Текст книги "Сармат. Кофе на крови"

Автор книги: Александр Звягинцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Сарматов передает бинокль вышедшему из-под туманного полога Алану.

– Вон там, у ствола сухого дерева, почти на вершине, не пещера ли? – спрашивает Сарматов.

– Да вроде бы. Но нужно проверить.

– Давай с Бурлаком. Только без шума...

– Есть! – мгновенно откликается Алан.

Проводив взглядом растаявших в тумане Алана и Бурлака, Сарматов командует остальным:

– Привал, мужики!

Харченко и Шальнов кладут носилки с американцем возле воды. Сарматов трогает его за здоровую руку и просит:

– Пей, полковник. Прошу тебя, пей, а?

Тот лишь пристально смотрит на него. Выглядит американец еще хуже прежнего. Глаза его ввалились, исхудавшее лицо почернело, губы потрескались и спеклись.

– Ну что же ты?.. – спрашивает Сарматов, и в голосе его нет прежней злости.

Еле шевеля распухшими губами, американец выталкивает из себя:

– В уставе американской армии сказано... если нельзя выполнить приказ, офицер обязан... обязан принять все доступные меры для спасения своей жизни и жизней подчиненных.

– Сдаться «духам»? – резко обрывает его Сарматов.

– Такие, как... ты, не сдаются, – спокойно отвечает американец.

– Тогда что же?

– На войне жестокость – способ... способ спасения, майор.

– Ах, вот ты о чем!..

– Я все равно обречен. И это понятно не только мне, но и тебе. Я смирился... с неизбежным.

– Ну-у, еще не вечер, полковник! – твердо говорит Сарматов, но особой убежденности в его голосе не слышно.

– Я не доживу... не доживу и до вечера, – напрягая все силы, шепчет тот. – Лучше реши все сейчас... Иначе вам... вам не выбраться из этих... этих проклятых гор.

– Тебя вдруг стала заботить наша судьба? – удивляется Сарматов.

– Да!

– Почему?.. – недоуменно спрашивает майор.

– Это... это не имеет значения.

Сарматов внимательно всматривается в лицо полковника:

– Мы действительно раньше не встречались, полковник?

– Теперь... это уже не важно, – произносит тот и закрывает глаза.

Тем временем Алан и Бурлак преодолели крутизну склона и взобрались на одну из террас. Там, среди камней, вьется еле заметная тропинка, уходящая в распадок между отвесными скалами. Пройдя по ней, бойцы выходят на примыкающую к отвесной скале ровную площадку, с трех сторон окруженную пропастью.

– Сармат был прав, здесь пещера! – говорит Алан, показывая на проем в скале.

Держа автомат наготове, Бурлак заглядывает в черное чрево пещеры и тут же отшатывается.

– Там кто-то есть! – шепчет он срывающимся голосом.

Из пещеры доносятся громкие беспорядочные стуки и непонятное фырканье. От входа видно, как в глубине пещеры перемещаются две горящие точки.

– Может, не врали «духи»? – восклицает Бурлак. – Может, шайтан, а?

– Снежный человек, слушай! – шепчет, хватая его за руку, Алан.

– Уффф! – выдыхает Бурлак. – Блин, его нам только и не хватало! А может, опять сова? А?

– Да, нет Ваня, это снежный человек!.. Клянусь мамой – он!.. Я слышал, они здесь водятся!

– Е-мое!.. Что делать-то с ним? – на полном серьезе вопрошает Бурлак.

– Ваня, я считаю, надо его живым брать! – давясь от смеха, но делая непроницаемое лицо, отвечает Алан.

– Зачем? – вконец озадачивается Бурлак.

– Для науки! – шепотом объясняет Алан. – Они же редкий, исчезающий вид! Кто знает, может, этот вот вообще последний!

– Я в книжке читал – они трехметровые! Как мы его брать-то будем, такого громадного? – спрашивает Бурлак, не отводя взгляда от входа в пещеру – Гляди, гляди, как глазищами лупает!..

– Ничего, прорвемся, Ваня! Сейчас я его, голубчика, обездвижу, а там уж мы с тобой вдвоем как-нибудь управимся! – кричит Алан и бросается в пещеру.

