Текст книги "Советский ас Григорий Речкалов, дважды Герой Советского Союза. Дневники, документы, воспоминания"
Автор книги: Александр Табаченко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)
Григорий Андреевич Речкалов в гостях у молодости
С годами у каждого из нас появляются два разных чувства, точнее – зрения: одно то, которым мы смотрим на окружающий мир и воспринимаем его, как он есть, даже чуточку заглядываем вперед. И другое – зрение твоей юности, что, словно луч прожектора, выхватывает из глубины времени события, образы друзей.
Именно вторым зрением я смотрел в то утро на прозрачное, как родник, небо и старые тополя под ним, когда ехал по городу в полк, где прошла моя юность боевая.
Встречу ли сегодня тех, кто бок о бок шагал со мной по тернистым дорогам от наших степей до границ победы? Воды-то сколько утекло! Но память о пережитом, о живых и тех, кого, словно кусочек сердца своего, оставили мы под свежими холмиками на боевом пути, негасима. В годы войны мне довелось служить в разных соединениях, командовать разными частями. И вот я еду в одну из них.
Гарнизон разместился в старом военном городке. На повороте дороги – шлагбаум с часовым и два офицера.
– Майор Поваров, – представился один из них и сразу сообщил: – У нас Николай Леонтьевич.
– Генерал?
– Так точно. Герой Советского Союза. – И, отвечая на мой вопросительный взгляд, пояснил: – Худенький такой…
О, этот «худенький» в сорок четвертом, под Яссами, многих крепышей перещеголял! С Сашей Клубовым за два дня десять самолетов сбили. И вот меня пригласили в офицерский клуб. Он переполнен. Трудно передать состояние, когда вошел в зал. На какой-то момент нечто похожее на туман в глазах заслонило лица, схемы на стенах, стакан с водой на трибунке. Николай Леонтьевич сидел в переднем ряду. Поднялся. Мы крепко обнялись.
Я снова среди однополчан, где не был двадцать лет. Люди незнакомые. В основном молодежь. И самолеты нынче другие – отточенных форм, стреловидные – одним словом, сверхзвуковые. Днем и ночью, в любую непогодь они поднимаются в воздух.
– Народ у нас толковый, – рассказывает мне Александр Васильевич Глумов, – почти все летчики летают по уровню первого класса.
Мы идем вдоль искрящихся на солнце истребителей. Я исподволь разглядываю командира, и, кажется, будто прожил он годы у моря, высушен, обветрен его суровыми ветрами. Он разрешает мне (разумеется, после соответствующей подготовки и проверки) занять место в одном из самолетов. Я в воздухе. Вначале сказывается некоторая напряженность. Но вскоре ровный гул двигателя, привычные движения по управлению самолетом, ощущение осмысленного полета, когда до мельчайших подробностей представляешь свои действия, – все это успокаивает. Я вернулся в свою молодость. Вспомнил и первые полеты, и первые бои, и первые потери… Да, нет со мною рядом моих прежних дружков Пети Грачева, Бори Комарова. Казалось, вот сейчас раздастся знакомый голос Анатолия Соколова:
– Прикрой, седьмой. Атакую!
Нет, комэск уже никогда не отзовется. Но я сейчас вижу уже других Соколовых. Хватка у них та же. Вон как ведут на высоту молниеподобные истребители! Сильные машины. Но люди им, видать, под стать. Что ж, летите, друзья! Высокого вам неба!
Мой самолет коснулся бетонки. Пробег окончен. На стоянке поджидают летчики, техники, даже врач.
– Товарищ подполковник, разрешите получить замечания, – четко, как в молодости, докладываю Александру Васильевичу.
Несколько острые черты на лице Глумова разгладились в улыбке, и я услышал обычную, но всеобъемлющую для каждого летчика оценку:
– Норма. Можно хоть в бой.
Посыпались вопросы: давно ли летал, не забылось ли, каково впечатление? Я поблагодарил за предоставленную возможность подлетнуть.
– Впечатление замечательное. Что же касается некоторого перерыва в полетах, то разве можно разучиться держать карандаш, единожды выведя «мама»!
Летный день в разгаре. Один за другим уходят на задание истребители. Из динамиков доносятся доклады, команды.
