Текст книги "Список сорока одного (СИ)"

Автор книги: Александр Фрост

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Глава 5 (15)

Архив общества взаимного кредита помещался в подвале на Садовой: сводчатые потолки, стеллажи до свода, запах пыли, клея и мышей. Морозов приехал туда с Дроботовым и постановлением, добытым у Вельяминова ценою получасового разговора, из которого начальник отделения вынес твёрдое убеждение, что его чиновник сошёл с ума, а Морозов – постановление.

Архивариус, сухой старичок, папку по описи нашёл в четверть часа: «Верейский Г. А., изыскания, чертежи, 1907–1910». Сдана в архив в октябре двенадцатого года К. А. Гариным. С тех пор востребована к выдаче девять раз – и все девять раз тем же Гариным, «для сверки».

– Позвольте полюбопытствовать, – сказал архивариус, – а зачем сверять чертежи покойного инженера девять раз?

– Незачем, – сказал Морозов. – Свет вон туда, к стеллажу. И, будьте любезны, потушите лампы.

– Как это – потушить?

– Совсем. Кузьма Игнатьевич, станьте у двери и никого не пускайте.

В подвале сделалось темно – по-настоящему, глухо, без единой щели.

Морозов постоял, пока глаза не отвыкли от лампы, и медленно пошёл вдоль стеллажа, ведя рукой по корешкам папок. Он делал это третий раз за неделю – в кладовой, в квартире Верейской, на чердаке – и всякий раз выходило пусто.

Свет он увидел на четвёртой полке.

Он лежал внутри толстой картонной папки, просвечивая сквозь картон рассеянным зелёным маревом, – так светится изнутри печная дверца, если в печи угли. Морозов постоял перед ним, привыкая: за три месяца это был первый раз, когда он не опоздал. Не след, оставленный ушедшим, – сама вещь, здесь, за картоном, в двух вершках от руки.

Он вытянул папку, положил её на стол и в темноте, на ощупь, развязал тесёмки.

– Огня, – сказал он.

Дроботов чиркнул спичкой, зажёг лампу – и оба увидели.

Между чертежами, в конверте из-под кальки, лежали три вещи. Медальон – овальный, золотой, с тёмным осколком под стеклом. Пряжка, старая, тёмного камня, на обрывке гайтана. И пуговица – медная, крупная, старинного литья, точно такая же, какую Морозов подобрал в декабре с пола собственной комнаты, у плинтуса, в первый свой вечер в этом веке.

Он смотрел на неё дольше, чем на две другие вещи вместе взятые, и никто, к счастью, этого не заметил.

Гарина взяли в тот же день, у него на квартире, без шума. Он не сопротивлялся, не удивился и попросил дозволения взять шарф.

Допрашивал его Морозов вечером, в той же пустой комнате с окном на казённый двор.

Он выложил на стол по порядку: конверт из-под кальки, три вещи, книгу выдач с девятью росписями, домовую книгу с платой серебром, показание архивариуса. Гарин смотрел на выкладку внимательно, как смотрят на чужой чертёж, – проверяя, всё ли сходится.

– Медальон Ольги Дмитриевны, – сказал Морозов. – Взят с убитой седьмого февраля, между пятью и шестью пополудни, на тропе у Тучкова моста. Снят с шеи, с расстёгнутой застёжкой. Он у вас в папке.

– Он у меня в папке, – согласился Гарин.

– Пряжка лудильщика Пантелея Косого, умершего в октябре на Лиговке.

– Да.

– Пуговица повивальной бабки с Песков.

– Да.

– Вы будете говорить, что вещи попали к вам иначе?

Гарин помолчал. Потом снял очки – он был в очках, Морозов только теперь это заметил, – и потёр переносицу движением очень усталого человека.

– Не буду, – сказал он. – Я всё вам расскажу, потому что я об этом полгода думаю и говорить мне не с кем. Только вы, ради бога, не сбивайте меня вопросами, я собьюсь сам.

И он рассказал.

Началось в позапрошлом году, когда покойный инженер Верейский, разбирая с ним сибирские ящики, рассмеялся и сказал: «А вот эту штучку, Кирилл, моя жена находит на ощупь. Хотите пари?» Гарин не поверил, пари принял и проиграл. Он был человек чертежа: то, что случилось, не имело объяснения, а всё, что не имело объяснения, полагалось объяснить. Он стал наблюдать за Ольгой Дмитриевной – тихо, из уважения и любопытства. Он даже, по его словам, «завёл особую тетрадь».

Потом инженер умер, а Гарин остался при вдове – разбирать бумаги, писать письма, сопровождать в банк. Двадцать восемь рублей в месяц, комната девять рублей, мать в Ямбурге, которой он посылал десять.

