Текст книги "Мне нравится все то, что принадлежит другим (СИ)"

Автор книги: Александр Войнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

– Ставим по полсотни на правый, – толкнул ловкий сосед Левшу под локоть. – Верное дело. У меня больше нету.

– Сам ставь. Тебе нужней. Ты больше горя видел. Дуракив нема, – Левша выбрался из толпы, достал из бокового кармана деньги, завернутые в носовой платок, купил у лоточницы пирог с ливером и стал медленно жевать. Рядом, покуривая «Беломор», остановился интеллигентный молодой человек с чуть раскосыми смеющимися глазами. Докурив папиросу, «интеллигент» щелчком отправил окурок в урну, откашлялся и плюнул так неудачно, что большая часть слюны попала Левше на правую сторону груди. От возмущения у него перехватило дыхание. Ему нанесена обида, и по законам уличной чести обидчик сейчас дорого заплатит за свою оплошность. Незнакомец был года на три старше Левши, но это ничего не меняло. Он побывал во множестве уличных стычек, которые как минимум сводились к боевой ничьей.

– Ну, косоглазый, счас посмотрим, чья кровь краснее будет, – процедил сквозь зубы Левша и нырнул в карман за свинцовым кастетом. Интеллигент, опережая события, поминутно извиняясь, принялся левой рукой стирать слюну, а правой придерживать борт телогрейки Левши. Делал он это так энергично и искренне, что успел случайно расстегнуть верхнюю пуговицу. Исправив следы своей неаккуратности, «раскосый» еще раз извинился и скрылся в толпе.

Когда Левша хотел расплатиться за заказанные медикаменты, денег во внутреннем кармане не оказалось.

Никанор отнесся к потере хладнокровно.

– На то и щука в озере, что б карась не дремал.

К рождеству Никанор окреп, на щеках появился румянец, он стал вставать с постели и, одетый в холщевое белье и валенки на босу ногу, ходил из угла в угол. Спиртное днем уже не употреблял и только к вечеру выливал в алюминиевую миску «четвертушку» самогона, крошил туда полбуханки ржаного хлеба и медленно, с расстановкой, черпал деревянной ложкой. Одной закваски ему хватало на целый вечер.

– Нельзя бросать резко. – Объяснял он наблюдавшему за ним Левше. – Становая жила может не выдержать.

Что он подразумевал под «становой жилой» до сих пор остается тайной.

После десятой ложки Никанор достал из под кровати трофейный патефон, поменял иголку, покрутил ручку и, сдув с пластинки невидимую пылинку, поставил Русланову.

– А ей горя пришлось хлебнуть не мало. Хорошо, вовремя спохватились. Такой талант могли загубить.

Дослушав песню, перевернул пластинку, зачерпнул со дна миски, не пережевывая, проглотил и остро прицелился взглядом Левше в переносицу.

– Ты, брат, за тот казус с калошей строго не суди и зла на меня не держи. Будем считать, что я у тебя в долгу. Расквитаюсь. Не последний день живем.

Никанор прокрутил почти весь свой патефонный репертуар и за время концерта полностью опустошил миску. Последней поставил пластинку с песней Свиридова о карманных ворах. Пластинка была старая, заезженная и из всей песни Левша разобрал только три слова из окончания припева:

– Веселые карманные воры... – с русской удалью весело выводил Лемешев.

Никанор знал слова на память, тихо и неразборчиво подпевал знаменитому тенору, притопывая в такт валенком. Левше стало казаться, что радостней, чем у карманника, нет на свете профессии. Не то, что какой-то токарь из ФЗУ.

Дослушав Лемешева, Никанор спрятал патефон и с тоской глянул в пустую миску.

– Ставь, наверное, чайник. Будем чаевничать. К ночи это самое дело. И глянь там, в кульке: Быкголова халвы да сухарей принес. Из передачи, небось, поцупил. Изъял, так сказать, как вещественное доказательство. А может, из ларька тюремного позаимствовал. С него станется.

Левша подбросил на тлеющие угли два березовых полена и поставил на плиту чайник. В кульке, кроме халвы и сухарей, оказалось несколько кусков сахара-рафинада. Были они неправильной формы, в несколько раз крупнее пачкового, гораздо слаже и отливали синевой. Катсецкий принялся колоть твердый, как камень, рафинад.