– Жаль, не постреляем сегодня, – сетует командир, – и погода отличная, и полигон свободен, но…
Он хотел еще что-то сказать, но в это время с КП объявили повышенную готовность. Через минуту-другую дежурный истребитель растаял в синеве.
– Цель в облаках, на высоте десять тысяч, – показывает на планшет во всю стену начальник командного пункта.
– Я двенадцатый. Курс… высота…
Мне поясняют: докладывает опытнейший летчик Виктор Шулейкин.
– Цель вижу!..
Я стал свидетелем мастерской атаки моего молодого однополчанина. Словно дополняя его летную биографию, мне рассказали, как капитан Шулейкин однажды на большой высоте боролся за жизнь самолета, у которого остановились двигатели. Воля, мастерство помогли капитану спасти машину.
Традиции. Это – проверенное в боях прошлое, что вошло в быт сегодня. Об этом мы беседуем с майором Борисовым, сидя в небольшой комнате за столиком, на котором искрится прозрачный макет устремленного ввысь истребителя – врученный мне подарок однополчан. Отец майора погиб в сорок втором. Тогда Борису не было еще двенадцати. Путь Борисова в авиацию сравнительно невелик, а он уже второй год командует эскадрильей. Я слушал майора и, глядя на планки его боевых орденов, невольно вспомнил о другом командире и тоже первой эскадрильи. Они внешне чем-то похожи. У старшего лейтенанта Соколова было такое же, с правильными чертами, жизнерадостное лицо, темно-русые волосы с зачесом назад и на гимнастерке орден Красного Знамени за Монголию. Но вряд ли кто из сегодняшних однополчан все знает об этом мужественном человеке.
Уже около месяца бушевала война. Из скупых газетных сообщений мы имели смутное представление о тяжелых боях на Ленинградском, Смоленском направлениях, о танковых сражениях под Житомиром. Запылали в огне села Приднестровья. Фашисты рвались к Кишиневу, захватили наш аэродром.
Трудно, невозможно свыкнуться с беспощадной правдой войны. Время ползло мучительно долго: минута – день, а день – как год. Летчикам некогда перекурить. Техники едва успевали осматривать пышущие жаром моторы, пополнять боеприпасами раскаленные пулеметы. В один из таких дней, когда солнце устало клонилось к горизонту, группа Соколова обнаружила на занятом врагом аэродроме до восьмидесяти самолетов. Местность каждому из нас знакома до лощины. Для внезапности выбрали вечернее время.
Враг не ждал налета, продолжал подсаживать все новые группы самолетов.
И надо же такому совпадению случиться: когда наша шестерка изготовилась к удару, сюда подлетели шестнадцать «Мессершмиттов». Над аэродромом появились одновременно мессеры и МиГи. Правда, задачи у них были разными: у фашистов – приземлиться на ночлежку, а МиГи… Они уже ринулись в атаку.
Первыми атаковали Соколов с Назаровым. За ними – Фигичев и Дьяченко. Моторный гул смешался со стоном бомб и пулеметными очередями. Дымом окуталась стоянка «Юнкерсов». Вспыхнуло несколько мессеров.
В пике пошла замыкающая пара. Когда от бомб Ивачева и Лукашевича на земле вместе с обломками бомбардировщиков вздыбилось четыре огненных столба, Соколов дал сигнал прекращения штурмовки.
Группа пристроилась к командиру. Соколов начал звать Назарова. Но того не оказалось. Комэск посмотрел в сторону затянутого дымом аэродрома и далеко над холмами заметил одиночный истребитель. Поспешил к нему на помощь, но в этот момент МиГ резко оборвал полет, и над холмом взметнулось пламя.
В эту ночь спалось плохо. Около окна немой утратой пустовала кровать Степана Назарова. Соколов перевел взгляд в ночь и долго смотрел на пугливо вздрагивающую звезду за окном.
Новый вылет назначали на тринадцать часов.
