружение. Попытки погасить эти толчки могли только усугубить катастрофу, Хозяин это понимал, поэтому ограничился небольшими мерами, почти незаметными.

   Почти.

   Разговоры

   – Вы знаете, я обдумал то, как эта бойня в карауле может лечь в общий рисунок.

   – Я же вам советовал не волноваться по этому поводу. Палач тщательно взвешивает свои действия.

   – Еще как! Настолько тщательно, что я не понимаю, как он до сих пор не понял, что его ждет в финале.

   – Вы думаете, не понял?

   – Не знаю.

   – Все он прекрасно понял. Абсолютно все. Причем, я думаю, еще летом.

   – Вот это меня и настораживает. Он продолжает действовать, как ни в чем не бывало, точно и эффективно.

   – А он иначе не может. Вы перечитайте его личное дело, заключение психолога и рапорта его предыдущего наблюдателя.

   – Перечитываю регулярно, понимаю, что все это так, но, тем не менее, до сих пор не могу этого принять. Слишком это не по-человечески.

   – А он и не человек. Люди на такой работе вырабатывают свой ресурс слишком быстро. Он Палач.

   – Палач. Я с вами полностью согласен, но все время ловлю себя на том, что ожидаю чего-то такого…

   – А вот для этого у нас и есть наблюдатель. Это его функция – обнаруживать неожиданности в зародыше. Гаврилин уже дела принял, так что…

   – Полностью он их примет только завтра. Пока он переваривает свалившиеся ему на голову счастье и богатство.

   – Я ему почти завидую. Столько нового, неожиданного, интересного.

   – Вот уж кому не позавидуешь.

   – Да. Согласен. Но он же у вас везунчик.

   – В такой ситуации нужно что-то большее, чем везение.

   – Во всяком случае, у него есть шанс. И достаточно большой. Я тоже не хочу отправлять его на верную смерть. Он мне чем-то симпатичен.

   – Артем Олегович…

   – Артему Олеговичу Гаврилин не понравился. Это сквозит и в отчете, и в записи разговора.

   – А ведь именно от Артема Олеговича будет во многом зависеть судьба…

   – А в поддавки с Гаврилиным никто играть не собирается. Как с ним не играли в поддавки на Юге в июле, как с ним не будут играть в поддавки и в дальнейшем. На следующем этапе.

   – Для него следующего этапа просто может не быть.

   – А нам не нужны неудачники. Пусть барахтается, пусть работает, пусть дерется. Если хочет выжить.

   – Артем Олегович сделает все возможное…

   – Артем Олегович сделает все возможное, чтобы осуществить операцию. Если для этого понадобится уничтожить наблюдателя…

   – Мы с вами оба знаем, что для этого понадобится уничтожить наблюдателя. И не только его.

   – Это проблема наблюдателя. Ему никто не позволит помешать акции, но если он сумеет соединить несоединимое – я никоим образом не стану ему в этом препятствовать.

   – Артем Олегович об этом знает?

   – Зачем? Игра должна идти по правилам.

   – Это уже не игра, а гладиаторский бой. И шансы не равны.

   – Но они есть у обоих. Вы не можете со мной не согласиться. И я понял, почему вы так симпатизируете Гаврилину.

   – Я ему не симпатизирую.

   – Извините, я не так выразился. Мы с вами слишком давно этим занимаемся, чтобы симпатизировать кому-либо. Вам интересен этот Гаврилин потому, что он очень на вас похож. Эмоции, интуиция, попытки почувствовать, а не просчитать.

   – Это основные требования к наблюдателю, за них он и был отобран из общего списка.

   – Вами отобран, заметьте.

   – Мной.

   – А мы ведь с вами стареем. Начинаем вести беспредметные разговоры. Пора нам подыскивать замену.

   – Пора. Только молодежь у нас не доживает до старости или хотя бы до зрелости.

   – Не утрируйте.