Но едва он делает несколько шагов, как что-то огромное и лохматое сбивает его с ног. Бурлак бросается на помощь, но страшный удар выбрасывает его из пещеры. Однако Алану все же удается вцепиться в лохматый бок неведомого существа и даже закинуть на него ногу. Матерый архар выскакивает на площадку и, делая громадные прыжки, пытается сбросить с себя непрошеного наездника.

– Ваня, Ваня, кто это? – кричит Алан истошным голосом. У него перед глазами лишь шерсть животного, через которую он никак не может разглядеть, кого же он все-таки оседлал.

– Блин, да это ж козел! Козел, слышишь, Алан! Мать твою! – очухивается Бурлак.

– Кто козел?.. – орет Алан, еще сильнее вцепляясь в шкуру животного.

– Он – козел! – кричит в ответ Бурлак.

– Какой, слушай, козел?..

– Рогатый, блин!

– Ваня, клянусь мамой, его живым брать не надо! – снова кричит Алан.

– Так бы и сказал! – определяется наконец Бурлак и в прыжке всаживает десантный нож между лопатками архара. Тот запрокидывается набок и подминает Алана. На лицо Алана хлещет кровь.

– Ваня, клянусь мамой, сними его, а? – захлебываясь, кричит тот. Бурлак после нескольких безуспешных попыток исхитряется схватить архара за дергающиеся в конвульсиях ноги и оттащить в сторону.

– Блин, центнера два в нем! – хрипит он.

Отдышавшись, они смотрят друг на друга и вдруг заходятся в неудержимом хохоте:

– Ха-ха-ха, снежный человек!

– Для науки! Брать живым! Ха-ха-ха!

– Трехметровый! Ха-ха-ха!

– Клянусь мамой! Ха-ха-ха-ха-ха!

– Козла живым не надо! Ха-ха-ха-ха-ха!

Откуда-то сверху через невидимые щелки в пещеру льется рассеянный свет, по стене, напротив входа, течет и исчезает в трещине пола струйка воды, в стороны уходят два тупиковых ответвления. Луч карманного фонаря проходится по стенам и упирается в затянутый паутиной угол.

– Сюда, мужики! – зовет Сарматов, тщательно высвечивая что-то в пещере.

Бойцы подбегают к командиру. В луче фонаря – два скелета. На полу возле них валяются проржавевшие карабины и истлевшая амуниция. Сарматов разглядывает останки.

– Английские солдаты... Дворец этот не посещался с... с девятнадцатого года, – наконец сообщает он собравшимся.

– С девятнадцатого? – переспрашивает Шальнов.

– Со времени третьей англо-афганской войны, – поясняет майор.

– А кто в ней победил? – интересуется Алан.

– Афганцы. Собственно говоря, как и в предыдущих двух.

– Они и англичанам вломили? – удивляется Шальнов.

– Вообще-то, друг мой, – говорит Сарматов, – войны не считаются законченными, пока не захоронены все погибшие в них солдаты.

– Христолюбивое русское воинство, – громко произносит Шальнов. – Нам выпала историческая миссия закончить третью англо-афганскую войну!.. Кто «за»?..

– Можэ цюю погану вийну зараз закинчить, та на ридну Львивщину отбути! – вздыхает Харченко. – Скильки можно у крови наший та афганский купатыся?

– Об этом на Старой площади при случае спроси, – советует Морозов.

– Щоб у ных там погани очи на потылыцю повылазылы! – продолжает ругаться Харченко.

Бойцы осторожно складывают останки англичан в нашедшуюся в одном из рюкзаков полиэтиленовую пленку, туда же кладут их карабины и амуницию.

Затем Морозов и Шальнов опускают скорбный груз в разлом между двумя глыбами. Перед разломом собирается вся группа, а рядом в тени скалы стонет на носилках американец, пытаясь принять сидячее положение.

– Майор, – громко обращается к Сарматову Савелов. – Как раз в девятнадцатом году, когда эти тут геройствовали, Красная Армия гнала английских интервентов с нашего Севера.

– И что? – откликается тот.

– В нашем-то положении чего с покойниками возиться, с чужими? Чего выпендриваться?.. Уверяю, сей факт историей не будет отмечен...