– Бог дал день и Бог дал пищу. О завтрашнем дне не думай. – Перекрестился Никанор, размачивая сухарь в кружке с чаем. – А ты знаешь, среди урок щипачи самые фартовые. Такие чистоделы встречаются – на ходу подметки рвут. Тут техника нужна, квалификация. Это тебе не гопстопники или штопорилы – залил глаза, достал наган и давай из людей душу вынимать. Настоящий карманный вор – мастер своего дела. И как всякий профессионал достоин уважения. Попадаются среди них и «законники», а есть и нечистые на руку. Ссученные. Вот, к примеру, в нашем Городе сразу после войны банда Лезаря промышляла. Было их более десятка. Все, как один, рослые, упитанные. И в форме офицерской. Только без погон. До пятьдесят третьего продержались. А за счет чего?

Никанор поднял палец вверх в форме вопросительного знака и продолжил.

– С уголовкой снюхались. Город наш хлебный. Базары, толкучка вещевая, народу приезжего тьма. Ну и залетных щипачей пруд пруди. А Лезарь с дружками их под уголовку и подводил. В доверие втирался и сдавал с потрохами. «Конторе» давал «наколку», когда и на каком маршруте залетные «работать» будут. А ему с «пристяжными» – зеленый свет. После бериевской амнистии настоящих урок в Город понаехало, во главе с законником Васькой Психом, На сходке всю банду Лезаря и порешили. Один Сюля каким-то чудом уцелел. Видать вовремя почуял неладное и к жуликам переметнулся. Но шрам у него от бритвы на щеке остался с того времени. Так воры «сук» метили. Эту отметину ему Псих сделал. И тем от смерти спас. Потому, как у воров за одну провину дважды не наказывают. Сюля этот меченый, теперь одиночка, сам «работает». Но Псих его взял в пристяж «пристяж*– близкое окружение. Лагерный жарг» и держит на коротком поводу. Когда надо, использует пристяжного Сюлю для ответственных поручений. А за это белыми валяными бурками наградил. В знак особого доверия. На радостях Сюля не снимает их ни зимой, ни летом. Как щипач он не очень, но «котлы» «сбивает» мастерски. Правой рукой на мгновение пережмет зеваке руку выше локтя, тряханет слегка, а левой ремешок расстегивает. Часы сами ему в руку падают. А сам в глаза потерпевшему смотрит и извиняется. Не за того, мол, принял, прощения просим. За день с полдюжины разных марок «насбивает», изредка «рыжие» попадаются, и на «Благовещенский» к барыгам отнесет. Кат-то попались ему золотые швейцарские часы с боем. Так он Психу в ответ за валенки подарил на день рождения.

А Псих этот и по мою душу урок насылал, да не по зубам я им всем. Зачем пришли, то и получили. А пахан Псих, года два назад, с дальней северной зоны в побег ушел. Сроку у него было три Петра. До звонка вряд ли дотянул бы. Директива вышла негласная, всех воров в законе под корень их же руками. Еще Ленин сказал: «Преступность сама себя изживет». Вот и поделили зеков на воров и сук. И друг на дружку травят опера. Резня идет. А кто уцелеет, того на баржу и топят в Белом море. Баржи специальные, дно открывается. Сейчас в Городе потише стало. Но карманники не перевелись. Так что ты не зевай. А Псих одноглазый где-то здесь ошивается. Я его нутром чую.

Никанор отодвинул чашку с остывшим чаем, подошел к окну, внимательно проверил шпингалеты и прислушался.

– Путь наш во мраке, – вздохнул он, вглядываясь в темноту.

Ветви акаций тихо и тревожно стучали в стекло, словно деревья замерзли и просились погреться.

– Бывает, что и бабы карманничают, – продолжил он. – Видел я одну. Дружку своему передачу в тюрьму носила. Красивая, как с картины сошла. Молодая, чуть постарше тебя. И кличка у нее в масть – Джоконда. Чернявая и глаза, как миндаль. Еврейка, скорей всего, а может помесь. Странные люди эти жиды. Беспокойные. Могла бы за счет красоты своей жизнь обустроить. А ее тянет на булыгу. Только с щипачами и живет. А других не признает. «Фраера, – говорит, – тошнит меня на их морды слащавые смотреть».