Соколов с четверкой шел справа. За Днестром дымка сгустилась. На аэродром выскочили на четыреста метров и сбросили бомбы по стоянкам. «Юнкерсы» и мессеры начали взрываться. Аэродром охвачен пожаром. Но эскадрилья Соколова продолжала наносить удары. Пикировали до нескольких метров и расстреливали самолеты в упор. Вспомнились вражеские зенитки, но пара Викторова «приглушила» их. Затем последовал сигнал сбора. Отошли от аэродрома шестеркой.
Соколов и Овсянкин не вернулись. Никто не мог сказать, где они, что с ними.
Но человек затеряться не может. Даже на войне.
В тот день пожилой солдат нашего батальона аэродромного обслуживания Евтехий Грозный, посланный командиром на задание, устало шагал по опустевшей улице Каменки и с тревогой прислушивался к глухой трескотне пулеметов со стороны Ямполя. Откуда-то из огородов выскочил запыленный мальчуган:
– Дядя, в Ямполе немцы!
Около полудня появились самолеты. Один летел вяло, неуклюже. Второй, отбиваясь от двух фашистов, защищал его.
Вот один из фашистов загорелся и факелом рухнул около села. В этот момент израненный ястребок скользнул набок и без колес ткнулся на сжатое поле. Евтехий сразу узнал советский самолет и кинулся к нему.
Когда до самолета осталось с полкилометра, появились фашисты…
Рассказ Евтехия Тимофеевича Грозного я услышал много лет спустя и, словно наяву, представил последний бой моих однополчан.
Летчик Алексей Овсянкин, расправившись с мессерами, сделал круг над раненым командиром, убедился, что к нему спешат на помощь свои, хотел было лететь домой, но тут из лесу показались немцы. Несколькими атаками он загнал их обратно и сел неподалеку, чтобы спасти Соколова на своем ястребке.
Гитлеровцы вновь выскочили из лесу. И когда Алексей подруливал к упавшему ястребку, те были еще метрах в трехстах. Соколов поджег свой самолет и с трудом заковылял навстречу. Овсянкин выскочил из кабины, бросился на помощь, подхватил командира и во весь дух заспешил обратно. Фашисты не стреляли, рассчитывали захватить летчиков живьем.
А спасение было рядом: блестя на солнце, в двадцати– тридцати шагах ровно и призывно рокотал мотор. Еще одно усилие, и они в воздухе… И вдруг свершилось непостижимое: воздух грохнул взрывом. МиГ окутался дымом: в него угодил артиллерийский снаряд. Овсянкин, теряя равновесие, схватился за грудь. Меж пальцев просочилась клейкая струйка. Соколов подхватил друга.
Немцы теперь не спешили, приближались спокойно, в рост. Соколов заложил последнюю обойму в пистолет, целился тщательно. Считал каждый выстрел. Фашисты, огибая разбитый самолет полукругом, залегли! Позади цепи, на жнивье валялось с десяток распростертых трупов.
– Одиннадцать, – отсчитывал Анатолий.
– Командир, а, командир, – позвал тихо Овсянкин. – Я умираю. Приподними меня. Простимся.
Соколов нагнулся. Летчик осторожно обхватил его за шею и прошептал:
– Еще повыше. Так и умер, стоя.
Анатолий обвел взглядом полные запахов влажные луга. В пистолете – два патрона. Один для себя, второй… Вон тому, что ближе всех. Страшная, мертвая тишина. И в ней, как две хлопушки, лопнули выстрелы…
Вскоре после этих событий мы звеном полетели в Котовск. Под вечер, возвращаясь после очередной штурмовки, между облаков заметили «Хейнкель-111».
Иван Зибин и Алексей Сдобников быстро расправились с ним. Экипаж около Котовска пленили. На допросе фашистский полковник сожалел только об одном: не поступил так, как те два русских летчика. А бывший солдат дед Грозный, как зовут его теперь односельчане, уверяет, что до сих пор в этих краях, когда поля покрываются росой и прохладные луга медленно встают навстречу заре, над тем вон холмом распускаются два алых мака.
Будто те живые маки, над головами авиаторов алеет боевое знамя. Беспокойно трепещут на древке орденские ленты. Молодые воины, техники, летчики, не спуская глаз с полотнища, торжественно замерли в строю. Под этим стягом мы одержали немало побед. Сбили более 700 самолетов противника. В полку выросло 16 Героев Советского Союза. Первым нашим знаменосцем был командир первой эскадрильи. В тяжелые дни воздушных сражений я тоже командовал этой эскадрильей, и мне не раз выпадало счастье держать в руках это священное полотнище. Теперь его проносит тоже комэск первой – майор Борисов. Звучит команда:
– Смирно!