– Я в этом и не сомневаюсь. Но только мы ведь это делаем не для истории! – резко отвечает Сарматов и отворачивается от Савелова.

– Группа, равняйсь! Смирно! – командует майор.

Американский полковник, которому все же удалось сесть, хотя было видно, что это доставляет ему мучения, с удивлением смотрит на застывших в строю с оружием в руках бородатых, в изодранной одежде бойцов.

– На караул! – командует Сарматов, и бойцы четко исполняют команду. – Прах солдат Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии земле предать! – произносит Сарматов и подносит к берету руку.

Камни вперемешку с землей заполняют разлом.

Американец, не выдержав напряжения, роняет голову на носилки и погружается в забытье. Он не приходит в себя, даже когда Алан и Сарматов начинают разбинтовывать его плечо. Сняв ленты, оба переглядываются.

– Слушай, Сармат! – восклицает Алан. – Что ты смотришь? Ты в Анголе кубинца рэзал, да?.. Почему этого не хочешь?..

– Там йод, антибиотики были! – отмахивается Сарматов. – Без анестезии он умрет от болевого шока. Это грешнее, чем... чем заморозить, амигос.

– Ты-то, Хаутов, чего возникаешь? – вклинивается в разговор вставший на пост у входа в пещеру Силин. – Его семья без куска хлеба не останется. У них платят – не то что нам! И страховой полис... А апартаменты – верняк, не однокомнатная в хрущебе, как у командира!

– Нашел, о чем говорить! У других и этого нет, – отмахивается Сарматов.

– А другие у нас что – как мы, по всему шарику жопу на британский флаг рвут? – вскидывается Силин. – Как мы, в кровище купаются, да?

– Кто-то должен делать и эту работу! – встревает в разговор Алан.

– Надо! – с сарказмом передразнивает Силин и бьет кулаком по камню. – Торгашам, партайгеноссе надо лопатой бабки под себя, а нам, грешным, надо по чужим горам на карачках ползать!

– Нэ напрягай, Сашка. Сам же выбрал себе работу, – просит Алан. – Что ты заладил про свои деньги? Замолчал бы, что ли! И так тошно...

Но Силин будто не слышит просьбы Алана. Его несет:

– Командиру за задание «государственной важности» еще одну цацку кинут, любуйся, мол, майор, цацкой и не возникай с вопросами, а возникнешь – цацку отнимем, тебя куда надо отправим...

– Ты что наезжаешь – плохо спал, да? – перебивает его Алан.

– Я вообще спать не могу! – говорит, кусая губы, Силин. – Все думаю – какое мне дело, кому афганцы молиться будут?.. Ленину или своему аллаху?

– Каждый должен своему богу молиться, не навязывать его другим, – словно очнувшись, говорит Сарматов.

– Правильно, своему. А эти, как их... прорабы перестройки объяснили мне: Ленин не бог!.. Ну и на кого мне теперь молиться?.. У чурок Ленина нет – аллах будет, а у меня кто?..

– Сбавь обороты, Саша! – начинает злиться Сарматов и, отвернувшись от Силина, обращается к Алану: – Где бы нам емшан-травки надыбать да поболее, а?..

– А зачем надо, командир?

– За надом!.. На бесптичье и ишак соловей!..

На лице Алана появляется широченная улыбка.

– Все ущелье обыщу, а надыбаю, Сармат! – восклицает он.

– Давай, дуй с Бурлаком! Да возвращайтесь поскорее, – кивает Сарматов и отходит к краю пропасти.

Туман рассеялся и открыл ущелье, прорезанное извилистой лентой реки. В белесом небе, в стороне, где пролегает пакистанская граница, парят большие черные птицы, описывая над землей широкие круги.

– Что-то грифы разлетались? – спрашивает подошедший Силин, – Не «духи» ли?..

– Кониной разговляются, – морщась, отвечает Сарматов.

– А-а! – тянет Силин и пододвигается ближе к майору. – Командир, мы с тобой давно не целки...

– Опять ты за свое!..

– Не нам одним интернациональный долг яйца жмет. Ты же видишь, лампасникам нет до нас дела, и пошли они... с их «долгом», с заданиями «государственной важности»!

