Текст книги "Графиня де Сен-Жеран"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

– Вы должны мне поклясться, – продолжал он, – что сохраните тайну.

– Это первое условие нашего ремесла, – возразила Луиза Гуайар.

– Мне нужны более твердые гарантии. Поклянитесь, что никому и ни за что на свете не откроете того, что я вам доверю.

– Даю вам слово, коли уж вы этого требуете, но повторяю: это ни к чему.

– Речь идет о самых серьезных обстоятельствах, я вверяю вам свою честь и жизнь и предпочту тысячу раз пожертвовать собой, чем дать тайне открыться.

– Мы сами заинтересованы в сохранении доверенных нам тайн, так что малейшая нескромность с нашей стороны стоит нам доверия клиентов, что бывали даже случаи… Словом, можете говорить все.

– Я знаю, что вы очень опытная женщина.

– Хотелось бы таковой быть, чтобы услужить вам.

– Знаю также, что вы многого достигли в своем искусстве.

– Вам слишком расхвалили мою скромную особу.

– А еще я знаю, что у вас есть способы предсказывать будущее.

– Вот это неправда.

– К чему отпираться? Разве вы уже отказываетесь помочь мне?

Луиза Гуайар отказывалась долго: она не понимает, как человек столь высокого происхождения может верить в предсказания и гадания, годные лишь для простого народа да разбогатевших откупщиков, но маркиз не сдавался и так ее уговаривал, что она не знала, что и подумать.

– Послушайте, – сказал он, – не нужно притворяться, я знаю все. Будьте спокойны, мы играем в игру, где вы выигрываете тысячу против одного. Впрочем, вот вам вознаграждение за мою назойливость.

Он вывалил на стол горсть золотых. Женщина нехотя призналась, что она действительно попыталась делать астрологические предсказания, которые не всегда сбывались.

– Коли это так, – продолжал маркиз, – вы должны знать, в каком положении я очутился, вы должны знать, что, увлекаемый пылкой и слепой страстью, я предал доверие одного благородного старого дворянина, нарушил законы гостеприимства, соблазнив его дочь в его собственном доме, что отношения мои с ней зашли далеко и благородная девушка, которую я без памяти люблю, беременна и что теперь, если эта тайна раскроется, она потеряет честь и лишит себя жизни, и это будет моя вина.

«Ничего не узнаешь ни о ком, покуда не расспросишь как следует», – подумала повитуха и, чтобы еще более поразить маркиза, принесла коробочку с нарисованными на ней цифрами и странными эмблемами.

Открыв ее и составив какие-то фигуры из элементов, которые там находились, она сказала, что положение маркиза действительно весьма плачевно. И чтобы окончательно запугать его, добавила, что ему угрожают еще большие несчастья, чем те, которые уже ушли в прошлое, но грядущие события можно легко узнать и предотвратить.

– Сударыня, – проговорил маркиз, – в этом мире я боюсь лишь одного: бесчестья любимой женщины. Не существует ли какого-нибудь средства избежать обычных страданий при родах?

– Я таких средств не знаю, – ответила почтенная матрона.

– Девушке удалось скрыть свою беременность, и надо сделать, чтобы ей было легко рожать. Нет ли, например, какой-нибудь возможности родить без боли?

– Этого я не знаю, а если бы и знала, поостереглась бы пользоваться чем-то таким, что противоречит намерениям природы.

– Лжете! Вам известен такой способ, вы воспользовались им ради особы, имя которой я могу вам назвать.

– Кто осмелился так опорочить меня? Я действую только по предписаниям медицинского факультета. Господь Бог не допустит, чтобы все врачи Франции забросали меня камнями и выгнали из страны.

– Вы хотите, чтобы я умер от отчаяния? Если бы я мог обратить вам во зло ваши тайны, я так бы и поступил, потому что они мне известны. Богом заклинаю, не таитесь, откройте, возможно ли уменьшить родовые муки? Вам нужно еще золота? Получите.

Он положил на стол еще несколько золотых.

– Погодите, есть, кажется, одно средство, которое мне удалось найти, но я никогда им не пользовалась, хотя оно, вероятно, весьма действенно.

– Но раз вы им никогда не пользовались, не опасно ли оно? Не повредит ли здоровью женщины, которую я люблю?

– Да нет, я пользовалась им всего лишь раз, и очень успешно. Будьте спокойны.

