Текст книги "Слово о полку Игореве – подделка тысячелетия"

Автор книги: Александр Костин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Чтобы понять в деталях, как проходила эта дискуссия, следовало бы ознакомиться с мнением всехее участников, которые оставили свои воспоминания. Из различных источников известно, что таковых было не менее семи, в том числе, как утверждает Т. М. Николаева, «письма самого Пушкина» [205]205
  Т. М. Николаева. Указанное сочинение, С. 140.


[Закрыть]. Если «вычесть» два письма поэта, цитированные выше, остается пять источников, из которых воспоминания «бывшего студента», слависта О. М. Бодянского и писателя И. А. Гончарова нами проанализированы. В воспоминаниях писателя В. С. Межевича, как уже отмечалось выше, ничего особенного, поясняющего загадочную сцену «примирения» А. С. Пушкина с М. Т. Каченовским, не отыскалось. Остается К. Д. Кавелин, упомянутый А. И. Гессеном наряду с А. И. Герценом и И. А. Гончаровым, которые «…считали его <Каченовского> главной заслугой умение будить критическую мысль, никогда ничего не принимать на веру» [206]206
  А. Гессен. Все волновало нежный ум… Пушкин среди книг и друзей. М., «Наука», 1965. С. 421.


[Закрыть], поскольку А. И. Герцен своих воспоминаний об этой встрече не оставил. Однако Константин Дмитриевич Кавелин (16.11.1818—15.05.1885) не мог присутствовать на этой встрече, поскольку в ту пору ему было всего лишь 14 лет, а упомянут он А. Гессеном в качестве слушателя лекций Каченовского в период его учебы в Московском университете (1835—1839 годы). Мог ли он узнать от самого Каченовского об этом эпизоде и как-то отметить этот факт в своих воспоминаниях? Для ответа на этот вопрос обратимся к биографии известного публициста, историка, правоведа, философа и общественного деятеля второй половины XIX века К. Д. Кавелина.

Глава III
В поисКах автора «Слова о полку Игореве»

 
Рази, осмеивай порок,
Шутя, показывай смешное
И, если можно, нас исправь,
Но Тредьяковского оставь
В столь часто рушимом покое.
 

А. С. Пушкин. «К Батюшкову» (181 год)

Константин Дмитриевич Кавелин родился 4 ноября 1818 года (по старому стилю) в Санкт-Петербурге, а с 1829 года жил в Москве. Происходил он из старинного русского дворянского рода, началом своим восходящим к XVII веку. По своему социальному статусу он принадлежал к среднему провинциальному помещичьему кругу и только благодаря природным талантам и путем борьбы с окружающею средою сумел выйти за пределы этого круга.

Дед К. Д. Кавелина, секунд-майор Александр Михайлович Кавелин (умер в 1812 году), от брака с Анной Ивановной Кошелевой имел семнадцать человек детей – одиннадцать сыновей и шесть дочерей. Вследствие такого большого семейства довольно значительное состояние деда, заключавшееся в 500 с лишним душах крепостных крестьян (в Калужской, Рязанской и Тамбовской губерниях) при разделе между его детьми раздробились на довольно мелкие владения. В результате чего сыновья и дочери А. М. Кавелина стали мелкопоместными дворянами, за исключением второго сына Дмитрия Александровича – отца будущего, всемирно известного историка, философа и юриста.

Дмитрий Александрович Кавелин в годы царствования Александра I весьма успешно служил по ведомству внутренних дел и народного просвещения и за свою службу получил как аренды и единовременные крупные денежные награды, так и пожалования землей, что дало ему возможность значительно увеличить свои наследственные владения. Он был человеком весьма образованным и находился в близких отношениях с просвещенными людьми своего времени: А. И. Тургеневым, графом М. М. Сперанским, М. Л. Магницким, В. А. Жуковским, графом Д. Н. Будовым, Д. В. Дашковым, князем П. А. Вяземским, поэтом К. Н. Батюшковым, графом С. С. Уваровым.

Одни из указанных лиц были его товарищами по учению в Московском благородном пансионате, другие были сослуживцами. В 1805 году он женился на дочери умершего придворного архитектора шотландского происхождения Белли, Шарлотте Ивановне, родившей семь человек детей, из которых Константин Дмитриевич был пятым.