А на нее многие глаз положили. Случай с ней был занятный. Года полтора-два назад, когда дружка ее раскосого, по кличке Банзай, взяли с поличным и на тюрьму закрыли. Близкие его по отчеству Хасановичем величают. Вот уж виртуоз, хотя лет ему не больше двадцати, а то и меньше. Он наполовину то ли китаец, то ли японец. Ну, в общем азият. Только покрупнее породой. Как карманнику ему цены нет. Высший пилотаж. И с фантазией. Всякий раз после «работы» соберет мелочь со всех украденных за день кошельков и ссыплет в последний. И пару мелких купюр добавит. Тиронувшись возле нищей старухи, ей в карман и подложит. Нет бы просто милостыню подать. Так он со странными фокусами. А старушка потом гадает, откуда кошелек, и не знает, что с ним делать. А еще говорят, этот узкоокий в трамвайной толчее молодку одну в трамвай подсаживал-подсаживал, до трусов добрался, да честь и отнял среди бела дня. Хвастался потом, говорит: «Это моя самая «красивая покупка»». И как-то на похоронах одного жулика, тот же самый фортель выкинул в похоронном автобусе. Пока на кладбище ехали, пристроился в углу к одной вдове, та и не прочь. Так они вдвоем и покачивались на ухабах. Но кто-то со стороны просек это дело, и их вытолкали с позором. А ему как с гуся вода.

Так вот, когда Банзая на свободе не было, стал к Джоконде «Фартовый» один клинья побивать. С виду, вроде из щипачей залетных. Ну, она на «мели», а Банзая «греть» надо. Джоконда и говорит залетному: «Проверить тебя хочу в деле». Тот и согласился. Наутро они встретились и стати маршрут выбирать, где толчея побольше, а «тихарей» поменьше. Ну и решили они сначала «марку» погонять с центра до вокзала, где «жирный карась» попасться может. Перед тем, как в трамвай сесть, хлопнули по стопке для куражу, у армян на Холодной горе. Как раз наискосок тюрьмы. Там все карманники захмеляются по утрам. Редко кто «насухую» работает. В обычных магазинах водка с восьми, а армяшка Гукас с шести торгует. С черного хода. И на разлив. Туда и наши после смены заглядывают и встречают старых знакомых. Быкголова там первый гость.

Так вот, захмелились Фартовый с Джокондой, он ей и говорит:

– Ты, золотце мое, сама не «ныряй». Выставляй мне, кого укажу, и на «пропуле» будь. Так у нас сподручней дело сладится. То есть, сама не воруй, а мне помогай и с краденым кошельком уходи. Ну, ей так и проще. Протискиваются они через вагон с задней площадки на переднюю, Фартовый укажет ей на кого-либо, она того и прижмет к стенке вагона, чтобы не трепыхался. Руки на виду держит, а Фартовый в этот миг и чистит его карманы. А когда «лопатник» или «шмель» у него в руках, он Джоконде передает. А сам ротозея тормозит, пока она не отвалит.

К полудню они с десяток «покупок» сделали. И не одной порожней. Такой им фарт пошел. Ну, а вечером конечно ресторан «Спартак» или гостиница «Южная». Так более месяца продолжалось, пока она неладное не учуяла. Что-то в «Фартовом» ее настораживало. Слишком «покупки» были «жирные». Такого «улова» у нее даже с Банзаем не было. И стала она купюры метить и мечеными деньгами ему долю выдавать. А купюры эти меченые стали на следующий день в кошельках «украденных» попадаться. Она все и поняла. Не был он карманником. Она подумала, что он мент. Ну, а поразмыслив, поняла, что если бы он был «легавый», то она уже на нарах давно бы отдыхала. Тут она и поняла, что он ее такой ценой покупает. А кошельки, портмоне и узелки загодя готовит и в трамвае из своих карманов вытягивает, а не из чужих. А последнее время и совсем деньги стали в чистом виде попадаться. Видать, старые кошельки закончились. Она еще неделю с ним покрутилась, да он и пропал.