– Ах! – воскликнул маркиз. – Я всю жизнь буду благодарить вас! Но может быть, есть возможность предупредить роды и уничтожить сейчас же все признаки беременности?

– То, о чем вы просите, – великое злодеяние, сударь.

– Увы, пусть я лишусь этого дорогого мне ребенка, залога нашей любви, чем дам явиться на свет несчастному, который, может быть, убьет свою мать.

– Ради Бога, сударь, не будем больше об этом: даже думать так – большой грех.

– Выходит, лучше погубить двоих, а может быть, ввергнуть в отчаянье всю семью? Умоляю вас, сударыня, помогите нам!

Маркиз закрыл лицо руками и разрыдался.

– Ваше горе меня очень трогает, – вздохнула повитуха, – но женщине моего ремесла это грозит смертной казнью.

– Какая смертная казнь? О чем вы говорите? А наша тайна, наше ручательство, наше доверие?

– Ну, в таком случае я попробовала бы… Но мне нужно, чтобы я была защищена от неприятностей с правосудием, у меня должна быть возможность покинуть королевство.

– Ах, за этим дело не станет! Возьмите мое состояние! Возьмите мою жизнь!

И он бросил на стол весь кошелек.

– Только для того, чтобы помочь вам избавиться от опасности, в которой вы оказались, я согласна дать вам некий напиток – это сразу освободит вашу даму от ноши. Пусть она соблюдает все меры предосторожности и действует точно, как я скажу. Господи, только ваше несчастье вынуждает меня согласиться на… Подождите…

Она вынула из глубины шкафа флакон и продолжила:

– Вот настойка, действие которой всегда достигало цели.

– Ах, сударыня, вы спасли нашу честь, которая дороже самой жизни! Но скажите теперь, как воспользоваться этой настойкой, в каких дозах ее давать?

– В первый день одну ложку, во второй – две, а третий…

– Я этого никогда не запомню. Умоляю вас, запишите рецепт в мою памятную книжку.

Повитуха было заколебалась, но из раскрытой записной книжки выскользнул чек на предъявителя на сумму в пятьсот франков. Маркиз взял чек и подал ей.

– Возьмите, раз он оттуда выпал – не возвращаться же ему обратно.

Этот последний подарок был слишком щедр, чтобы у повитухи оставались еще какие-то сомнения, и она записала рецепт в памятную книжку маркиза.

Маркиз сунул пузырек в карман, взял памятную книжку, убедился, что рецепт записан полностью, и с дьявольской усмешкой посмотрел на повитуху:

– Вот теперь, милочка, вы у меня в руках.

– Что вы хотите этим сказать, сударь? – удивилась повитуха.

– Я хочу сказать, что вы – мерзкая колдунья и презренная отравительница. Я хочу сказать, что у меня в руках доказательства ваших преступлений и что теперь вы будете делать то, что нужно мне, или умрете на костре.

– Пощадите! Пощадите! – вскричала женщина, падая к ногам маркиза.

– Ваше спасение в ваших руках, – спокойно ответил он.

– Что я должна делать? Я готова на все.

– Вот настал и мой черед рассказывать секреты, но записывать я их не буду.

– Говорите, сударь, не сомневайтесь в моей преданности.

– Садитесь и слушайте.

Женщина опустилась на стул.

– Итак, я вижу, вы поняли, – сказал маркиз. – Либо тюрьма, пытки, костер, либо втрое больше золота, чем вы видите здесь.

Глаза повитухи вновь заблестели, она благодарно кивнула.

– В одном замке, – начал маркиз, пристально глядя в глаза женщине, – в тридцати лье отсюда живет некая высокородная дама. Она беременна. Рождение этого ребенка крайне нежелательно для меня. Вы будете принимать у нее роды. Я скажу вам, что нужно делать. А сейчас вы поедете со мной и будете ожидать моих приказаний. Вас предупредят, когда настанет время. Вы ни в чем не будете испытывать недостатка. Денег я не пожалею.

– Я готова, – лаконично ответила повитуха.

– Вы будете подчиняться мне во всем?

– Клянусь.

– Поехали.

На сборы ей потребовалось немного времени. Четверть часа спустя они галопом скакали во мраке ночи, и только маркиз знал – куда.