Первоначальное воспитание и образование К. Д. Кавелин получил в доме родителей. Когда он входил в отроческий возраст, служебная карьера отца сильно пошатнулась, что, естественно, повлияло как на материальные условия жизни всей семьи, так и на душевное состояние отца Константина Дмитриевича. Биограф семьи Кавелиных, историк Корсаков Дмитрий Александрович (183—1919 годы),писал: «Д. А. Кавелин был вообще натурой недеятельной, не обладал ни самостоятельностью ума, ни силой характера, а потому постоянно и легко поддавался посторонним влияниям – как окружающей его среды, так и различных умственных и правительственных течений, что, между прочим, доказывается его поведением в 1822 году в печальной истории гонения профессоров Петербургского университета (Арсеньева, Галича, Германа, Раупаха и Малова), обвинявшихся в вольнодумстве. Д. А. Кавелин занимал в то время должность директора Петербургского университета и в этой истории был слепым орудием в руках известного Магницкого и его alterego, петербургского попечителя Рунича. После этой истории Д. А. Кавелин переходит на службу к своему давнишнему покровителю, бывшему министру полиции А. Д. Балашову, назначенному в 1823 году генерал-губернатором пяти губерний – Рязанской и смежных с ней. С 1832 года, покинув службу и забытый своими прежними друзьями, Кавелинотец до конца своей жизни жил в Москве» [207]207
  Д. А. Корсаков. Жизнь и деятельность К. Д. Кавелина // К. Д. Кавелин. Собрание сочинений в 4 томах, Т. I, СПб., 1897, С. XIII.
  Корсаков Дмитрий Александрович– историк, член-корреспондент Петербургской АН (1905 год) и РАН (1917 год). Труды по истории Ростовско-Суздальской земли, дворянства в XVIII веке; статьи о русских историках, в т. ч. Очерки жизни и деятельности К. Д. Кавелина, СПб., 1896.


[Закрыть].

Что за события случились в 1822 году в стенах Петербургского университета и какое отношение к нему имел его директор? Когда в 1821 году после С. С. Уварова исполнять обязанности попечителя Петербургского округа был назначен Дмитрий Павлович Рунич [208]208
  Рунич Дмитрий Павлович (1778—1860 годы)– государственный деятель. С 1821 года попечитель Петербургского учебного округа. Ярый сторонник усиления влияния религии в вузах. Добился увольнения профессоров А. И. Галича, К. И. Арсеньева, А. П. Куницына, М. А. Балугьянского и др. из Петербургского университета. Вместе с М. Л. Магницким разработал проект цензурного устава (1826 год). В 1826 году был отдан под суд за злоупотребления.


[Закрыть], Д. А. Кавелин проявил себя ревностным исполнителем его сумасбродных идей, в результате чего из университета было уволено 11 профессоров, в том числе указанные выше в очерке Д. А. Корсакова. Дело 11 профессоров наделало много шума, дошло до Комитета Министров и только в 1827 году последовало высочайшее повеление считать его оконченным. Д. А. Кавелин был снят с должности директора Университета в 1823 году.

Особый колорит этому громкому делу придало то обстоятельство, что уволенный профессор российской и латинской словесности Александр Иванович Галич (1783—09.IV.1848) преподавал в 1814—1815 годах в Царскосельском лицее и был одним из любимых профессоров у лицеистов. Пушкин обожал своего наставника, способствовавшего написанию «Воспоминаний в Царском Селе», упомянул его во второй главе «Евгения Онегина» и посвятил ему несколько стихотворений, в том числе: «К Галичу» («Пускай угрюмый рифмотвор») и «Послание к Галичу» («Где ты, ленивец молодой») – оба 1815 года. Галич подвергся гонению со стороны ректора университета за книгу «История философских систем», которая, по мнению Кавелина, «подобна тлетворному яду». Ректор повел профессора в церковь, где священник читал над ним молитву и кропил его святой водой.

Пушкин не остался равнодушным к судьбе своего учителя и откликнулся на это безобразное поведение директора Университета, «посвятив» ему несколько сатирических строк в стихотворении «Второе послание цензору» (1824 год):

 
И даже бедный мой Кавелин-дурачок
Креститель Галича, Магницкого дьячок.
 

У А. С. Пушкина были и ранее неприятности, связанные с «деятельностью» реакционера Д. А. Кавелина. Дело в том, что сразу же после вступления в должность он принялся всячески притеснять воспитанника пансиона Соболевского, что вынудило поэта искать защиты от «внимания» директора у А. И. Тургенева, о чем свидетельствует следующая выписка из письма от 9 июля 1819 года (в Петербурге), направленного директору Департамента духовных дел иностранных исповеданий, курировавшему Университет:

« Кстати о Беллоне: когда вы увидите белоглазого Кавелина, поговорите ему, хоть ради вашего Христа, за Соболевского, воспитанника Университетского пансиона. Кавелин притесняет его за какие-то теологические мнения и достойного во всех отношениях молодого человека вытесняет из пансиона, оставляя его в нижних классах, несмотря на успехи и великие способности. Вы были покровителем Соболевского, вспомните об нем и – как кардинал-племянник– зажмите рот доктору теологии Кавелину, который добивается в инквизиторы…» [209]209
  « Кстати о Беллоне…» – Беллона – богиня войны в древнеримской мифологии, супруга (или дочь) Марса.
  «… хоть ради вашего Христа…» – намек на службу Тургенева (далее названного « кардиналом») по духовному ведомству.