– О чем хлопочешь? Никак в толк не возьму? – спрашивает Сарматов.

– О летунах, которых они послали на верную смерть!.. – зло объясняет Силин.

– Летуны уже в наших хлопотах не нуждаются!

– Мы нуждаемся! – переходит на шепот Силин. – За хребтом – наши. Траверснуть хребет как два пальца...

– А американца куда денем? Об этом ты подумал?

– Понимаю, тебе его замочить офицерская честь не позволяет. Давай я... А перед тем – за кадык его: говори, мол, сука, все, что знаешь! У меня расколется, как арбуз перезрелый!

– Складно поешь! – обрывает его Сарматов и отводит глаза.

– Кончай, командир, совесть мучить! Ему все равно уже всевышний путевку в рай выписал, а мужики ничего не поймут... – продолжает шептать Силин.

Сарматов сам не понимает, что с ним происходит. На него вдруг словно опускается пелена ярости. Он хватает Силина за грудки:

– В помощники к всевышнему набиваешься, чмо рваное?!

Вышедший из пещеры Савелов замечает сцепившихся Сарматова и Силина и кричит:

– Есть проблемы, мужики?

– Нет проблем! – отвечает Силин и, вырвавшись из рук Сарматова, отходит к пещере.

– Если вернемся, я тебя к такой-то матери из отряда! – бросает ему в спину Сарматов.

Силин поворачивается, губы его кривятся в ядовитой усмешке:

– Если!.. Судьба – она кошка драная, командир...

Сарматов обжигает его бешеным взглядом и уходит в пещеру. К Силину подходит Савелов.

– Хороший мужик майор, только ему его геройство свет застит, – сочувственно произносит он и советует: – Не мешай, а то он по тебе как на танке проедет.

– А мне его геройство на хрен не нужно! – хмуро отвечает Силин, всматриваясь куда-то в горизонт. – Я ему тоже не портянка... чтобы меня раком ставили!

– Если что, рассчитывай на мою помощь, – говорит, протягивая руку, Савелов.

Силин некоторое время стоит задумавшись, затем отворачивается, будто не замечая протянутой руки.

Носилки с американцем стоят в пещере у самого входа. С губ полковника срываются уже не стоны, а хрип вместе с пузырьками сукровицы.

– Очнись, полковник! – трясет его Сарматов.

Тот останавливает на нем мутный, блуждающий взгляд.

– Твоя рана не оставляет надежды, – говорит Сарматов. – Сожалею, но у меня нет другого выхода!

С охапками полыни в пещеру вваливаются Алан и Бурлак. Бурлак басит:

– Горькой травки у них, как и сладкой, тоже в избытке!

Молча кивнув, Сарматов снова склоняется над американцем.

– Пусть будет, как назначено судьбой, – шепчет тот. – Лишь бы только помолиться... помолиться наедине, а, майор? Это не займет много времени...

– Конечно! – говорит Сарматов и кивает Бурлаку и Алану. Те выносят носилки с американцем из пещеры и ставят в тени от камня.

Из глубины пещеры, где бойцы разделывают тушу архара, подходит к майору капитан Морозов. В одной руке у него котелок, наполненный кровью, в другой – здоровенные, перекрученные рога козла.

– Американцу попить бы кровушки – сила в ней! – говорит он, кивая на котелок. – В моей Даурии от всех хворей – рога марала. Потру, пожалуй, в порошок – глядишь, и архарьи силу имеют.

– Добрая душа ты, Егор Степанович! – говорит Сарматов.

– В нашем-то деле не должна она быть недоброй, – отвечает Морозов.

– Егор Степанович, спирту бы? Никто из мужиков не прихватил втихаря, а?

– Спирту? – вскидывается тот. – Ты что, командир?..

– Да я не себе... Американцу вместо анестезии.

– А я уж подумал!.. – облегченно вздыхает Морозов. – Пулю выковыривать будешь?..

– Да. Хотя шансов, мягко сказать, немного...

– Спирт есть, командир. Я еще в Кабуле все их сидоры перетряс – фляг семь наберется.

– Ничего себе! – восклицает Сарматов. – Тащи!