Подполковник Глумов рапортует о том, что личный состав части выстроен…
Все мои слова были бы пусты, бескрылы перед тем, что хотело выразить сердце в эти минуты.
– Под этим знаменем, овеянным славой победы, – говорит Глумов, – мы, наследники боевых традиций, заверяем ветеранов боев, что будем достойны их подвигов и величия дел народных…
Над головами проносится ракетоподобный истребитель. Я долго смотрю ему вслед, и мне кажется, что вот-вот услышу голос нашего фронтового командира первой эскадрильи Анатолия Соколова:
– Я – тридцатый. Иду в атаку!
«Воздушный бой длился минуты…»
9 февраля – день рождения военного летчика первого класса дважды Героя Советского Союза и нашего земляка Григория Андреевича Речкалова. Ему исполнилось 85 лет.
В годы Великой Отечественной войны бесстрашный летчик совершил 526 боевых вылетов, провел 122 воздушных боя, сбил 59 самолетов противника. По числу сбитых самолетов Г. Речкалов уступает только трижды Героям Советского Союза – А. Покрышкину и И. Кожедубу.
Предки Речкаловых пришли на Урал еще в XVII веке, поселились у речки – отсюда и фамилия пошла. Речку потом назвали Ницей. Основанная на месте первого поселения деревня позже несколько раз меняла свое название. Грибушко, так звали будущего героя в детстве, родился в селе Худяково, а памятник ему ставили уже в Зайково.
В 1930-х гг. семья переехала в Арамиль. Родители стали работать на местной мельнице. Григорий, закончив ФЗУ при Верх-Исетском заводе в г. Свердловске, вернулся домой. Пока учился в городе, начал заниматься в аэроклубе. Так и пошло – днем на аэродроме в Свердловске, ночью – дежурным электромонтером на мельнице в Арамили. Почти ежедневно приходилось преодолевать расстояние в тридцать километров, знакомые удивлялись – как только выдерживает нагрузку старенький велосипед.
Парень вырос в уважении к родителям и пронес это чувство через всю жизнь. Когда служил в Бессарабии, часто посылал домой посылки. И со смехом читал комментарии родных по поводу их содержимого. Так, отец писал: «Ром перепробовала вся деревня. Мать туфлями довольна – еще бы – замшевые да заграничные. Жаль, мне ботинки малы. Бабушка тоже не нарадуется присланной косынке. Спрятала ее в сундук. Все тебя вспоминали добрым словом».
В 1970-х гг. в нашем городе жила мать Григория Татьяна Петровна. И сын, убеленный сединами, хоть раз в год, но приезжал проведать ее, а заодно принять участие в открытии спортивного турнира его имени или на очередной юбилей Победы по приглашению городских властей. Обычно останавливался в гостинице «Большой Урал», там был у него любимый номер, но обедал каждый день у матери, терпеливо выслушивая замечания в свой адрес – даже в старости Татьяна Петровна обладала крепким характером. Мать и сын любили один и тот же театр – музыкальной комедии, где у них были любимые спектакли и актеры. После премьеры, случалось, бывали актеры и в гостях у Татьяны Петровны, поскольку жила она в Доме артиста на пр. Ленина, 49.
Летом 1940 года, после окончания авиашколы в Перми, Григорий приехал в недолгий отпуск домой. Живые черные глаза подросшей соседской девчонки Фисы взволновали сердце. К месту назначения, в Бессарабию, уехали уже вдвоем.
Начались тренировочные полеты, жизнь в военном городке. В зрелые годы Г.А. Речкалов написал несколько книг о своем прошлом. Просматривая их, обращаешь внимание на его уважительное отношение к окружающим людям. Вспоминая о своем механике в этот период, он пишет: «Богаткин был много старше меня, и я всегда величал его по имени-отчеству. В авиацию он пришел давно, был насквозь промасленным технарем и прекрасным знатоком своего дела. Лукавые глаза обрамляла мелкая сеть морщинок». О своих товарищах писал с легким юмором: «…жизнерадостные, смешливые, мы подначивали один другого, никогда не держа друг на друга никакой обиды». 22 июня 1941 г. в солнечном небе Бессарабии заметались черные кресты немецких самолетов.