[Закрыть].

« Инквизитор» Кавелин преследовал также и брата поэта Л. С. Пушкина, похоже, за то, что он был другом Соболевского, а по мнению А. И. Тургенева, о чем тот писал П. А. Вяземскому, больше за то, что Лев Сергеевич был братом Александра Сергеевича. Похоже, что у Пушкина давно сложились неприязненные отношения с Д. А. Кавелиным, «поскольку оба они были членами «Арзамаса» (под псевдонимом «Пустынник» последний напечатал несколько незначительных произведений в «Аонидах» и еженедельнике «Приятное и полезное препровождение времени»).

Видимо, эти отношения между великим поэтом и бездарным графоманом Кавелиным-отцом все-таки сказались и на отношениях поэта с Кавелиным-сыном, несмотря на то что в отличие от отца Константин Дмитриевич был на редкость коммуникабельным человеком, о чем писал его биограф Д. А. Корсаков: «…Константин Дмитриевич Кавелин занимает видное место в группе просвещенных русских мыслителей-идеалистов, известных под именем «людей сороковых годов», столь много сделавших для прогрессивного развития русской мысли и общественной жизни. Исходя из философских отвлеченных построений, он, как и все люди этой группы, и в науке, и в жизни искал принципов, общих начал, но не только с кафедры и не путем учено-литературной деятельности проводил он в жизнь свои воззрения. Очень много русское общество обязано личному влиянию Кавелина. Его оригинальная психическая организация и симпатичный характер привлекали к нему людей и обаятельно действовали на значительное большинство, служа для весьма многих примером и образцом. Синтетический ум Кавелина, чуждый крайних воззрений, но всегда самостоятельный и упорный в выводах и суждениях, отличался живостью и разносторонностью, а изящная и содержательная его речь, убежденная и в большинстве случаев страстная, производила сильное впечатление и возбуждала работу мысли. Но что особенно привлекало к нему людей – это необыкновенная сердечность и честность его натуры. К. Д. Кавелин обладал весьма редким качеством: гармоническим взаимодействием ума и сердца: его ум согревался чувством, а чувство просветлялось умом. Слово у него не расходилось с делом, он не торговался с совестью и не знал никаких компромиссов. Ставя выше всего в человеке нравственные основы и посвятив столько сил тому, чтобы содействовать развитию и прогрессу нравственной личности, сам он являлся ярким выразителем этих высоких качеств. Только такое равновесие душевных сил давало ему возможность находить постоянно и в людях, и в общественных явлениях хорошие стороны, поселяя в нем уверенность в лучшее будущее для человеческих обществ, создавало в нем то душевное настроение, которое принято называть оптимизмом. Но К. Д. Кавелин не мог быть таким оптимистом, который не замечает вокруг себя проявлений зла и неправды: его ум и сердце чутко угадывали всякую пошлость и искренне возмущались несправедливостью и пороком. Прекрасную оценку всей его личности и деятельности сделали его последние слушатели, офицеры Военно-юридической академии, когда они возложили на его гроб венок с надписью: “Учителю права и правды”» [210]210
  Д. А. Корсаков. Очерк жизни и деятельности Константина Дмитриевича Кавелина, СПб., 1896, С. 13—14.


[Закрыть].

Трудно себе даже вообразить, что человек с таким положительным размахом сердечности и душевных качеств, будучи современником А. С. Пушкина и написавший столько статей о своих замечательных современниках, практически никак не обмолвился о гениальном поэте всех времен и народов. По крайней мере, в 4-томном собрании сочинений К. Д. Кавелина, каждый из которых представляет собой фолиант на тысячу с лишним страниц, последовательно выходящих в течение четырех лет (с 1897 по 1900 годы), он ни разу не упомянул имя Александра Сергеевича Пушкина. Впрочем, один раз он сделал это в некрологе на смерть Авдотьи Петровны Елагиной, отметив, что среди многочисленных посетителей славянофильского салона Елагиной часто бывал также и А. С. Пушкин [211]211
  Елагина Авдотья (Евдокия) Петровна, урожденная Юшкова, по первому мужу Киреевская (11.I.1789—1.VI.1877)– жена (с 1817) Алексея Андреевича Елагина (21.I.1790—21.III.1846), мать И. В., М. В. и П. В. Киреевских, племянница В. А. Жуковского. Пушкин был частым посетителем ее московского литературного салона, который, по свидетельству современника, «был средоточием и сборным местом всей русской интеллигенции, всего, что было… самого просвещенного, литературно и научно образованного».