А в сентябре прошлого года на лестнице к нему подошёл человек.

– Он знал про меня всё, – сказал Гарин, глядя в стол. – Что я служу, сколько получаю, что мать больна. И знал, что Ольга Дмитриевна видит. Он сказал: нам не нужно от вас ничего дурного. Нам нужно, чтобы вы записывали, что она говорит о вещах, и оставляли записанное в условленном месте. Двадцать рублей в месяц. Серебром.

– И вы записывали.

– Полгода. – Гарин наконец поднял глаза, и Морозов увидел в них не раскаяние, а нечто худшее: изумление человека, который до сих пор не понимает, как он тут оказался. – Вы поймите, я ведь не про людей писал. Я про вещи писал. Про пряжки, про ложечки, про то, у кого что видано. Мне и совестно-то не было первое время: наука, думал я. Кто-то собирает то, чего никто не понимает. Даже гордился: вот, мол, я причастен.

– Когда вы перестали гордиться?

– Когда умер лудильщик, – тихо сказал Гарин. – Она мне сама сказала: «Кирилл Аполлонович, помните, я вам про пряжку рассказывала? Он умер. И пряжки не нашли». А я эту пряжку в записке своей описал за месяц до того. – Он замолчал надолго. – Я хотел бросить. Написал: увольте. Мне ответили очень вежливо. Мне ответили, что теперь бросить нельзя, потому что я уже написал девять записок и все девять у них хранятся, и если они попадут в полицию, то повесят меня, а не их. И прибавили про матушку в Ямбурге – не угрозой, а справкой: сообщили её адрес и что здоровье её требует хорошего доктора, и что доктор будет.

Дальше был февраль.

Ольга Дмитриевна, полгода жившая в осаде, наконец решилась – и решилась через него. Пятого числа она отдала ему письмо: набело, в конверте, с адресом сыскной полиции на Офицерской, и просила снести и передать лично, потому что почте не верит и себе не верит, а ему верит.

– Я его отнёс, – сказал Гарин. – Только не туда.

Он положил письмо в условленное место в тот же вечер. А наутро получил ответ – впервые не с деньгами, а с распоряжением: седьмого числа, в пятом часу, доставить ей записку такого-то содержания и обеспечить, чтобы она вышла из дому одна и пошла через лёд.

– Что было в записке?

Гарин закрыл лицо руками и сказал сквозь пальцы:

– «Ваше письмо у меня. Я тот, кому вы писали. Прийти к вам не могу – за домом смотрят. Буду ждать на тропе у Тучкова, в шестом часу. Приходите одна и сожгите это. Морозов».

В комнате стало очень тихо. Дроботов, стоявший у двери, шумно втянул воздух.

– Вы подписали моей фамилией, – ровно сказал Морозов.

– Я списал её с конверта, – так же ровно, мёртво ответил Гарин. – Я не знал вас в лицо. Я тогда даже думал... вы не поверите, я думал: может, оно и правда так, может, это они через меня ей помогают встретиться с полицией, и всё обойдётся. Я всю дорогу до Съездовской себе это говорил. – Он отнял руки от лица. – А она прочла, побелела и стала одеваться. И сказала мне: «Кирилл Аполлонович, я, кажется, дождалась».

– Кто её убил?

– Не я. – Гарин произнёс это без всякого нажима, как факт из чертежа. – Я довёл до Тучкова переулка и остался. Дальше она пошла сама, а на тропе стоял человек. Я видел издали: она остановилась, и он подошёл, и они говорили – недолго, полминуты. Потом она вдруг сунула руку за ворот, вынула медальон и держала его в кулаке. Мне показалось – хотела отдать. А он...

Он замолчал.

– Договаривайте.

– Он её обнял, – сказал Гарин. – Со стороны это выглядело как объятие, ваше высокоблагородие. Он был выше её на голову. Правая рука пошла у него за её плечо, сверху, – и одно движение вниз. Она постояла и села в снег, а он снял с неё цепочку и разжал ей пальцы. Потом сорвал серьги и бросил в снег. Потом распорол ридикюль и бросил. И пошёл ко мне.

– И отдал вам вещи.

– Медальон отдал, – сказал Гарин. – Сунул в руку и сказал: держите пока у себя.

Морозов положил перо.

– Кирилл Аполлонович. Вот тут остановитесь, и давайте разберём подробно, потому что это самое непонятное место во всём вашем рассказе.

– Спрашивайте.

– Полгода вы носили записки в условленное место и получали за это серебро. Стало быть, у них есть куда носить. Отчего же вещь, ради которой всё и делалось, он не отнёс туда сам? Отчего он отдал её вам?

Гарин долго молчал.

– Я об этом полгода думаю, – сказал он наконец. – Он ей не должен был этого делать.