Три дня спустя маркиз вновь появился в замке и нашел семью графа в том же расположении духа: все были опьянены надеждой и считали недели и дни, оставшиеся до родов. Рассказывая за столом о своей поездке, маркиз сообщил об удивительном событии, которое вызвало много разговоров там, где он побывал. Речь шла о женщине, благородной даме, которая во время родов вдруг почувствовала жесточайшие боли. Все старания докторов были напрасны – женщина умирала. Наконец, отчаявшись, родные решили пригласить повитуху, почтенную матрону, весьма уважаемую окрестными сельскими жителями, которую, однако, никогда не звали в богатые дома. Женщина робко явилась. С первых же ее действий боли исчезли, больной стало лучше, и наконец, спустя несколько часов она разрешилась чудесным мальчиком. Потом у нее вновь началась жестокая лихорадка, и она опять оказалась на краю могилы. Решено было пригласить докторов, несмотря на возражения хозяина дома, который полностью доверился повитухе. Действия врачей лишь усугубили страдания больной. Вновь срочно обратились к повитухе, и вот через три недели дама, как по мановению волшебной палочки, вернулась к жизни. И в городе и в окрестностях только и разговоров что о таланте повитухи.

Рассказ поразил собравшихся: беременность графини волновала всех. Жена маршала сказала, что над деревенскими знахарями часто насмехаются и глумятся, в то время как благодаря их опыту и здравому смыслу часто открываются такие секреты, которые не доступны докторам при всей их учености и профессиональной гордости. Граф тут же объявил, что будет искать и найдет повитуху под стать этой. Затем маркиз направил беседу в новое русло: семена попали в благодатную почву.

После обеда компания расположилась на террасе. Маршальша не могла много ходить и села в кресло. По обе руки от нее уселись графиня и г-жа де Буйе. Граф с маркизом де Сен-Мексаном прохаживались вдоль террасы. Маркиз интересовался, как шли дела в его отсутствие, хорошо ли чувствует себя графиня: ведь ее состояние – самая главная теперь забота в доме. Разговор естественным образом коснулся нужной темы.

– Кстати, – спросил граф, – вы только что говорили о необыкновенно опытной повитухе. Нельзя ли мне ее пригласить?

– Думаю, – ответил маркиз, – что это был бы хороший выбор. Вряд ли в окрестностях найдется кто-нибудь, кого с ней можно сравнить.

– Мне очень хочется пригласить ее теперь же, чтобы она следила за состоянием здоровья графини, узнала заранее особенности ее организма. Вы не знаете, куда за ней послать?

– Знаю лишь, что она живет в селении, но не знаю в каком.

– А имя ее вам известно?

– С трудом припоминаю: не то Луиза Буайар, не то Польар – точно не скажу.

– Как! Вы даже имени ее не запомнили?

– Я слушал рассказ – только и всего. Зачем мне знать ее имя?

– А о графине вы подумали?

– Но это же так далеко отсюда! Я и представить себе не мог, что вы будете ее разыскивать. Мне казалось, у вас уже есть кто-то на примете.

– Каким образом ее можно разыскать?

– Лучше всего послать моего слугу: у него есть знакомые среди окрестных жителей, он сумеет ее найти. Хотите?

– Хочу ли я? Сейчас же!

В тот же вечер слуга маркиза выслушал наставления графа и в особенности приказания хозяина и помчался во весь опор. Ясно, конечно, что ему не пришлось ехать далеко, но отсутствовал он целых три дня, и по истечении этого срока Луиза Гуайар была доставлена в замок.

На вид простая и суровая, эта женщина сразу завоевала доверие всех обитателей замка.

Таким образом, чудовищный замысел маркиза и г-жи де Буйе успешно осуществлялся. Но тут в доме произошло событие, которое чуть было не изменило ход событий, не свело на нет коварные планы.

Графиня, проходя по своим покоям, зацепилась ногой за ковер и тяжело упала на паркет. На крик слуги сбежался весь дом. Графиню отнесли на кровать. Тревога охватила всех. Но падение осталось без последствий и лишь послужило причиной для визитов обеспокоенных друзей и знакомых. Это произошло на исходе седьмого месяца беременности.

Наконец подошел срок родов. Поскольку все было приготовлено задолго до этого момента, оставалось лишь ждать. Маркиз употребил все это время на то, чтобы разрушить сомнения г-жи де Буйе. Он также часто виделся украдкой с Луизой Гуайар и отдавал ей распоряжения. Вскоре маркиз понял, что ему необходимо и соучастие Болье, дворецкого, которого удалось подкупить еще в прошлом году: солидная сумма наличными и множество обещаний довершили дело. Этот презренный негодяй не постыдился вступить в заговор против хозяина, которому был обязан всем. Маркиза де Буйе со своей стороны привлекла к исполнению чудовищного замысла сестер Кине, своих горничных. Таким образом, эту честную и превосходную семью стеной окружили предательство и заговор тех людей, кого обыкновенно называют близкими. Заговорщики ожидали своего часа.