[Закрыть].

К. Д. Кавелин еще со студенческих лет (1835—1839 годы) активно посещал салон Елагиной. Тогда же он сблизился с ее сыновьями Петром Васильевичем и Иваном Васильевичем Киреевскими, которые были его товарищами по Московскому университету, а в дальнейшем – и с остальными знаменитыми духовными вождями славянофильского направления: А. С. Хомяковым, К. С. Аксаковым, Ю. С. Самариным. По его мнению, славянофильский салон Елагиной и другие литературные кружки сформировали главные начала русской общественной мысли. Именно ему принадлежит широко известный рефрен: «В последние годы царствования Императора Александра I и в продолжение всего царствования Императора Николая, когда литературные кружки играли такую важную роль, салон Авдотьи Петровны Елагиной в Москве был средоточием всей русской интеллигенции, всего, что было у нас самого просвещенного, литературно и научно образованного». За все это продолжительное время под ее глазами составлялись в Москве литературные кружки, сменялись московские литературные направления, задумывались литературные и научные предприятия, совершались различные переходы русской мысли. Невозможно писать историю русского литературного и научного движения за это время, не встречаясь на каждом шагу с именем Авдотьи Петровны. В литературных кружках и салонах зарождалась, воспитывалась, созревала и развивалась тогда русская мысль, подготовлялись к литературной ненаучной деятельности нарождавшиеся русские поколения» [212]212
  Кавелин К. Д.Авдотья Петровна Елагина (Некролог) // Собрание сочинение в 4 томах. Т. 3. С. 1115.


[Закрыть]. Литературному салону А. П. Елагиной, опять-таки по словам самого Кавелина, «он обязан направлением всей своей последующей жизни и лучшими пониманиями». А. П. Елагина была высокообразованной женщиной, получив прекрасное домашнее образование и воспитание, ей довелось с юных лет и до старости жить «в самой образованной среде: вокруг нее в течение долгих лет группировалось несколько поколений русских литераторов, ученых, поэтов, художников, публицистов» [213]213
  Корсаков Д. А.Указанное сочинение, С. XVII.


[Закрыть]. (курсив мой . – А. К.)

Трудно себе представить, чтобы А. С. Пушкин и К. Д. Кавелин – постоянные завсегдатаи салона Елагиной – ни разу не встретились и Кавелину ничего об этих встречах не запомнилось, чтобы написать об этом в своих мемуарах. Разгадку такого отношения Кавелина к Пушкину можно поискать в особенностях отношений между родителями и взрослыми сыном, блестяще закончившим в 1839 году Московский университет кандидатом права и с получением золотой медали. В этом плане характерен следующий эпизод его послеуниверситетской жизни.

«До 1842 года К. Д. Кавелин жил в Москве при своих родителях, сдав в 1840 году экзамен на магистра гражданского права и вращаясь в московских университетских и литературных кружках и еще усерднее посещая литературные салоны, из которых кроме салона Елагиной сильное влияние на склад его мыслей оказали салоны П. А. Чаадаева и А. С. Хомякова, соответственно вождей западников и славянофилов того времени. Особенно сблизился он тогда с замечательным в истории русской мысли деятелем Т. Н. Грановским, профессором истории Московского университета, начавшего свои чтения осенью 1839 года. Это сближение, основанное на родственных чертах Грановского и Кавелина в организации их духовной природы и характера, перешло со временем в самую тесную между ними дружбу и со стороны Кавелина доходило почти до культа.