В первый день войны Григорий Речкалов сделал шесть боевых вылетов, во второй – семь. Приземлялся лишь для того, чтобы заправить машину и пополнить израсходованный боезапас. Как правило, один полет длился 45–50 минут. Пушки истребителей были скорострельными и выпускали до двух тысяч выстрелов в минуту. Великим экономом нужно было быть, чтобы рассчитать их на серию очередей по врагу. Пока шла заправка, летчики подчас засыпали тут же на траве аэродрома, не успев отстегнуть жесткие лямки парашюта. У Григория просто физически не было времени забежать домой и повидать жену с сынишкой, и он, безусловно, испытал облегчение, когда узнал, что его семья эвакуирована на Урал, к родным.
На счету у летчика вскоре появились первые сбитые самолеты противника. Лейтенант Речкалов и его товарищи в начале войны выполняли директиву командования – держать оборону на Днестре. Вылет следовал за вылетом. Снаряды скрещивались со снарядами. Но удержать Днестр не удалось. Бессарабия была оставлена нашими войсками. Но именно в первых боях приобреталось летное мастерство, отрабатывались приемы ведения боя. Позже в своих воспоминаниях Григорий напишет: «Честно скажу – до войны я знал единственный прием ведения боя – уходить из-под атак. А тут пошел немцу прямо в лоб – смотрю, он моей атаки не принял и ушел. Решил повторить лобовую атаку – так нашел способ активной обороны».
На 35-й день войны осколком зенитного снаряда Григорий был тяжело ранен: не смог увернуться от вражеской атаки, увидел, что пробит маслопровод, и почувствовал как бы ожог на ноге. Оказалось, что носок правого сапога представлял собой месиво из кусков кожи и крови. Попытался пошевелить ногой – не смог, боль пронзила все тело. Превозмогая все возрастающую боль, он все-таки довел поврежденный самолет до аэродрома, с трудом посадил его. Но сам вылезти из кабины уже не мог. Врач прямо на аэродроме вытащил из правой ступни кусочки костей, металлические осколки, обстриг рваные куски кожи – это было все, что он мог сделать. Когда Григория провожали в госпиталь, товарищи шутили: «Ничего, фашистов можно бить и без пальцев на ноге».
В условиях стремительного отступления наших войск перевязку удалось сделать только на 8-й день в госпитале г. Николаева. Рана к этому времени загноилась, была воспалена уже вся нога. Летчика отправили дальше – в Запорожье. По дороге немецкие самолеты нанесли бомбовые удары по поезду. Легкораненые сами выскакивали из поезда. Григорию помочь было некому, и он спрыгнул сам, на одной ноге, с 2-метровой высоты и от боли потерял сознание. Когда пришел в себя, оказалось, что поезд ушел без него.
Но дальше произошло чудо, видимо, молились за него крепко домашние. Среди медперсонала в поезде оказалась медсестра, знавшая Речкалова еще до войны. После бомбежки бросилась искать Григория, но его не оказалось в эшелоне, ни среди живых, ни среди мертвых. Настояла, чтобы поезд задержали, сама отправилась на его поиски и нашла почти без сознания, слабого и беспомощного.
А дальше – восемь месяцев госпиталей. В Свердловске судьба свела Григория Андреевича с известным хирургом Л.В. Лепешинским, который заведовал тогда 3-й городской клинической больницей. В результате двух операций было извлечено 20 металлических осколков, но нога продолжала гноиться. В ходе третьей операции из ступни вытащили несколько кусков подошвы от сапога. Позже, в течение длительного времени, осколки периодически давали о себе знать. Снова резали – и доставали злополучные частички реактивного снаряда.