16 августа 1641 года во время мессы в капелле замка графиня де Сен-Жеран почувствовала родовые схватки. Ее перенесли в спальню. Женщины собралась возле нее, старая маршальша причесала ее и надела чепец, как это обыкновенно делается с роженицами, которым долго еще нельзя будет причесываться.

Схватки продолжали усиливаться. Граф рыдал, слыша стоны жены. В комнате присутствовало много народа. Были здесь две дочери маршальши от второго брака, одна из которых впоследствии вышла замуж за герцога Вантадурского и участвовала в судебном процессе – девушки пожелали помогать при родах, содействовать появлению на свет нового отпрыска угасающей семьи. Были здесь и г-жа де Салиньи, сестра покойного маршала де Сен-Жерана, маркиз де Сен-Мексан и маркиза де Буйе.

Когда стало ясно, что роды будут чрезвычайно тяжелые и графиня находится в критическом состоянии, решено было послать нарочных в соседние приходы, чтобы прихожане вознесли мольбы о здравии матери и младенца. В церквах Мулена вынесли на общее обозрение Святые дары.

Повитуха оказывала роженице необходимую помощь одна под предлогом, что так она чувствует себя свободнее. Все ее просьбы быстро и беспрекословно выполнялись. Графиня уже не могла говорить, и жуткая тишина прерывалась лишь душераздирающими криками. В этот момент г-жа де Буйе вдруг строго сказала, что всем надобно удалиться: большое общество утомило графиню. С ней должны остаться лишь те, кто совершенно необходим. Все вышли вслед за маршальшей, увели графа. Он еле держался на ногах, видя ужасные страдания жены. Возле графини остались лишь г-жа де Буйе, повитуха и сестры Кине. Графиня оказалась в руках своих злейших врагов.

Было семь часов вечера. Схватки продолжались, старшая из сестер Кине удерживала роженицу за руку. Граф и мать роженицы ежеминутно посылали кого-нибудь узнать, как продвигается дело. Им отвечали, что все идет хорошо. Вскоре дверь вообще перестали открывать кому-либо.

Спустя три часа повитуха объявила, что если графине не дать немного отдохнуть, она не выдержит страданий. Графине дали выпить несколько ложек какого-то настоя. После этого она погрузилась в такой глубокий сон, что казалась мертвой. Младшая из сестер Кине подумала, что графиня отравлена, и заплакала. Г-жа де Буйе урезонила девушку.

В течение всей этой мрачной и мучительной ночи по коридорам бродила чья-то тень, молча пересекая залы, подходя к дверям спальни, тихо разговаривая с повитухой и г-жой де Буйе. Это маркиз де Сен-Мексан отдавал приказания, подбадривал соучастников, проверял все нити заговора и сам был при этом охвачен страхом, который всегда сопутствует большим преступлениям.

Графиня произвела на свет мальчика, который, едва родившись, попал в руки своих врагов, не защищенный даже слезами и криками матери. Дверь спальни приоткрылась, ввели человека, которого уже ожидали. Это был дворецкий Болье.

Повитуха, сделав вид, что начинает уход за младенцем, встала так, чтобы не было видно, что она делает. Но Болье заметил одно ее неосторожное движение и, бросившись к ней, схватил ее за руку. Преступница давила пальцами на череп ребенка. Болье удалось вырвать у нее несчастного младенца, но с тех пор на голове мальчика навсегда сохранились следы пальцев этой женщины.

Маркиза де Буйе не могла, вероятно, решиться на столь страшное преступление, но скорее всего дворецкий предотвратил его по приказу г-на де Сен-Мексана. Мы полагаем, что маркиз, не доверяя обещаниям г-жи де Буйе вступить с ним в брак после смерти мужа, хотел сохранить этого ребенка, чтобы заставить ее сдержать слово под угрозой разоблачения, если вдруг она решится его обмануть. Мы не видим других причин, которые вынудили бы человека с подобным характером так позаботиться о своей жертве.