Кавелина влекло к университетской кафедре, но он встретил сильное препятствие в своей семье. Отец его считал в это время занятия наукой, основанной на зловредном гегельянстве, опасным вольнодумством, а мать, следуя шаблонному светскому понимаю того времени «карьеры», считала для своего сына, потомственного дворянина, унизительной профессуру, годную, по ее мнению, только для «разночинцев». С отцом К. Д. Кавелин еще мог побороться, но Шарлотта Ивановна была женщина с таким характером, что он вынужден был ей уступить. В 1842 году он переехал в Петербург и поступил на службу в Министерство Юстиции» [214]214
  Корсаков Д. А.Очерк жизни и деятельности Константина Дмитриевича Кавелина, СПб., 1896, С. 2—3.
  Чаадаев Петр Яковлевич (7.V.179—1.IV.1856.)– писатель, автор философических писем, корнет лейб-гвардейского Гусарского полка (с апреля 1816 года), с марта 1821 года отставной ротмистр, член Союза благоденствия.
  Хомяков Алексей Степанович (1.V.180—3.IX.1860)– писатель, драматург, критик, один из идеологов славянофильства. В молодости был на военной службе, с 1829 года в отставке. Знакомство и общение с Пушкиным относится ко времени возвращении поэта из ссылки в Москву. Хомяков выступал с либеральных позиций за отмену крепостного права, смертной казни, за введение свободы слова, печати и др. Его стихотворные трагедии «Ермак» (1832 год) и «Дмитрий Самозванец» (1833 год), проникнуты гражданским пафосом, вызвали критические замечания со стороны Пушкина, который сомневался в способности Хомякова написать хорошую трагедию (запись в дневнике от 2 апреля 1834 года).
  Грановский Тимофей Николаевич (9.III.1813—.Х.1855)– историк, общественный деятель, глава московских западников. С 1839 года профессор всеобщей истории Московского университета. Заложил основы российской медиевистики (от лат. medius – средний и aevus – век, эпоха) – раздела исторической науки, изучающей историю Европы в средние века. Обладал ораторским талантом. Выступал против деспотизма и крепостничества, считал, что революции наносят ущерб цивилизации; надежды на переустройство России связывал с развитием просвещения. В 1835 году был представлен Пушкину, о чем он сообщил в письме сестре 10 февраля 1835 года. «Меня только что представили Пушкину с очень лестной для меня рекомендацией». Летом 1835 года Пушкин и Грановский шли вместе пешком с дачи на Черной речке в Петербург; разговор, который они вели при этом, Грановский причисляет «к приятнейшим в своей жизни». В письмах к сестре Грановский называл Пушкина «величайшим нашим поэтом», которого он любил, хотя и «мало знал лично».


[Закрыть].

Похоже, что Константин Дмитриевич «уступил» своему отцу и в том, чтобы никогда не упоминать в своих трудах имя А. С. Пушкина, которого Дмитрий Александрович «почитал» за личного врага, не простив ему «Кавелина-дурачка». Поэтому тщетными оказались наши усилия по поиску воспоминаний К. А. Кавелина об «исторической» встрече Пушкина и Каченовского в аудитории Московского университета 27 сентября 1832 года.

Наш экскурс несколько затянулся, но вам предстоит еще немного потерпеть, поскольку мы вплотную приблизились к исторической черте, когда с большой степенью вероятности можно «вычислить» автора «Слова о полку Игореве». При этом придется сделать еще одно отступление по пути к намеченной цели.

Речь идет о неожиданной встрече с доктором медицины (назовем его «N») – специалистом одновременно двух медицинских специальностей – невропатологии и сексопатологии.

Собирая материалы для написания задуманной нами книги о болезни и трагической смерти А. С. Пушкина, пришлось тщательно проштудировать все, что написано было ранее о недугах поэта, особенно если авторы подобных исследований сами были медиками. Прежде всего это касается трудов Сергея Михайловича Громбаха (1909—1987 годы) и Бориса Моисеевича Шубина (1930—1983 годы) [215]215
  С. М. Громбах. Пушкин и медицина его времени. М., «Медицина», 1989; Б. М. Шубин. История одной болезни. М., «Знание», 1983.


[Закрыть]. По прочтении замечательных книг этих известных в СССР врачей и популяризаторов медицинских знаний, к большому нашему удивлению, в них не оказалось разъяснений по поводу недуга, перенесенного поэтом трижды в 1818—1819 годах и именуемого «гнилой горячкой». Если из приведенных ниже примеров из книги С. М. Громбаха хотя и косвенно, но вытекает, что это была венерическая болезнь, причем в пушкинское время «сифилис и гонорею недостаточно четко различали, их часто именовали… любострастная болезнь» [216]216
  Указанное сочинение С. М. Громбаха, С. 189—191.


[Закрыть], то у Б. М. Шубина не находим и этого.

Пушкин и люди его круга не стыдились этой болезни и говорили о ней не таясь, скорее иронизируя над ее жертвами, в том числе над собой, видя главную беду не столько в самой болезни, сколько в ее лечении ртутью, «меркурием» [217]217
  Например, в аутоэпиграмме Пушкина (примечание С. М. Громбаха):
За старые грехи наказанный судьбой,Я стражду восемь дней, с лекарствами в желудке,С Меркурием в крови, с раскаяньем в рассудке —Я стражду – Эскулап ручается собой.  (Собрание сочинений в десяти томах, М., «Художественная литература», 1974. Т. 1. С. 547).


[Закрыть].

Ртуть считалась специфическим средством против венерических болезней. В статье известного врача К. Грума «Венерическая болезнь» читаем: «Этот бич рода человеческого… прежде неимоверно свирепствовалдо того времени, пока не открыли против него специфического врачебного средства, меркурия, который надежно излечивает эту болезнь» [218]218
  Энциклопедический лексикон.Т. 9. СПб., 1837. С. 376. (Примечание С. М. Громбаха).