Оказалось – сын директора мясокомбината. Папанину «нычку» дома нашел и дергал оттуда «белохвостых» потихоньку. Пока папашка не застукал на «горячем». За полтора месяца более сорока тысяч сынок с дому снес. Отец в милицию. Заявление написал. Фартовый все на Джоконду валить стал. Очную ставку ей делали с «Фартовым». Но она в «отказ». Ее и выпустили, а дело закрыли за отсутствием состава преступления. По сути, краж карманных то и не было. А дома деньги сынок сам воровал, без ее ведома. Так что папаша ни с чем остался.

Никонор стал пить вприкуску с сахаром.

– Так сахар быстрее доходит, – степенно пояснил он Левше. И помолчав, вполголоса запел:

«Ширмач живет на Беломорканале

Таскает камни и стукает киркой

А фраера вдвойне наглее стали

Их надо править опытной рукой...»

Дальше шло про вора в законе Третьяка, который был паханом, про фраера Еську-инвалида, паскуду Маньку и того же Кольку-ширмача, который на стройке «Беломорканала» стал «бугром», за что и поплатился жизнью:

«…А рано утром зорькою бубновой

Не стало больше Кольки-Ширмача»,

– грустно закончил Никанор. - При НЭПе карманников ширмачами называли. Я в то время в Питере жил. Всех, кто по «ширме» работал, знавал. Лихой был народ. А ты знаешь, с какого факта у Джоконды закралось подозрение на счет Фартового? За обувью он не следил. И в затоптанных туфлях день-деньской выхаживал. А для карманного вора – это смерть. Сразу же уголовка на «хвост сядет». «Тихари», что щипачей ловят, тоже не лыком шиты. Стоят на остановке и за обувью пассажиров наблюдают. Если затоптанная, значит, есть вероятность, что владелец целый день по трамваям шастает. Джоконда видела, что у Банзая туфли всегда блестели, он с собой бархотку носил, и раз от разу обувку полировал. А с виду Банзай – чистый домашняк, от него шоколадными конфетами пахло. И всегда на себе две пары брюк носил. А Фартовый за целый день на свои «корочки» – ноль внимания. Она и поняла, что

он чужак.

– А вторые брюки Банзаю зачем, на сменку что ли? – усмехнулся Левша.

– На случай «палева». Что бы было, что в тюрьме на «кон» поставить и игру вести. Он, бывало, с одних штанов всю камеру обчистит до нитки. А потом «вертухаям» на чай и водку меняет. И в карты способный. Особенно в стос. Равных ему нет.

– Что это за игра – стос? – полюбопытствовал слушатель.

– Игра несложная, на первый взгляд. Но уж очень азартная. До революции в нее дворяне да офицеры играли. Тогда она «штос» называлась. Почитай у Пушкина «Пиковую даму». Там офицерик один, из немцев обрусевших, Германом звали, хотел быстро разбогатеть. Так вот, завел он тайную переписку с девицей одной и стал ей в любви признаваться. А делал он все с умыслом. Девица эта у графини старой проживала, как дочь приемная. А графиня секрет на счет штоса знала, который в трех выигрышных картах заключался. В молодости она первой красавицей была и, будучи в Париже, эти три карты на ночь любви выменяла у Сен-Жермена. А тот колдуном был, магией занимался и с самим дьяволом дружбу водил. Герман решил секретом этим завладеть, прокрался с помощью девицы ночью к старухе в спальню и стал эти карты выпытывать и пистолетом угрожать. Графиня и преставилась. Померла со страху. А потом ночью приходит к офицеру в белом обличье и три карты называет. «Тройка, семерка и туз» – говорит, а сама смеется недобро. Видать Сен-Жермен с «нечистым» познакомить успел. Герман обрадовался и быстрее в игорный дом. По двум первым картам выиграл денег немеряно. А на третью поставил все, что свое имел плюс выигрыш и в одночасье прогорел. Графиня рядом была и выигрышного туза на даму пик подменила. Обманула старая ведьма. С нечистым заодно была. Герман с ума сошел. На Обуховке в желтом доме дни свои закончил.