   – Извините, меня замучили предчувствия. Наверное, действительно старею. Становлюсь мнительным.

   – Извиняю. Заодно извиняю и за то, что вы сейчас не слишком искренни.

   – Таковы правила игры. Мы слишком часто устраиваем экзамены – постоянно поднимаем планку. Сегодня полигон у нас проходят Гаврилин и Артем Олегович. А завтра? Чем моя кандидатура хуже других.

   – Вы с годами становитесь не мнительнее, а циничнее. А значит, мудрее. И вас будет просто невозможно незаметно запустить на полигон, как вы выразились, незаметно.

   – Именно это я имел в виду.

   – Значит, мы с вами друг друга великолепно поняли.

   – Более чем.

   – Тогда – до завтра!

   – Спокойной ночи.

   Глава 6

   Палач

   Зимы не было. Что бы там ни говорили календари – после тридцатого ноября декабрь не пришел. Смерть настигла его среди луж и слякоти где-то далеко на подходах к городу.

   Все произошло без свидетелей, но Палач ясно представлял себе, как ноябрь под прикрытием туч подстерег наследника, вцепился влажными пальцами в его горло и давил до тех пор, пока не хрустнули сломанные позвонки.

   А потом убийца вырыл могилу в раскисшей земле. Он торопился и оглядывался через плечо, ожидая появления нового противника.

   Мутные капли стекают по его лицу, а он вслушивается, вслушивается, вслушивается… Он ждет следующего.

   Люди уже с ненавистью смотрят на свинцовое небо, на тучи, постоянно беременные дождем, и на жухлую щетину гниющей травы. Люди ненавидят ноябрь, вся вина которого только в том, что он просто не хочет умирать.

   Но ноябрь не сдастся. Он взбунтовался, стонет пронизывающими сквозняками, вздрагивает внезапными порывами ветра, пытается удержать время, не пропустить его…

   Он будет драться до конца, хотя ему-то слишком хорошо известно, что борьба эта обречена, что так или иначе, но смертельная изморозь затянет ледком глаза и ему, последнему из осенних месяцев.

   Поначалу снег, упав на загнившие раны луж, почернеет от гноя, разлезется, а потом слой за слоем запеленает труп ноября, как мумию бинтами…

   И людям не понять, почему все так происходит: они слишком заняты украшением могилы декабря венками из новогодних елок. Никто из них этого не понимает и не сможет понять.

   Никто, кроме Палача. Они сообщники. Чтобы там ни говорили синоптики, как бы ни пытались втолковать людям что-то о воздушных массах и атмосферном давлении, Палач знает, что это по его просьбе ведет неравную борьбу ноябрь.

   Палач решил, что раз уж суждено ему умереть, то пусть произойдет это осенью. До мороза и снегопадов.

   И ноябрь восстал. Он знает, что Палач не так много просил у жизни, что жизнь, мстительная сука, сделает все, чтобы обмануть. Но последняя воля приговоренного должна быть выполнена.

   Они вдвоем против всего мира. Мира людей, мира пронизывающего холода и страха. Они вдвоем: ноябрь и Палач. Ноябрь стал соучастником Палача, превращая судорожно бьющимися тенями каждый вечер в конец света.

   Улицы словно вымирают вечерами, люди забиваются в норы. И прячутся они не только от сырости и слякоти. Они боятся. Весь город боится. Словно набросили ему на голову мокрый мешок. Сбили с ног. А он лежит и вздрагивает. И, ожидая следующего удара, пытается предугадать, с какой стороны он обрушится, но каждый раз ошибается. Точные выверенные удары. Внезапные и от того еще более болезненные. В нервные узлы и в жизненно важные органы.

   Палач и ноябрь. Ноябрь и Палач. Два смертника, решившие доказать всем… Что? Что они могут доказать? Кому и зачем? Глупо. Глупо и бессмысленно.