[Закрыть]. Одним из ртутных препаратов, широко применявшимся при лечении венерических болезней, была сулема [219]219
  В статье неизвестного автора «Наблюдения о любострастной или венерической болезни» говорилось: « Сулема и каломельнаичаще употребляются для истребления венерического яда» (Вестник естественных наук и медицины. 1829, № 10. С. 493) (Примечание С. М. Громбаха).


[Закрыть].

Пушкину были известны и уродующие последствия сифилиса. В Кишиневе он предостерегал кого-то из своих знакомых:

 
Лечись – иль быть тебе Панглосом,
Ты жертва вредной красоты —
И то-то, братец, будешь с носом,
Когда без носа будешь ты.
 

Так Пушкин равнодушно описывает безносого банщика в тифлисских банях.

В криминалистике и в следственной практике существует негласное правило, суть которого заключается в следующем: Чтобы решить некую задачу, которая завела следователя в тупик, нужно рядом с ней поставить еще более неразрешимую, но сходную с первой проблему, возможно, они разрешатся сами собой. Этот метод широко применял известный пушкинист Александр Лацис, исследуя загадочные эпизоды из жизни и творчества Александра Сергеевича Пушкина.

Задавшись этим вопросом, мы не были еще знакомы с сочинением С. М. Гробаха, которое было опубликовано намного позднее книги Б. М. Шубина. Поиски ответа на этот вопрос вывели нас, как уже об этом было сказано выше, на доктора «N». Предварительно мы узнали, что доктор был едва ли не сокурсником с Б. М. Шубиным по 1-му Ленинградскому медицинскому институту им. И. П. Павлова, который они закончили в 1954 (или близко к этому) году. Мало того, они общались, долгое время работая в Москве: один в Московском НИИ онкологии им. П. А. Герцена (Б. М. Шубин), а другой в больнице им. С. П. Боткина, которые располагались рядом невдалеке от Московского ипподрома.

Доктор «N» оказался на редкость общительным человеком и к тому же большим любителем «Слова о полку Игореве» (здесь мы уже вплотную подошли к ответу на совершенно справедливый вопрос «Любознательного читателя»).

На наш вопрос доктор неожиданно задал встречный вопрос:

– А вы знаете, например, почему не были опубликованы воспоминания Константина Дмитриевича Кавелина, который, будучи студентом, присутствовал на диспуте между А. С. Пушкиным и М. Т. Каченовским по вопросу первородства «Слова о полку Игореве»?

Меня словно пронзило электротоком: «Вот она, неожиданная удача» Сработало правило двух проблем. Искали ответ на вопрос о таинствах болезни Пушкина, а, кажется, наткнулись на разрешение другой, изрядно помучившей нас проблемы – о «таинственном примирении» непримиримых оппонентов по литературному цеху.

Затаив на мгновение дыхание, чтобы не воскликнуть «Эврика», я скромно сознался, что не знаю, но хотел бы узнать, что думает об этом уважаемый профессор, но только после того, как он ответит на мой вопрос, с которым я к нему и пожаловал (при этом я даже не стал поправлять профессора, что К. Д. Кавелин в сентябре 1832 года не был еще студентом Московского университета, поскольку поступил в него лишь в 1835 году, и присутствовать на «исторической дискуссии» никак не мог).

В состоявшейся беседе профессор доходчиво объяснил, что оба эти вопроса лежат в плоскости идеологических установок советского времени, когда на публикацию даже попыток исследования как «закрытых» недугов Пушкина, так и первородства «Слова», отличного от его древнего происхождения, было наложено идеологическое табу.

– Позвольте, профессор, – воскликнул я невольно, – но Пушкин был убежденным сторонником ортодоксов, утверждая, что: «Подлинность Игоревой песни доказывается духом древности, под который невозможно подделаться…»

– Вот в том-то все и дело, что иных аргументов, кроме «духа древности», у него не было, а значит, он мог легко ошибиться, как это случилось с ним при оценке первородства подделок Томаса Чаттертона и рассказов Оссиана, написанных фактически Джеймсом Макферсоном.

– Ну, насчет рассказов Оссиана, дело обстояло не совсем так. Он не «заблуждался», поскольку к тому времени мистификация уже была разоблачена, но он настолько высоко ценил поэтические совершенства этой подделки, что не будь известно ему о разоблачении С. Джонсона, вполне мог поверить в подлинность поэзии Оссиана.

– Согласен с вами, – продолжал профессор, – но вот с оценкой подлинности «Слова» у Пушкина случилась осечка, и свое заблуждение он впервые «почувствовал» (подчеркиваю именно это слово) в приснопамятной дискуссии с М. Т. Каченовским.