Пушкин тоже любил королю треф бороду почесать. После смерти тысяч триста карточного долгу оставил. Играл честно. Не силен был в картах. И у Толстого в «Войне и мире» офицеры промеж собой в «штос» игру вели. Так вот Долохов, игрок и дуэлянт, графа Ростова Николая обыграл крепко. Сватался он, было к Соне, далекой родственнице графа, а та ему отказала. Не знатного, мол, ты роду-происхождения, титулом не вышел. А сама Николая тайком любила. Долохов в отмест графа и обыграл на сорок три тысячи. Сумма по тем временам огромная. Долг чести. Спасибо, старый граф выручил. Именье продал, и ремиз сынов погасил.

Никанор отодвинул кочергой конфорку на плите, заглянул внутрь, и, убедившись, что дрова прогорели полностью, задвинул вьюшку на дымоходе.

– Карты с любовью вперемешку – гибель для нашего брата, мужика. Ежели головы холодной на плечах нету, – подытожил рассказчик и, помолчав, добавил. – Я думаю, что Ростова подвела привычка к благополучию, уж больно он был доверчивый и к такому раскладу не готовый. Привычка к благополучию – самая вредная привычка. Хочешь мира, готовься к войне. Не расслабляйся и некому не верь. Ростов к штосу готов не был и не догадывался, что с шулером играет. А Долохов ему «Баламута» и метал, целый вечер жульничал. Так что всегда готовься к войне, это очень важно.

Катсецкий часто употреблял жаргонные слова, смешивая обычную речь с «феней». Его собеседник вырос на улице и хорошо разбирался в этой воровской терминологии, но слово «Баламут» слышал впервые.

– А что это – «Баламут»? – задал вопрос Левша.

– Это когда карты в руках шулера не тасуются вовсе и сложены в одном положении, как ему выгодно. А с виду кажется, что шулер их честно тасует. Но тасовка фальшивая. Иллюзия и обман зрения. Прием шулерский. Если бы Долохова уличили, то могли бы и на дуэль вызвать или, хуже того, подлецом обозвать. Но он ни того, ни другого не боялся, потому что смельчак был, готовый ко всему. И бедный. Понимал, что нельзя раздеть голого. Терять ему было нечего. Я этого «Баламута» у шулеров тюремных тасовать научился. Сильная на тюрьме школа карточная. Захочешь, тебя натаскаю. Я в разных играх толк знаю. И в «коммерческих», таких как «терц», где мозгами шевелить надо, и память иметь, И в «буру», «рамс» и «двадцать одно». Но ты знай, что доля у игроков незавидная. Я за ихним братом давно наблюдаю. Ни одного под конец жизни с деньгами не помню. Поползет, поползет вверх, да, глядишь, с горы и скатится. Калиф на час. Однодневка. И чем сильнее шпилит, тем больше проигрывает, из-за амбиций остановиться не может. А кто с деньгами остается, тому они не впрок. Так или иначе, к рубежу нищим подходит. С игры не один жизни не сладил. Пиковая у шуляг судьбина. Так что бойся быстрых денег. Но игру вести уметь надо. Пригодится. Научу тебя, если захочешь.

– У нас на поселке только в двадцать одно и буру играют, – заметил Левша. – А про стос никто и не слышал.

– И в буру и двадцать одно натаскаю. Сегодня поздно уже. Завтра с утра начнем. Ты основное понять должен. В игре нельзя на фарт полагаться. Удача – она сучка переменчивая. Играть нужно только на шансе. Если ты честно играешь, то шансы у тебя и у противника пятьдесят на пятьдесят. А ты должен игру так повести, что бы твоих было семьдесят, а его тридцать. Тогда, в продолжительную, обязательно в кураже будешь. И правило это не только на игру распространяется. Всю жизнь так строить надо.

– Как этого в игре достичь можно? – заинтересовался Левша.

– Много есть способов. Это целая наука. И карты по мастям и по росту коцают, и на лишке играют, и тасуют фальшиво. А до революции за это могли подлецом обозвать, и подсвечником по голове ударить, и в окно выбросить. У Лермонтова есть забавная история, «Машкерад» называется. В ней Арбенин князя Звездича оскорбить захотел, а повода не находил. Так вот он, когда банк метал, сделал вид, что заподозрил Звездича в обмане и карты ему в лицо бросил. «Вы шулер и подлец. Вы подменили карту» – заявил он. Шулерство тогда не приветствовалось, а сейчас все можно. Время другое.