   Бессмысленно и безнадежно. С отвращением к самим себе, с ненавистью к противоестественности всего происходящего, с отчаянием приговоренных. Драться.

   Изо всех сил, не обращая внимания на боль и кровь. Захлебываясь яростью и сомнениями. Чтобы это запомнили. Чтобы поняли. Чтобы…

   Доказать хотя бы себе самому, что жизнь прожита не напрасно, что он поступал правильно, что так и нужно было поступать, что не напрасно отправил он на смерть тех, кого любил, и не напрасно убивал тех, кого ненавидел.

   Конец ноября и вот уже почти весь декабрь Палач, продолжая руководить группой и подталкивая операцию к завершению, мучительно вслушивался в свои сомнения, пытался рассмотреть в сумерках своего сознания что-то, что беспокоило его все это время, что жгло и раздирало его душу. Или то, что от нее осталось.

   Он ненавидит людей? Да. Но эта ненависть уже давно стала частью его жизни, и он привык к ней. Отвращение к группе, которую сам же и создал? Да, и это тоже. Желания, сомнения, страхи? Да, да, да.

   Но что-то еще. Что-то появившееся совсем недавно. Это мучило Палача. Оно не было похоже на ожидание смерти и не имело привкуса предсмертной тоски. Оно ускользало, просачивалось между пальцами, оставляя горький запах неопределенности. Понять. Заставить себя разгадать эту загадку, отбросить ее и сделать это до финала, до того, как…

   Слишком мало осталось у него времени. Уже можно считать не днями, а часами оставшуюся ему жизнь. Часами.

   Но он разберется в себе. Он всегда находил ответы на вопросы. Найдет и в этот раз. Найдет. Смерть – это такая штука, к которой нужно подходить без долгов и сомнений. Ничего нельзя будет оставить на потом.

   Он справится. Они справятся оба, Палач и ноябрь.

   Палач отрешенно смотрел на светящиеся окна домов. Даже скопление людей не вызывало в нем прежних чувств – отвращения и брезгливости. Он смог заставить себя стать почти человеком. Он почти смирился со своей ролью и с тем, что даже группа воспринимает его, как подобного себе. Себе.

   Улыбка у Палача получилась почти скорбной. Он удостоился их уважения! Как плевок в лицо. Его уважает Жук, Бес подобострастно заглядывает в глаза. Какой успех! Они даже стараются заслужить его одобрение.

   Еще жестче, еще больше крови, еще больше грязи. Они с гордостью рассказывают ему об этом. Как хрипел вор в законе с петлей из собственных подтяжек на шее, как ползал на коленях продажный чиновник, и как тоскливо выл пес, над мертвым хозяином.

   Естественно, его потрясало вовсе не то, что они убивали. Для него самого это не составляло труда и не мучило потом бессонницей. Он сам посылал их убивать, сам указывал жертвы и разрабатывал операции.

   Палач не мог понять, почему они так относятся к убийствам, почему им доставлял удовольствие сам процесс убийства. Естественно, он не задавал им этих вопросов. Ему даже удалось сохранить спокойное выражение лица, когда Блондин со смаком рассказывал, как насиловал двенадцатилетнюю девчонку на глазах у ее отца. Отец был преступником, его имя было в списке, и Палач сам приказал убить его, но…

   Вытерпит. Все вытерпит. У него есть цель.

   Палач взглянул на часы. Они уже должны занять свои позиции. За полтора месяца бесконечных убийств они даже приобрели опыт, действуют без его контроля.

   Агеев вжился в свою роль и даже не спрашивает, что будет с ним дальше, сколько все это будет продолжаться. Агеев уже обходится без шпаргалок, когда нужно в очередной раз связаться с кем-нибудь по телефону и сообщить, что ему было угодно нанести очередной удар.

   И даже слава убийцы нравилась ему. Временами Палачу казалось, что Агеев искренне верит в то, что говорит, что он искренне убежден, что сам, без принуждения, начал эту бойню.