– Убивать?

– Убивать. В распоряжении, которое я получил, было писано: доставить записку и обеспечить, чтобы она вышла одна. Про остальное ни слова. И на тропе он с ней сперва говорил – полминуты, я видел. Он её уговаривал.

– А после ударил.

– А после ударил. И когда ко мне подошёл, у него лицо было... – Гарин поискал слово. – Не злое. Досадливое. Как у человека, который сделал не то, что собирался, и думает, как об этом доложить.

– И он решил не докладывать.

– Он сказал: держите у себя, у вас надёжнее. Я спросил, глупый: долго ли держать? Он ответил: покуда не спрошу.

– И не спросил.

– Ни разу. С седьмого февраля ни записки, ни денег. Меня с февраля будто и нет для них.

Морозов записывал, и всё сходилось.

Человек, посланный привести женщину, убил её вопреки распоряжению. Явиться после этого к хозяину с вещью в кармане означало доложить о своеволии, и доложить с уликой в руках. Не явиться вовсе – значило объяснять, куда делся медальон, о котором в записках Гарина писалось полгода.

Он выбрал третье: оставил вещь у человека, который сам по уши в деле и первым сядет, если что-нибудь всплывёт.

– А две другие? Пряжка лудильщика и пуговица с Песков.

– Осенью, – сказал Гарин. – В октябре и в ноябре, тем же порядком. Приносил и говорил: держите.

– Отчего в архиве?

Гарин впервые за весь допрос усмехнулся – жалко и почти с гордостью.

– А где мне их держать? В комнате девять рублей, у хозяйки ключ. Носить при себе – обыщут. А в архиве стоит папка покойного инженера, которую, кроме меня, за пять лет никто не спрашивал, и на выдачу расписываюсь я один. – Он помолчал. – Я думал, там их не найдёт никто.

– И девять раз ходили проверять, на месте ли.

– Ходил.

Он поднял глаза.

– И ещё сказал он мне тогда на тропе... – Гарин сглотнул. – Сказал: «Не смотрите так, Кирилл Аполлонович. Вы её вели, а я только шёл навстречу».

Морозов дал молчанию постоять, потом спросил:

– Опишите его.

– Не могу, – сказал Гарин с отчаянием. – Я его видел раз десять и не могу. Он всякий раз становится против света. Роста среднего. Голос тихий, ласковый. Пахнет чем-то... аптечным, что ли. И перстень поверх перчатки, тёмный камень.

Протокол писали до ночи. Гарин подписал каждый лист, а после спросил разрешения задать один вопрос, и Морозов разрешил.

– Скажите, – Гарин смотрел на него в упор, – вы ведь тоже видите? Я всё гадал, отчего он про вас спрашивал. Он в январе велел мне узнать про нового чиновника с Офицерской: правда ли, что вам поручают тихие смерти, и не бывает ли с вами странностей. Я писал, что не знаю. Я о вас ничего не писал, вот вам крест, – он усмехнулся жалко, – я о вас единственном ничего не писал.

– Спасибо, – сказал Морозов. – Уводите.

Письмо Ольги Дмитриевны нашлось в ту же ночь – там, где Морозов и велел искать: в папке с чертежами, между листами кальки, куда Гарин, отнеся конверт в условленное место, всё-таки сунул черновик. Тот самый, писанный набело за два дня и переписанный после начисто.

«Милостивый государь Александр Петрович. Простите, что пишу незнакомому. Я видела, как Вы смотрели на мой медальон у госпожи Лахтиной 12 января, и знаю, что Вы видели то же, что вижу я. Я не сумасшедшая, хотя пишу как сумасшедшая: у меня очень мало времени и очень много того, что надобно передать. Есть вещи, которые светятся. Есть люди, которые их видят, и таких немного. И есть те, кто эти вещи собирает, – они находят и вещи, и людей, и после них не остаётся ни того, ни другого. У меня ведётся список, он в надёжном месте. Если со мною что-нибудь случится, за ним придёт полиция, и я надеюсь, что придёте Вы. Мне сорок три года, я прожила их одна и всё это время думала, что моя особенность – просто моё чудачество. Оказалось, что это опасность, и я, как всякий трус, слишком долго молчала. Простите меня и за это. Не ищите меня – ищите их. И берегитесь: они спрашивают не про вещи. Они спрашивают, кто видит».

Дело Морозов сдал через три дня.

Перед тем была ещё одна обязанность, в бумагах не значившаяся. Ольгу Дмитриевну хоронили на Смоленском, в оттепель; народу пришло немного – племянник, Дуняша с кухаркой, две дамы из тех, что ездят на все похороны, и антиквар Штоль, простоявший всю службу у ограды с непокрытой головой. Морозов постоял поодаль и уехал бы молча, но Ястребов догнал его у ворот.