Американец сидит, привалившись здоровым плечом к камню. Когда Сарматов и Алан встают у него за спиной, он, не поворачивая головы, произносит:

– Я готов, майор!

Упираясь здоровой рукой в камень, он пытается встать на ноги, и когда с помощью Алана ему это удается, он обводит взглядом снежные хребты и шепчет:

– Круг... круг замкнулся! Все же как странно пересеклись наши пути!..

– Не мы их выбираем, полковник, – отвечает Сарматов. – Я тоже узнал тебя, «падре»!..

Американец кивает головой и, не поворачиваясь, спрашивает:

– Ну и как вы собираетесь со мной покончить?

Сарматов и Алан переглядываются. У обоих на лицах написано удивление, смешанное с отвращением. Повисает тягостная тишина, которую наконец прерывает Сарматов:

– Я – русский офицер, а не заплечных дел мастер! – сухо говорит он и ловит мутный взгляд американца. – Тебе, полковник, предстоит операция – без анестезии, ты согласен?

– Так вы не собираетесь меня?.. – вырывается у американца.

– Вы согласны? – прерывает его Сарматов, повторяя прежний вопрос.

– Что ж, надежда умирает вместе с нами! – после длительной паузы говорит американец. – Но... но хочу, чтобы ты знал... знал, майор, что борьбу... с коммунистами... я выбирал сам!

– С этим не ко мне, а к капитану Савелову, – сухо отвечает Сарматов. – Он у нас специалист в области идеологических противоречий. – И протягивает американцу кружку со спиртом. – Это, конечно, не виски, но другой анестезии предложить не могу.

Полковник залпом выпивает спирт, и тут же к его губам Алан подносит кружку, наполненную кровью архара.

– Пей, дорогой! Пей! – просяще говорит он.

Едва сдерживая тошноту, американец осиливает полкружки.

– Вторую в моих горах пьют за Аустерджи, – говорит Алан, снова наполняя кружку спиртом.

– Что он сказал? – переспрашивает у Сарматова полковник. – Что такое Аустерджи?..

– Аустерджи – это святой Георгий, – поясняет Сарматов. – Осетины всегда поднимают второй тост в его честь.

– Ну так за Аустерджи! – говорит американец и опять залпом опрокидывает спирт, запивая его кровью.

Отдышавшись, он обращается к Сарматову:

– Я слышал, что ваш русский православный бог любит троицу...

– Верно! – подтверждает тот.

Американцу наливают третью кружку спирта, которую он, давясь, выпивает.

– Хватит, больше не наливай! – останавливает изготовившегося уже Алана Сарматов. – Такая доза «шила» и слона свалит!.. Ваня, раскурочь с десяток маслят, а порох – в кучку! – приказывает он Бурлаку, прокаливая на костерке лезвие десантного ножа. – Алан, сунь ему в рот берет, чтобы американскую улыбку не попортил!..

Тщательно вымыв спиртом руки, Сарматов подходит к американцу, который уже вырубился после наркоза и храпел на ложе из полыни у самого входа в пещеру.

– Держите его крепче, мужики! – просит Сарматов. – Лишь бы вену не задеть! У меня руки со страху дрожат, – бормочет он, погружая лезвие ножа в рану.

Американец дергается, громко вскрикивает, но не просыпается.

– Держите его, мать вашу!.. – кричит Сарматов. – Терпи, полковник!.. Терпи!.. – бормочет он, хотя ясно, что американец ничего не слышит. – Алан, лей «шило» прямо в рану...

Алан исполняет просьбу. Спирт смывает сгустки крови, и они, пузырясь, стекают на полынь.

– Где она тут, чмо долбаное! – бормочет Сарматов. – Найду тебя, сучара!.. Сейчас!.. Сейчас!.. Ага-а-а, вот ты где! Терпи, терпи, казаче, президентом станешь! – Лицо Сарматова заливает пот, буграми вздуваются вены на шее.

– Алан, лей спирт в дырку! – кричит Сарматов. – Так, так, вылезай, дурища! Еще!.. Еще! – уговаривает он и наконец восклицает: – Вот и она, долгожданная!..