   Это хорошо, это позволит Палачу в последнем акте почти до самого финала оставаться зрителем. Еще немного и группа сможет спокойно обходиться без него. Смогла бы.

   Палач еще раз посмотрел на часы. Все, пора. Блондин, Стрелок, Наташка, Бес, Жук и Агеев через несколько минут начнут. Они думают, что это очередной этап. Палач знает – последний.

   Суета

   Наташка защелкнула косметичку и встала. Бар был слишком тесным и слишком прокуренным, кофе подгорелым, а музыка старой. К кофе Наташка не брала ничего, кроме пачки сигарет, пирожные и бутерброды на стойке бара особого аппетита не вызывали.

   Как не вызывали особой симпатии и пятеро жлобов за соседним столиком. Козлы. Ведут себя, как дома, орут, лапают официантку и тычут бычками в вазу с искусственными цветами. В принципе Наташке было все равно с кем трахаться, но с этими дебилами она бы легла в постель в последнюю очередь. Или вообще не легла бы.

   Наташка еще раз взглянула в сторону соседнего столика. Точно, не легла бы. Лучше уж… Да кто угодно… Тем более что через несколько минут этот вопрос вообще станет чисто теоретическим.

   Одно в этих придурках хорошо – живут как поезда, точно по расписанию. В баре этом появляются ровно в шесть часов вечера. Почти минута в минуту. И сидят до восьми вечера.

   Наташка не спеша прошла к выходу. Из-за этой дебильной пятерки посетителей в баре, и так не особо посещаемом, в это время вообще не бывало.

   Наконец-то, один из кретинов соизволил уделить ей оценивающий взгляд. И тут же снова отвернулся. Они заняты. По долетавшим до ее столика репликам за полчаса Наташка смогла представить себе круг проблем пятерки – забить стрелку, наехать на лоха, включить счетчик. Скука. Наташку это уже не могло привлечь. И нельзя было поразить крутым прикидом и накачанными мышцами.

   Она видела, как самые крутые прикиды пропитываются кровью, а мышцы превращаются в фарш. Видела и сама это делала.

   Минутная стрелка на часах возле выхода прыгнула. Андрей может психануть. Наташка вспомнила свою первую встречу с Агеевым и в очередной раз поразилась, как он изменился. Совсем крутой. Ведет себя как начальник.

   Его дело. Она свое все равно возьмет. Никуда ты, милый, не денешься. Никуда.

   Наташка спокойно поднялась по лестнице, толкнула железную дверь. В лицо пахнуло сыростью. Зима в этом году совсем ни в дугу.

   Машина стояла чуть в стороне, Наташка огляделась по сторонам и, осторожно переступая через лужи, двинулась к ней.

   – Что там? – спросил Агеев, открыв дверцу.

   – На месте. Все. Кроме них – только бармен и официантка.

   – Хорошо, – сказал Агеев, – я пошел, а ты тут посмотри за дорогой и машиной.

   – Ладненько, Андрюша, – сказала Наташка, ей вдруг захотелось пойти вместе с ним, но просить она не стала – все равно откажет. – Я тебя подожду.

   Агеев вышел из машины, поправил на себе плащ, взял с сидения пакет и захлопнул дверцу.

   – Ты в машину не садись, подожди в стороне, – сказал, не глядя на Наташку.

   – Сама знаю.

   – Я пошел.

   – Ни пуха!..

   Агеев не ответил и быстрыми шагами пошел к бару. У входа остановился, замешкался на секунду, оглядываясь по сторонам. Было уже темно, и Наташка быстро потеряла его силуэт из виду. Заскрипела дверь бара. Тяжело стукнула, закрываясь.

   Началось, подумала Наташка и чуть не зевнула. За последние полтора месяца все это успело надоесть. Они убивали и убивали. Нескольких сразу и по одному. Женщин и мужиков. Деловых и понтующихся. Всяких.