– Я понял, что этот ваш вывод основан на неких аргументах, приведенных в воспоминаниях К. Д. Кавелина? Не так ли?

– Это так, но вы напрасно ждете, что здесь и сейчас я покажу копию, а лучше всего протограф этих воспоминаний. Копия добытого мною так интересующего вас документа находится среди бумаг обширного архива, хранящегося сейчас на даче, куда я в ближайшее время ехать не собираюсь изза неотложных дел, требующих моего пребывания в Москве. Цитирование на память – дело опасное, поскольку искажения в таких случаях неизбежны, учитывая мой возраст (профессору шел в то время 75-й год). Вы ведь тут же опубликуете полученную информацию, что может поставить меня в неловкое положение.

На этом наша беседа закончилась, поскольку профессор, ответив на телефонный звонок, тут же засобирался на какое-то не то совещание, не то лекцию, куда он уже опаздывал. Поблагодарив его за беседу и испросив разрешения на телефонный звонок с целью вернуться к начатому разговору, когда копия документа, интересующего меня теперь еще в большей степени, окажется на руках ее владельца, мы распрощались.

Я долго не решался позвонить профессору, надеясь, что он позвонит сам, поскольку телефонами мы обменялись на первой встрече. Звонка не было. Смутное предчувствие, что мне никогда не удастся увидеть вожделенный документ, фатально подтвердилось. Примерно через полгода мне позвонили из Боткинской больницы. Мужчина, представившись аспирантом профессора «N», от его имени приглашал меня для встречи с ним в больнице. Поскольку профессор продолжал работать в качестве консультанта и научного руководителя аспирантов, то ничего необычного я в этом звонке не усмотрел, отправляясь на встречу, хотя смутное предчувствие шевельнулось где-то внутри.

Действительно, встреча произошла не в кабинете профессора, а в больничной палате, где он ожидал меня… под капельницей. Случилось то, что может случиться с любым человеком, когда ему за семьдесят. Болезнь не щадит даже профессоров от медицины. Где-то недели за две до этой встречи с ним случился обширный инфаркт, и коллеги по цеху как могли выводили его из тяжелейшего состояния. К стыду своему, где-то в подсознании мелькнула подленькая мысль: успел ли профессор съездить на дачу? Как выяснилось, не успел и пригласил меня, чтобы по памяти озвучить интересующие нас фрагменты из воспоминаний К. Д. Кавелина, видимо полагая, что иной путь уже отрезан.

Из сбивчивого рассказа, который я не решился конспектировать, поскольку он несколько раз впадал в забытье и в это время медработники вежливо просили меня выйти в вестибюль, я успел зафиксировать в памяти следующее.

«N» несколько лет занимался розыском воспоминаний Кавелина, поскольку был убежден в их существовании по той же причине, о которой мы выше повествовали. Именно в этих воспоминаниях, которые нигде не публиковались, он видел разгадку так неожиданно случившегося примирения оппонентов и предполагаемого изменения взгляда Пушкина на первородство «Слова». Профессор был убежденным «скептиком» и считал, что Пушкин прекратил свои изыскания по «Слову», убедившись, что это было творение автора, жившего в XVIII веке. И убедить его в этом мог только один человек – профессор Михаил Трофимович Каченовский.

«N» предполагал даже, что Пушкин мог встретиться с Каченовским в отсутствие посторонних лиц в течение тех самых 2—3 дней в паузе между двумя письмами к Наталье Николаевне. И «примирение», и « слезы умиления» с обеих сторон могли иметь место именно в ходе этой встречи, а не на публике, о чем поэт писал своей жене. Однако эту версию о повторной встрече, на которой якобы Пушкин окончательно убедился в правоте «скептика» Каченовского, хотя бы косвенно мог «подтвердить» лишь Кавелин в своих воспоминаниях, кои должны существовать.

На несколько запросов в ИРЛИ (Пушкинский дом) он получал неизменный канцелярский ответ, что таковой документ в природе не существует. И вот однажды, уже будучи в почтенном возрасте и профессорском звании, когда «N» приехал в Санкт-Петербург, чтобы лично пообщаться с архивными работниками ПД, он случайно встретился со своим старым знакомым еще со студенческих лет – ныне работником ИРЛИ. Вечером тот заглянул в гостиницу и за рюмкой чая поведал ему, что он в курсе дела, и под большим секретом рассказал гостю, что давно приготовил копию этого документа и лишь ждал случая, чтобы передать его своему старому приятелю. Передал бумагу с одним условием, что ни сам документ, ни сведения из него, которые были тогда якобы предметом конфиденциальности, не подлежат огласке, по крайней мере, до тех пор, пока он работает в ИРЛИ.