– Откуда ты, Никанор, все про блатных знаешь? – Спросил Левша.

– Я всего год как на тюрьме подрабатываю, по совместительству. До пенсии тяну. А до этого всю жизнь в «органах». И ЧК застал, и ОГПУ, и МГБ. Всякого на своем веку повидал. В «двадцатые» лихое время было. Шпаны – пруд пруди. А тут еще белогвардейцы недобитые, махновцы-анархисты, атаман Григорьев и прочая нечисть. Меня в банды внедряли и в подполье белое. И секретные задания выполнял. Да и подсадным на тюрьме приходилось.

– Наседкой, что ли? – угрюмо поинтересовался Левша, запивая чаем остатки халвы.

– Не наседкой я был, а «сексотом». Секретным сотрудником то есть. Я оперативник, а не стукач. И на службе – что прикажут, то и делал. А «наседка» – это когда блатной ссучится и на своих доносит. Были и такие. Матерые типы попадались. Сидит такой в «тройниках», весь в наколках и зуб спереди из золота, а к нему в камеру «мокрушника», которого опера сами расколоть не могут, и подкинут. Матерый и давай того обхаживать. Не мытьем, так катаньем. А правду дознает и наверх доложит. А растратчиков этих, как орехи щелкает. Я у таких шилокрутов-наседок многое почерпнул. И «феню» выучил, и карточные игры постиг, и повадки ихние знаю. Так что за урку или шулера приблатненного запросто «катить» могу.

Вот в Москве в двадцатые годы занятная была личность у чекистов. Яшкой Юровским звали. А прозвище у него было «Железный комендант». В 18-том коменданствовал в «доме особого назначения» в Екатиренбурге. В большом авторитете был Яшка у большевиков – комиссаров. Хотя все знали, что он живодер и палач редкостный. Не зря в Каинске родился. Много крови на нем было. Стрелял без разбору и своих, и чужих. И всё ему сходило с рук. Многие желали его смерти. Но Юровский смерти не боялся, и помирать не спешил. Не брала его «курносая».

– А за что же ему привилегия от смерти? – удивился Левша.

– Грех большой на нем. Руководил расстрелом семьи царской в особняке Ипатьевском. И не только руководил, но и первым в полковника Николу Романова из нагана выстрелил. За это проклял его святой отец Иоанн Сторожев и смерть предрек от руки собственной. И никак иначе. А самоубийство – грех смертный. И за него дорога только в преисподнюю.

Царя бывшего Николая Романова с семьей и доктором Боткиным последние месяцы охраняли надежно.

– Это с тем доктором, который желтуху лечить придумал? – догадался Левша.