   Только Наташке эти убийства не приносили ни удовольствия, ни облегчения. Пулей из автомата или пистолета – это все детский сад, полная лажа. Убивать Наташка хотела так, чтобы чувствовать каждое движение жертвы, слышать каждый ее стон, каждое дыхание, до самого последнего.

   Только дважды Наташке повезло. Только дважды за декабрь Наташке повезло. Вот это было здорово. Даже от одного воспоминания об этом у Наташки закружилась голова, и тепло разлилось по всему телу, несмотря на моросящую с неба гадость.

   Наташка прислонилась спиной к дереву и закрыла глаза. Дрожь пробежала по ее телу, от век до кончиков пальцев.

   …И привкус крови на языке.

   …И податливая плоть под руками.

   …И затихающие удары сердца.

   …Слепящая вспышка наслаждения.

   …И Наташка с трудом открыла глаза. Перевела дыхание. Она потеряла счет времени. Черт. Темная улица, проносящиеся мимо желтые фары машин. Вывеска над входом в бар. «Самшит».

   Наташка огляделась вокруг. Нормально. Если никто не прошел в бар, пока она стояла с закрытыми глазами.

   Да нет, фигня. На сколько там она отключилась? На секунду-две. Не больше. Или больше? И что там в баре?

   Чего это Андрей так возится? Там всех дел-то – перестрелять уродов и выйти. Как бы он снова не затеял выступление перед свидетелями.

   Наташка сплюнула. Как они тогда обработали ту журналистку! Пришла брать интервью? Ну, так бери. Согласилась приехать в гости к Солдату – получи удовольствие по полной программе.

   Андрюха тогда неплохо по телеку смотрелся. Журналистка таки репортаж сделала. Правда, последний кусочек не показали. Жаль.

   Наташка вспомнила, как деловое выражение сползло с лица этой красотки, когда она поняла, что разговорами все не закончится. Ее оператор чуть из штанов не выскочил, когда в спину ему ткнулся Наташкин пистолет. Камеру чуть не выронил, мудила. А потом ничего, успокоился. И снимал все остальное вдумчиво, не отрываясь.

   Пришла брать интервью? Ну, так бери. Бери – бери, доля бабья такая. Чего уставилась? Хрена живого не видела?

   Наташка еле сдержалась от смеха, когда поняла, что эта фифочка с телеэкрана сейчас станет на колени и перед собственной видеокамерой возьмет в рот… Класс!

   Аж оператор вспотел. Наташка стояла рядом с ним и видела, как капельки пота выступили на его лице. Даже ее это завело. Это Андрей здорово придумал.

   Когда кончил – наклонился над ней и тихо так сказал: «И врать обо мне не нужно. Это вредно для здоровья. Сама запомни и коллегам своим передай».

   Наверное, передала. Как газеты о них пишут! Приятно почитать.

   Наташка прошла мимо входа в бар. Да что же он там, в самом деле? Беседует с ними? Тут же в любой момент могут появиться люди. Не тяни, козел, не тяни!

   Наблюдатель

   Белый шар со стуком ударился в пирамиду, и она раскатилась. Черный шар лишь покачнулся. Великолепно. Вывалившись из общей сутолоки, красный шар, не торопясь, отковылял в правый дальний угол и, секунду поколебавшись, упал в лузу.

   Значит, будем играть цветными шарами, подумал Гаврилин. Как здорово играть цветными шарами, а не какими-нибудь рябыми. Хотя, когда играешь сам с собой, особого значения это не имеет. Белым по цветному, белым по рябому. По цветному – по рябому. И уж потом, когда совсем уж не по чем будет лупить белым шаром, тогда уж нужно будет врезать по черному.

   Это называется пул. Хотя некоторые называют его карамболь. Гаврилин так и не смог понять, кто из них прав, а потому просто именовал про себя игру бильярдом.