Увесистый кусок свинца выскальзывает из окровавленных рук Сарматова и с глухим стуком падает на землю. Подняв его и взвесив на ладони, Морозов качает головой:

– Повезло, что из «бура». Из «калаша» ушла бы вбок. Ищи-свищи ее потом!

– Порох давай! – говорит Сарматов Бурлаку.

Порох полыхнул ослепительной вспышкой; оставшиеся после нее обугленные крупинки Сарматов высыпает в рану, прижимает их широкими листьями подорожника. Сверху, на марлевый тампон, ложится жгут полыни.

– Мужики, наложите тут повязку сами. А я пойду очухаюсь! – говорит Сарматов и, шатаясь, выходит из пещеры.

В раскаленном небе с неприятными, резкими криками описывают круги грифы. Ущелье плывет в знойном мареве, лишь заснеженные пики хребта по-прежнему сияют гордой неприступной красотой.

Сарматов садится на корточки возле самого обрыва и смотрит на горные вершины, пытаясь найти успокоение в их вечной, неизменной красоте. Из пещеры появляется Алан. Он подходит к Сарматову и протягивает ему кружку, от которой поднимается пар.

– Кофе, командир!.. – поясняет Алан.

– Кофе? – переспрашивает тот. – Какой кофе?..

– Растворимый... С сахаром... – растерянно смотрит на командира Алан.

– Пошел ты! – вдруг кричит Сарматов и бросается к краю пропасти. Рвотные судороги сотрясают его тело.

Когда приступ проходит, он возвращается и кладет руку на плечо Алана:

– Извини, брат... Душа с привязи сорвалась...

– Понимаю, Сармат! С кем не бывает! – улыбается тот.

– Ничего ты не понимаешь!.. Я ему пулю тащу, а сам еле себя сдерживаю... Ткнуть бы, думаю, тебя этим ножом под ребро... За всех наших ребят, тобой угробленных...

– О чем это ты?..

– Никарагуа... Кофейные плантации помнишь?

– Ну-у!.. – Алан по-прежнему ничего не понимает.

– Помнишь, мы все не могли понять, кто нас просвечивает...

– Ну-у?.. Помню...

– Так вот, очухается наш бравый полковник, ты у него спроси!.. Думаю, он много интересного тебе поведать может! Только тихонько спрашивай, чтоб мужики ненароком не услыхали, а то они его на мелкие кусочки разорвут!..

Владивосток
12 июня 1985 г.

Самолет Ту-154 с закрашенными белой краской иллюминаторами делает круг над бухтой и идет на посадку. Когда он замирает на бетонке, в салон, заполненный бойцами Отдельной мотострелковой дивизии особого назначения, входит высокий, костистый генерал-майор в сопровождении золотопогонной свиты. Он еще с трапа рявкает во все горло:

– Всем оставаться на местах! Переодеться в гражданское, получить оружие!

– Куда нас, товарищ генерал? – интересуется молоденький лейтенант.

– Вас – никуда! – прищурившись, отрезает тот и кивает свите.

Двое офицеров тут же обступают лейтенанта с двух сторон и подталкивают к трапу.

– За что, товарищ генерал? – побледнев, кричит он.

– За то, что глупые вопросы задаешь! – следует ответ.

Быстро переодевшись в гражданские костюмы и получив новенькие, в заводской смазке, АК-74, бойцы занимают места в креслах.

– Первый раз командира в гражданском вижу! – наклоняясь к Алану, шепотом говорит Бурлак.

– Слушай, вах!.. Почему мы его не женим? – восклицает тот, окидывая Сарматова оценивающим взглядом.

– Я ему предлагал, – говорит Силин. – А он – ткачиху не хочу. Казачку, говорит, подавай, чтобы, мол, ихнему роду не было переводу.

– А осетинка ему не подойдет, а? – спрашивает Алан.

– Чтобы по твоему Дигори сироты бегали? – вопросом на вопрос отвечает Сарматов.

– Воспитаем! – не сдается Алан. – У меня мама в яслях работает. А как подрастет, мы его арак пить научим!..

Двигатели самолета ревут, набирая обороты. Этот рев заглушает слова Сарматова. Самолет отрывается от бетонки и уходит в сторону ночного океана.