– Нет. С его сыном. Он тоже по стопам отца пошел и при царской семье доктором состоял. И в ссылку с ними поехал добровольно. Не побоялся. – уточнил Никанор. – Только ты не перебивай. В дом Ипатьева, где семейство Романовых содержалось, без пропуска только отец Иоанн проходить мог. После того, как царю с родней церковь посещать запретили, Иоанн к ним и зачастил. Последним духовником был царской фамилии. А сам связником служил промеж Николой и белыми офицерами, которые ему побег готовили. Отца Иоанна красные на то время еще побаивались, потому, как народ его любил и прислушивался к его проповедям. И вдобавок силой духовной обладал чрезмерной. Жизнь вел праведную, постничал много и, говорят, напрямую с Всевышним общался. Судьбы предсказывал, и тайный ход планет предвидел. Охрана его пропускала беспрепятственно. Царь с домочадцами сидел тихо. Ждал белочехов с атаманом Дутовым. Пока в июне его брата, великого князя Михаила, который от короны добровольно отрекся, в Алпатьеве без суда к стенке поставили. С того времени Никола и зашевелился. Понял, видать, что жареным запахло. Стал помощи просить в записках через Иоанна. А охрана одну записку перехватила, и текст в Питер лично в руки Ульянову и доставила. Тот шлет тайный приказ комиссару Войкову. В три дня без суда с Романовыми покончить. Видать счеты старые вспомнил, и поквитаться за брата повешенного задумал. «И первые станут последними», – вздохнул Никанор. – Войков в расстреле участия не брал, но план разработал, а исполнение поручил коменданту Яшке Юровскому. Около одиннадцати ночи бывшего императора с семьей, доктором Боткиным и прислугой в подвал свели. А чтобы лишнего шуму и слез не было, сказали, что нужно общий снимок сделать для иностранных газет, что, мол, все живы и здоровы. Для этого дела фотографа заготовили из большевиков местных. Когда все семейство расселось рядком перед фотографом, граммофон завели погромче, охрана их всех из наганов и положила. Никого не обминули. Ни дочерей, ни сына малолетнего Алексея. Только рыжий кот из рук у Алексея вырвался в последний момент и, хотя его зацепила пуля рикошетная, все – таки деру дал. Впопыхах охране не до кота было, и он от смерти ушел. Его царевичу еще котенком старец Гришка Распутин на именины подарил, и Алексей в нем души не чаял. И кот ему отвечал тем же. Малолетний Романов не расставался с ним ни днем, ни ночью. Как талисман держал при себе. Так ему Распутин перед смертью наказывал. Старец знал толк в таких делах. Только вот не спас царевича талисман. Не уберег Распутин ни себя, ни семью царскую. Что-то у него не сложилось по магической линии. Видимо, противник по ту сторону оказался сильнее. Не хочу против ночи на него указывать. А фотограф этот не простой малый был. Когда пули стали в княгинь-дочерей и царицу попадать, так и стали бриллианты из корсетов сыпаться. Видать, на черный день припасены были, да так и не понадобились. Фотограф первый это дело заметил и к рукам прибирать стал. Не все, конечно. Но. сколько смог в суматохе. Пока начальство на камни лапу не наложило. Юровский увез камни Ленину в Питер. Тот принял благосклонно и чаем потчевал.

– Это, батенька, бгиллианты для диктатугы пголетагиата.

А сам бриллианты царские Армандше Инке, любовнице своей, за границу диппочтой отослал.

Семейство Романовых во дворе бензином облили да и сожгли. А что осталось, в болоте за городом схоронили.

Когда белочехи и офицерские части Екатеринбург взяли, то комиссию учредили по расследованию гибели фамилии царской. А во главе следователя Соколова поставили. Редкий палач был. Много народу от его рук полегло. И все без вины. Первым соседа Ипатьевского поставили к стенке. Рыжего кота у него обнаружили, что от смерти ушел. Да только виновного ни одного не нашли. Все дали деру. Хотя лично адмирал Колчак разослал циркуляр с фамилиями участников расстрела по всей территории, которую беляки заняли. И все бесполезно. Не суждено их поймать было. Отец Иоанн три ночи службу служил и анафеме предал всех, кто в тот час в подвале Ипатьевском находился. Проклял он навечно души ихние. И предрек им жизнь долгую и беспокойную, а смерть от руки собственной. Чтобы души их наверняка в ад попали и чтобы ничем они греха своего замолить не смогли. И все сбылось, только Войков избежал этой участи. Чужими руками жар загреб. Но погиб первым. Застрелили его белогвардейцы то ли в Польше, то ли в Германии. В Европе, в общем. Ульянов, перед кончиной своей тяжкой, полпредом туда послал в знак благодарности за Екатеринбург. Да только Войкову на пользу не пошла ваканция. Там и остался навечно. А фотографа, который тоже сам не убивал, но был с ними в одной упряжке, пока что Бог миловал.

А Ульянова и земля не приняла. И по сей день принимать не хочет. Хотя сказано было свыше: «Из праха восстал и в прах и превратишься». Видать, из чего-то другого и кем-то другим сотворен был. Вот на Кавказе есть обычай кровной мести. Это когда один род другому за пролитую кровь так же кровью отвечает. Так вот, ихние кровники Ульянову и в подметки не годятся. Он за жизнь повешенного брата миллионами русского люда рассчитался. Начал с семьи царской. А чуть позднее и концлагеря гулаговские удумал завести для своего народа. А уже потом немцы у него переняли это новаторство. Свой народ ненавидел и воевал с ним беспощадно. Вот за это его земля наша и отвергла. Долго еще в своем склепе на Красной площади проваляется. Пока кто-нибудь из царской фамилии, которую по его приказу расстреляли, жалость к нему не проявит и Создателя за него не попросит. Может тогда простит его Всевышний и позволит обрести вечный покой. А до тех пор будет между небом и землей маяться.