   Хитрые американцы, придумавшие игру, или англичане, или кто там еще, были людьми трезвыми и прагматичными. Это в обычном бильярде, русском, можно было бить любым шаром по любому и вгонять «свояков» сколько угодно.

   Вечная тяга к анархии и разгулу, воплощенная в кие и костяных шарах на зеленом сукне. Бей кого хочешь и чем хочешь. Кто больше забил, тот и победил. И шары большие, и размер их всего лишь чуть-чуть меньше лузы, так что вбивать шары нужно энергично и сильно. Чуть рука дрогнула – все.

   Вот в пуле – совсем другое дело. Ярчайший пример демократии. Играют разные игроки, но бьют только по одному шару, по белому. А уж белый, получив кием в задницу, сносит цветных и рябых бедняг, загоняет их в лузы, а они только принимают удары, или, в крайнем случае, могут рикошетом въехать в своего собрата.

   Гаврилина восхитила глубина философской мысли, заложенная в пул. Оба игрока, или все четверо, если взбрело им в голову играть парами, азартно и сосредоточено бьют по шарам всех цветов и при этом точно знают, что делают это ради того, чтобы получить почетное право забить черный шар, да еще и в строго определенную лузу.

   И боже тебя упаси закатить его раньше времени или не туда. Все, проиграл, стратил, совсем дурак.

   Вот тебе и мысль о равноправии. Нет, у разноцветных шаров есть шанс выжить, но только при условии, что тот, кто играет рябыми, угробит своих быстро и точно загонит черный шар.

   Белым по черному. Борьба добра и зла.

   Гаврилин прицелился и, плавно двинув кием, легко послал белый шар к синему. Щелк. Синий дернулся в сторону и чисто вошел в боковую лузу.

   И так будет с каждым. И нечего так смотреть на игрока, господа шары. Особенно ты, зеленый. Ну-ка, белым по зеленому, но только сильно. От борта в левый ближний. Гаврилин прикинул траекторию. Нормально, не мажется. Нигде не мажется.

   Так что вы там мне хотели сказать, товарищ зеленый? Вам не нравятся наши методы? Хрясь! Стук! И зеленый шар загремел в гулких внутренностях стола. Вот такая вот она жизнь.

   Гаврилин задумчиво обошел стол, прикидывая, как лучше играть дальше. Очень продуктивное занятие – прикидывать, как нужно играть дальше. Интересно, а что думает белый шар об игре и стратегических наметках игрока? Если отбросить нецензурщину?

   Всем сердцем поддерживает и одобряет?

   Да кто его спрашивает? Бац. На этот раз свое схлопотал лиловый. А белый с чувством выполненного долга откатился почти на исходную позицию.

   – Привет, Саша, – Гаврилин узнал голос Алика и, не оборачиваясь, определил, что тот уже успел согреться.

   – Привет. Как жизнь? – кий можно отложить, потому что Алик всегда здоровается с приятными ему людьми за руку и обязательно уделяет от пяти до десяти минут разговорам на околовсяческие темы.

   Полное имя его, кстати, Альфред, но все его именуют Аликом, иногда намекая на его страстную любовь к выпивке.

   – Жизнь зашибись. Если бы не эти долбозвери…

   – Долбодятлы?

   – Долбозвери. Дятел, тот долбит, а звери задалбывают.

   – Тебя, пожалуй, задолбаешь.

   – Шура, я вас умоляю, не надо меня утешать. Я и сам кого угодно утешу. Ты сегодня как обычно играешь сам с собой?

   – С тобой я в любом случае играть не буду.

   – Боишься?

   – Кому приятно корчить из себя идиота? Результат известен заранее. Я лучше сам с собой – и дешевле, и всегда выигрываю.

   Алик скептически оглядел Гаврилина, потом обстановку на столе. Прищурился, прикидывая что-то.

   – Голубого не трогай, все равно не получится.

   – Это почему не получится? – Гаврилин как раз прикидывал, как приложиться по голубому шару, и все выглядело очень неплохо.