Не закончив свой рассказ, профессор опять впал в забытье и на этот раз молодой человек, который всякий раз провожал меня в вестибюль и вновь сопровождал в палату, извинившись, сказал, что на этом встреча закончена. Проводив меня окончательно, он уточнил мой телефон, пообещав позвонить в случае крайней необходимости.

Такая «необходимость» возникла на следующий день, поскольку аспирант доктора «N» срывающимся от волнения голосом сообщил, что профессор скончался. Поскольку телефон искажает несколько тембр голоса, то я понял, что голос принадлежал тому же человеку, что накануне приглашал меня на встречу с умирающим. Пообещав, что он еще раз позвонит по поводу предстоящих похорон, аспирант положил трубку.

Несколько дней я был не в силах приступить к осмыслению полученной информации и лишь после похорон профессора, отдав дань уважения ему, бросив горсть земли на крышку гроба и возложив цветы на могилу, начал восстанавливать в памяти содержательную часть его рассказа в части, касающейся заметок К. Д. Кавелина.

Прежде всего я внимательно изучил хронологические данные из жизни А. С. Пушкина за время пребывания его в Москве, где он находился с 21-го сентября по 10-е октября 1832 года в связи с хлопотами по организации похорон Афанасия Николаевича Гончарова – дедушки Натальи Николаевны, скончавшегося 8-го сентября 1832 года. В «Хронологии» данные за 28 сентября отсутствуют, сделана лишь следующая запись: « Сентябрь, 7…9 Пушкин был на прощальном бале у княгини В. Ф. Вяземской, который она устроила для своих московских друзей и знакомых, собираясь переезжать в Петербург. Он общался с графиней Н. Л. Сологуб, графиней Э. К. Мусиной-Пушкиной, ее сестрой Авророй Шернваль, Н. А. Урусовой» [220]220
  Н. А. Тархова. Жизнь Александра Сергеевича Пушкина. М., «Минувшее». 2009. С. 554.


[Закрыть].

Далее запись за 30-е сентября, где среди прочих событий значится уже известное: «… рассказывает<в письме к Наталье Николаевне> о посещении университета, о разговоре с Каченовским, от «сладости» которого «у всех предстоящих потекли слезы умиления.Передай это Вяземскому» [221]221
  Там же.


[Закрыть].

Итак, пушкинистика не может дать ответ на вопрос: «Где находился, вернее, что делал А. С. Пушкин 28 сентября, будучи в Москве?». Кстати этот день является знаковым для Пушкина, но уже по иной причине. Шестого июля 1833-го года у Пушкиных родился старший сын Александр («рыжий Сашка»). Отсчитаем обратно 40 недель (280 дней) и получим 28 сентября 1832 года. То есть зачатие Сашки произошло в отсутствие отца. Пушкин возвратился в Петербург 12 октября 1832 года.

Любознательный читатель: снова вы отвлекаетесь от заданной темы, причем здесь «рыжий Сашка»? Что же всетаки усмотрел профессор «N» в воспоминаниях К. Д. Кавелина, которые, по его мнению, могли поколебать устоявшееся убеждение Пушкина о древнем происхождении «Слова о полку Игореве»? Не забывайте о том, что неоконченная статья А. С. Пушкина «Песнь о полку Игореве» датируется декабрем 1836 года, но в ней Пушкин по-прежнему позиционируется убежденным сторонником древности «Слова», то есть не «переписал» себя из «ортодоксов» в «скептики».

Отвечаем в порядке поступления вопросов. А ничего особенного мы в отрывочных сведениях, полученных в столь экстремальных условиях у смертного одра профессора «N», «не усмотрели». Возможно, он не обо всем, что содержалось в «воспоминаниях» Кавелина, успел рассказать, но вот что я уловил из его сбивчивого рассказа.

«Воспоминания» были выдержаны якобы в весьма корректном тоне и никаких даже намеков на то, что их пишет «мстительный» сын за обиды оскорбленному отцу, в них нет. Напротив, именно эта сдержанность позволила младшему Кавелину более объективно описать атмосферу происходившей дискуссии без излишних эмоций и панегириков в адрес литературных «дуэлянтов». Но вот что интересно, более спокойный и неотягощенный эмоциями наблюдатель сумел отметить некоторые нюансы спора, ускользнувшие от внимания других свидетелей. Перейдя на более спокойный тон, профессор Каченовский как бы мимоходом отметил, что он уже давно «вычислил» автора «Слова», который жил и творил в том же веке, в котором родился Пушкин. И еще якобы глубоко им уважаемый оппонент в своих сочинениях не единожды упоминал имя этого поэта, а также в эпиграммах на него (Каченовского).