Никанор снял валенки и положил их в духовку.

– Чтобы сырость не заводилась. Обувка влаги не любит. А был у вождя дружок закадычный, – продолжил он, – Яшкой Свердловым прозывался. Хотя фамилию с детства другую имел. Того рабочие на митинге побили, он и отдал Богу душу. Когда сейф у него в кабинете вскрыли, там три паспорта иностранных, пятьдесят тысяч червонцами царскими и кожаный мешочек с ювелирными изделиями. И все с каменьями ценными. Видать за границу хотел дерануть, если туго придется.

Все тащили в то время. Котовский, краском был такой, сам из каторжан, а при НЭПе миллионером стал официальным. Овсом торговал. Его и прибрали свои. Под бытовой скандал подстроили. К бабам он был не равнодушен. А там ревность, и смерть нелепая.

– А ты каким боком к этой власти пристал и от кого все подробности знаешь про расстрел Романовых? – зевнув, полюбопытствовал Левша.

– Начинал я фотографом в 18-м году, в Екатеринбургском ГубЧК. По приказу Янкеля Юровского я царскую семью и заснял перед смертью. Мы с ним давно знакомы были. Я у Янкеля Хаимовича в подмастерьях состоял, когда он еще до революции фотографическую мастерскую содержал. Жестокий он был человек. И жадный, без меры. «Мне нравится всё то, что принадлежит другим»,– частенько говаривал. Многому я у него научился. Как-то подговорил меня стащить из дому парабеллум трофейный. Отец его с немецкого фронта еще в Первую Мировую привез. Янкель Михайлович к оружию слабость имел и меня к нему приучал. Стрелять натаскивал. «Скоро пригодится», – говорил. Он меня, со временем, и в большевики зачислил. И в ЧК фотографом рекомендацию выдал. По старой памяти. А там паек продовольственный выдавали.

Никанор указал на общий снимок царской семьи в выпиленной лобзиком из фанеры ажурной рамке. – Вот с этой фотографии все и начиналось. Но об этом пока не время. Поздно уже, иди спать.

Никанор взял с тумбочки графин с водой, посмотрел его на свет, открыл пробку, понюхал содержимое и поставил на место. По отсутствующему выражению лица было видно, что мыслями он далеко в прошлом.

Левша лежал под стеганым, слепленным матерью из разноцветных треугольников, ватным одеялом и вспоминал рассказ Никанора о веселых щипачах-карманниках. И про красавицу Джоконду. Сквозь волной наплывающий сон отчетливо видел раскосое улыбчивое лицо «интеллигента», помогшего ему «избавится» от Никаноровых денег и понимал, что это и есть Банзай. Он не держал зла на раскосого за украденные деньги. Но то, что Банзай имел все права на загадочную Джоконду, не давало Левше покоя. Он долго ворочался с боку на бок и заснул далеко за полночь.

Второй месяц Левша прогуливал школьные занятия и днями сидел у Никанора. Учился тасовать и передергивать. Как-то под вечер, собираясь восвояси, прихватил с этажерки подшивку старых журналов, а дома в прошлогоднем «Огоньке» отыскал, что хотел. С развернутого глянца, только ему одному и никому больше, загадочно и многообещающе, улыбалась Мона-Лиза Джокондо. Счастливец затаил дыхание, вырвал репродукцию да Винчи из журнала и кнопками приколол над солдатской койкой. Не снимая башмаков, улегся поверх одеяла и до вечера смотрел на Джоконду.

– Эх, жаль, что отец на фронте без вести пропал, – завидовал он Фартовому, – вот вернулся бы, да и стал директором мясокомбината. Наверняка, крал бы и заначку имел. Директора все воруют. Ох, и загулял бы я на шальные денежки. А, может карманником стать? – мечтатель поднялся со скрипучей кровати и перевернул верх дном щербатый кувшин, в котором мать хранила деньги. На стол высыпалось несколько мятых ассигнаций и пригоршня мелочи. Левша положил купюры обратно, сгреб мелочь в карман и ушел к Косым играть в двадцать одно.