   – Тут нужно сыграть тонко, а у тебя, извини, все дергается, когда ты кием двигаешь. Я ж тебе говорил, тут как в постели с дамой. Мало иметь твердый и длинный. Им еще пользоваться надо уметь. Двигаться он должен аккуратно, энергично и прямолинейно. И в каждом случае – строго определенно. И в любой позе. А иначе – это просто стоять и в сухую рукой гонять по кию.

   Гаврилин еще раз посмотрел на голубой шар. Ну, пройдет же, даже и ежу понятно, что пройдет. Позаливали тут некоторые глаза, вот им и мажется. Откуда не глянь – все нормально и чисто.

   – Все будет нормально.

   – Вот-вот, – подхватил Алик, – вот так и моя третья жена говорила перед разводом. Без тебя, говорит, все будет нормально. И где она сейчас?

   – И где она сейчас?

   – А она сейчас снова замужем и снова хочет развода. Но не будем о грустном. Ты играй, а я пройдусь. Тут есть на что посмотреть.

   – Алик, если тебе не в лом, скажи Маше, пусть принесет мне кофе.

   – Скорее сладкий, чем крепкий, – процитировал Алик Гаврилина и ушел в сторону бара.

   Уникальный мужик. Приятно глазу. Пил бы меньше – цены б ему не было. Ему и сейчас цены нет. Тот, кто поставил его управляющим бильярдной, не ошибся. Гаврилин, явившись сюда в конце ноября, так бы и ушел, если бы не попался на глаза Альфреду. Тот, заметив новичка, потратил два часа своего времени на разъяснение тупому посетителю основных правил.

   Заодно предоставил ему великолепное оправдание постоянных посещений Центра досуга.

   В Центр Гаврилин ходил, как на работу. Он уже успел выучить количество ступенек на лестничных пролетах, пересчитать окна и двери и выучить лица постоянных клиентов и работников.

   Его тоже запомнили, при встрече здоровались и даже позволяли небольшие вольности, типа заказа кофе в баре через управляющего бильярдной.

   Что там у нас с голубым? Все нормально.

   Гаврилин на всякий случай потер мелом набойку на кие и промежуток между большим и указательным пальцами левой руки. Наклонился, плавно отвел кий.

   Аккуратно, энергично и прямолинейно. Аккуратно. Энергично. Прямо… Хрен там, прямолинейно. Кий рыскнул и ударил в белый шар по касательной. Тот лишь краешком зацепил шар голубой и стукнул в черный. Только не это. Гаврилин замер, глядя на то, как черный шар медленно катится к лузе. Нет. Стой. Стой. Слава Богу.

   Гаврилин выдохнул и оглянулся, не видел ли все это Алик. Вот ведь шаман проклятый.

   Теперь будем играть по рябым. Когда играешь сам с собой, всегда выигрываешь. Это большой плюс. Гаврилин прикинул, по которому из шаров стоит стукнуть первым. Но есть и минус.

   Когда играешь сам с собой еще и всегда проигрываешь. Гаврилин покачал головой. Еще чего доброго философом сделаюсь. А это нам ни к чему. Совсем ни к чему.

   Нам нужно трезво смотреть на вещи, правильно оценивать ситуацию и не забивать голову фантазиями. Это цитата. Это бессмертный и мудрый Артем Олегович так разъяснял молодому зарвавшемуся наблюдателю его функциональные обязанности.

   Гаврилин ударил кием, с самого начала зная, что промажет. Со злостью нужно бороться, а не играть с ней в пул.

   Трезво смотреть на вещи. Ясное дело. Трезво. Это потом уже хочется пойти и напиться. Гаврилин дважды сподобился лично наблюдать за работой группы Палача.

   Потом ему этот микроавтобус целую ночь снился. Разлетающиеся в брызги стекла, отверстия от пуль цепочкой пробегают по металлу, потом пули проходят по салону, справа налево и слева направо. Гаврилин видел, как вместе с брызгами стекла летели брызги крови, как люди метались по салону, как кто-то смог открыть дверцу и вывалился из машины.