– Вы её нашли, – сказал он. – Мне говорили – не всё, но нашли. Скажите одно: она хоть не зря?

Морозов подумал.

– Она полгода вела список, который теперь у меня, – сказал он. – Из-за этого списка её и убили. И из-за него же я теперь знаю то, чего не знал никто в этом городе. Так что нет, Илья Гаврилович. Не зря.

Ястребов кивнул, отвернулся и долго сморкался в платок.

Заехал Морозов и к Штейну – вернуть долг: прозектор ещё в первый день просил рассказать, чем кончится, «потому что мне тут никогда не рассказывают».

– Значит, из-за побрякушки, – сказал Штейн, выслушав ту часть, которую можно было рассказать. – Знаете, что я вам скажу, Морозов? Я сорок лет вскрываю людей и не нашёл в них ни души, ни чего-либо, что светилось бы. Но я видел столько убитых из-за пустяков, что давно понял простое: неважно, есть ли в вещи сила. Важно, что кто-то в неё верит и готов за неё резать.

По бумаге всё вышло стройно и даже красиво: Гарин Кирилл Аполлонович изобличён в пособничестве убийству и в подделке письма от имени чиновника полиции, сознался, показания даны собственноручно; вещественные доказательства – три предмета, изъятые в архиве; убийца остался неустановленным лицом, приметы объявлены к розыску. Вельяминов, читая, только один раз поднял глаза:

– Неустановленное лицо. Опять.

– Опять, ваше превосходительство.

– Вы понимаете, Морозов, что у вас за три месяца это третье дело, где на дне лежит одно и то же неустановленное лицо? – Вельяминов снял очки. – Я вам скажу так. Как начальник отделения – я закрываю производство и радуюсь: у меня раскрытие. А как человек – я вам советую взять отпуск. Съездить куда-нибудь. К родне.

Родни у Морозова в этом веке не было – была тетрадка, куда он в ту же ночь переписал из списка Верейской все сорок одну запись, и была пуговица, лежавшая перед ним на столе.

Список он переписывал долго, до третьих петухов, и переписывал не бездумно – раскладывая по столбцам, как раскладывал всю жизнь. Сорок одна запись за одиннадцать лет: где, у кого, что видано. Из сорока одной вещи двадцать девять были при владельцах ещё год назад. К февралю тринадцатого года на месте оставалось одиннадцать. Из выбывших тридцати: у восьмерых вещь купили – дорого, вежливо, через подставных; у одиннадцати вещь пропала при обстоятельствах, о которых владельцы предпочли не заявлять; девять владельцев умерли – из них четверо от болезней, а пятеро тихо и удобно: упал, угорел, замёрз, утонул, «горячка». Ольга Дмитриевна была сорок вторая, и записать её было уже некому.

Морозов подчеркнул одиннадцать оставшихся имён. Одиннадцать человек в Петербурге и губернии, которые ещё не знают, что стоят в чужой описи, и к которым рано или поздно придёт вежливый человек с перстнем поверх перчатки. Заявить об этом было некому и незачем: ни одна прокурорская душа не примет к производству список вещей, светящихся в темноте, составленный убитой вдовой со слов её собственных глаз.

Потом он придвинул лампу и положил рядом то, ради чего, в сущности, и сидел эту ночь.

Их было две.

Одна – из архива, изъятая по описи, приобщённая к делу: медная, крупная, старинного литья, с четырьмя дырками. Вторая – его собственная, поднятая с пола в декабре, у плинтуса, в комнате, где убили прежнего хозяина этого тела.

Морозов положил их рядом под лампу.

Пуговицы были одинаковые. Одного литья, одного веса, с одинаковым потёртым узором по ободку – из одного набора, с одного мундира или кафтана, снятые в разное время и разными людьми.

Он сидел и смотрел на них, и в голове укладывалось наконец то, что укладываться не хотело третий месяц.

Провинциального сыскного чиновника вытащили в столицу письмом без подписи – «комната будет приготовлена». В приготовленной комнате его убили в тот самый вечер, когда у Пыжова на Лиговке всплыла тёплая фигурка. А на полу у плинтуса осталась пуговица из того же набора, что и вещь, которую полгода спустя собиратели забрали у повивальной бабки с Песков.

Стало быть, к прежнему хозяину этого тела приходили не грабить и не по службе.

Стало быть, у него что-то было. И, судя по тому, что за ним послали из Петербурга в губернию, кто-то знал об этом заранее.

Морозов взял перо и вывел на чистой странице первую строку нового списка – своего собственного, начатого там, где кончился список Ольги Дмитриевны:

«Что было у него, чего у меня нет».