Врачебная комиссия признала Григория Речкалова ограниченно годным к летной службе в тылу и направила в далекий тыл в Моршанск. И хотя нога побаливала постоянно, с этим он примириться, конечно, не мог. Трудно сейчас сказать, как удалось ему с таким ограничением к полетам попасть в группу летчиков, которых переучивали летать на новых типах истребителей Як-1. Добился назначения в родную часть, в апреле 1942 г. догнал ее в Ростове и был зачислен в эскадрилью под командованием капитана А.И. Покрышкина.
К этому времени «сталинские соколы» освоили еще один тактический прием ведения боя – летали не звеньями (3 человека), а парами, но на разных высотах (3500–5000 м), и шли развернутым строем в сторону противника. Практиковалась и «свободная охота» пары истребителей в глубоком тылу врага для отыскания и уничтожения техники и людских резервов. В такой охоте старшему лейтенанту Г. Речкалову и его ведомому старшине А. Голубеву не было равных. Так, 5 ноября 1943 г. газета «Комсомольская правда» писала, что пара Речкалов – Голубев уничтожила на вражеской территории обоз в 20 подвод с продовольствием, сопровождающий их автобус с охраной и 2 самолета. При «свободной охоте», считал Григорий, главное – скорость и интуиция. Первым увидел – наполовину уже победил. На борту самолета нашего героя прибавлялись алые звездочки, свидетельствуя о количестве сбитых им самолетов противника.
Летчики эскадрильи А.И. Покрышкина наносили значительный урон противоборствующей стороне. Поэтому, когда становилось известно, что в небе именно они, звучал над немецкими аэродромами и другими объектами голос наблюдателя: «Ахтунг, ахтунг – в небе Покрышкин».
За годы Великой Отечественной войны летчики эскадрильи сбили огромное количество самолетов противника, участвовали во всех наиболее значимых военных сражениях великой войны. Восемнадцати летчикам были присвоены звания Героев Советского Союза, двоим – дважды.
24 мая 1943 г. Григорий Речкалов, одновременно со своим командиром А.И. Покрышкиным, был удостоен звания Героя Советского Союза. 23 сентября 1944 г. они вместе приехали в Свердловск. Григорий познакомил Александра Ивановича с городом. Они побывали на УЗТМ, вечером, вместе с семьей Григория Андреевича, смотрели в театре музыкальной комедии «Девушку из Барселоны». На следующий день Покрышкин улетел в Новосибирск.
Указ о присвоении Григорию Речкалову второй «Золотой Звезды» был опубликован 1 июля 1944 года. В этот день он, гвардии капитан, как обычно, возвращался с боевого задания. Над аэродромом «крутанул бочку» – знак очередного сбитого в бою самолета. Неожиданно увидел, что кроме механика его встречает большая толпа сослуживцев. Прямо у самолета дважды Героя Советского Союза стали подбрасывать в воздух, поздравляя с достойной наградой.
Позже, вспоминая военные годы, жестокие воздушные схватки с врагом, Григорий Андреевич напишет: «…бросал свой самолет вверх и вниз. Лавировал от облака к облаку. Руки, казалось, сами бросают ястребок в атаку. Нажимаю на гашетки и всем телом ощущаю тяжелый стук крыльевых пушек. Воздушный бой длится минуты, победу одерживаешь в какое-то мгновение. И в это время перед тобой проходит вся жизнь!»
В газетах военных лет за 1943–1945 гг. встречаются материалы о Григории Речкалове, и мы узнаем, что он был не только результативным летчиком, но и интересным собеседником. По воспоминаниям родных, писал он домой мало и кратко, поэтому отдушиной для родных были газетные статьи и интервью с их «Грибушком», которые иногда еще повторяли и по радио. Семья к этому времени переехала в поселок Бобровка, где в 1943 г. у Григория родилась дочка. Назвали ее нежным именем Неля.
В 1949 г. на родине героя в селе Зайково был установлен его бронзовый бюст. К этому времени 31-летний гвардии подполковник Григорий Речкалов жил с семьей в Москве и являлся слушателем второго курса I Краснознаменной военно-воздушной академии.
Материал подготовлен на основе хранящегося в музее фонда, газет военного времени и на воспоминаниях людей, лично знавших Г.А. Речкалова.
С. н. с. исторического отдела Л. Муртузалиева
С. н. с. научно-методического центра Н. Гончарова