   Потом из темноты вынырнул Жук и сунул в разбитое окно гранату. Было слышно, как кто-то кричит в микроавтобусе, потом рванула граната, потом загудело пламя, потом рвануло еще раз. Теперь уже бензобак.

   – Кофе, – официантка остановилась возле стола, и Гаврилин вздрогнул. – Куда поставить?

   – Тут, на край стола.

   – Алик сказал, чтобы ты не бил по голубому.

   – Большое спасибо.

   Маша поставила чашку и с улыбкой посмотрела на Гаврилина:

   – Ты что-то нервный какой-то.

   – Психованный.

   – Нервный. У тебя очень хорошая улыбка. Честно. Ты даже девочкам нравишься.

   – И мальчикам.

   – Нет, я серьезно. У меня только что две подружки тобой интересовались.

   – И спрашивали, сколько у меня может быть бабок, – ответил Гаврилин саркастически и тут же отругал себя. Уж кто-кто, а Маша в его неприятностях совсем не виновата, – ты меня прости, я сегодня не в очень хорошем настроении.

   – Я понимаю, – кивнула Маша, – у меня такое тоже бывает. А девочки про деньги не спрашивали. Ты же сам знаешь, что профессионалок сюда не пускают. Трахаться за бабки – на третий этаж.

   Это да. Это точно. Знакомясь с планировкой Центра и его режимом, Гаврилин поднимался и на третий этаж. Единственно возможным способом. И там он еще раз убедился, что любить за деньги можно только деньги. И что голая техника остается просто техникой, даже в голом виде.

   – Сейчас заплачу за кофе, – опомнился Гаврилин, увидев, что Маша все еще стоит возле него.

   – Потом, когда будешь уходить. Так что девочкам сказать?

   – Это они тебя послали?

   – Когда ты поумнеешь? Это я с ними поговорила. Не могу спокойно смотреть, как ты каждый божий вечер сам с собой в бильярд играешь.

   – Ну, спасибо.

   – Никто тебе их не навязывает. Поболтаешь, научишь играть, шлепнешь по попкам – что им, много для счастья нужно?

   – Маша, – строго сказал Гаврилин, – ты о ком беспокоишься, обо мне или о девочках?

   – Думай сам, а я скажу, что ты их приглашаешь к столу. И принесу им по бокалу кампари. За твой счет.

   – Так бы и сказала, что нужно делать план, – крикнул ей вдогонку Гаврилин.

   Что он, в самом деле? Совсем озверел. Чем меньше он будет вспоминать о делах славного воинства Палача, тем будет лучше. В первую очередь ему самому.

   И не исключено, что пара девчонок позволит ему не думать о том, что сейчас делают его подопечные. Он даже сможет, наконец, перестать представлять себе, как этот Центр досуга будет выглядеть в Рождественскую ночь после нападения группы Палача.

   Кровь

   Трупов в темноте видно не было, но Стрелок чувствовал их запах, запах давно не мытого тела, грязного тряпья и приторный запах крови.

   Кто мог знать, что этим вечером пара бомжей заявится ночевать на этот самый чердак. Не было их здесь накануне, их здесь вообще в течение недели не было.

   Стрелок и Блондин их бы и не заметили, если бы не вонь, исходившая от бомжей. Мужик и баба. Вернее, то, что осталось в этих отбросах от мужика и бабы. Слава Богу, что Блондин справился со всем этим сам.

   Стрелок не успел даже дернуться, когда Блондин метнулся в угол чердака, и через секунду оттуда раздался надсадный хрип. Потом вскрик, и к Стрелку из темноты метнулось что-то, ударило в грудь, обдало смрадом. Повинуясь инстинкту и брезгливости, Стрелок ударил ногой, словно отбрасывая от себя мусор.