Болье приказал запеленать дитя, положил его в корзину, прикрыл полой плаща и вернулся к маркизу со своей добычей. Переговорив с ним, дворецкий прошел низенькой дверью, выходившей к окружавшим замок рвам, оттуда на террасу и перешел через мост, ведущий в парк. В парке было двенадцать ворот – ключи от всех были у него. Дворецкий вскочил на заранее приготовленную лошадь и галопом ускакал.

В селении Эшероль, что в одном лье от замка Сен-Жеран, он остановился у кормилицы, жены перчаточника Клода. Эта женщина первой приложила малыша к груди, но дворецкий, не решаясь задерживаться в селении, столь близко расположенном к замку, пересек реку Алье и, спешившись у некоего Буко, дал покормить ребенка хозяйке дома. Затем он продолжил свой путь в Овернь.

Стояла нестерпимая жара, лошадь выбилась из сил, ребенку явно нездоровилось. На дороге показался возчик, направлявшийся в Риом. Это был некто Поль Буатьон из Эгперса, промышлявший извозом. Болье сторговался с ним, сел в повозку, держа ребенка на руках; лошадь его плелась сзади.

В разговоре с возчиком Болье заметил, что никогда не стал бы так заботиться о ребенке, не будь он из самого знатного дома в Бурбоннэ. К полудню он приехал в селение Дюше. Хозяйка дома, где он остановился, сама кормящая мать, согласилась дать ребенку грудь. Малыш был весь в крови. Женщина согрела воды, вымыла его и перепеленала в чистое.

Возчик довез их до Риома. Болье отделался от него, а сам подался в сторону аббатства Лавуан – в горном селении Декуту между Лавуаном и Тьером у маркизы де Буйе был небольшой дом, куда она временами наезжала.

В Декуту ребенка кормила Габриэль Муано, которой было заплачено за месяц вперед, но кормила она его всего с неделю, поскольку ей отказались назвать родителей ребенка и адрес, куда можно было бы сообщить о нем. Габриэль Муано повсюду рассказала об этом происшествии, и ни одна кормилица в округе не захотела взять на себя заботы о ребенке. Пришлось увезти его из селения Декуту. Отправили его по главной дороге на Бургундию через большой лесной массив – далее следы затерялись.

Эти подробности были подтверждены кормилицами, возчиком и другими людьми в их показаниях на суде. Мы рассказываем о них ввиду их большой важности в уголовном деле. Авторы, которые описывают эту историю и у которых мы заимствовали наши сведения, не сообщают, как дворецкий объяснил свою отлучку из замка: вероятно, маркиз заблаговременно придумал правдоподобный предлог.

Графиня проспала до рассвета. Вся в крови, изнуренная, она проснулась с приятным чувством облегчения. Первые ее слова были о ребенке. Повитуха невозмутимо ответила, что он еще не родился. Сестры Кине, не выдержав подобной наглости, отвели глаза. Графиня заспорила, очень разволновалась, повитуха пыталась ее успокоить, убеждала, что роды вот уже совсем скоро и по признакам, появившимся этой ночью, она родит мальчика.

В то же утро замковая птичница встретила женщину со свертком, спускавшуюся к воде. Она узнала повитуху и спросила, куда та идет так рано и что несет в свертке. Повитуха отвечала, что ничего особенного она не несет, а вот девушка излишне любопытна. Но девушка, сделав вид, будто рассердилась на такой ответ, со смехом дотянула сверток к себе, он раскрылся – там было окровавленное белье.

– Значит, госпожа графиня родила? – спросила девушка.

– Нет, – ответила повитуха, – еще нет.

Девушка не растерялась и возразила:

– Как же нет, если уж госпожа маркиза это сказала, а она там была.

– Слишком болтлива она, коли так говорит, – пробормотала повитуха.

Показания девушки позднее стали самыми важными на суде.

Беспокойство графини на следующий день еще больше усилилось. Крича и плача, она пыталась узнать, что стало с ребенком, уверяла всех присутствующих, что она уже родила и ошибиться в этом не может. Повитуха с поразительным хладнокровием отвечала, что восход луны мешает родам, что надо ждать захода луны и тогда дело пойдет скорее.

Жалобы больных обычно не вызывают большого доверия, но твердость графини могла бы убедить всех, если бы маршальша не вспомнила, что к концу девятого месяца ее собственной беременности у нее были все признаки приближающихся родов, но родила-то она только шесть недель спустя. Эта подробность убедила всех. Повитуха, которая уже не знала, как выиграть время, и потеряла всякую надежду повлиять на непоколебимую уверенность графини, решилась ее погубить. Сказав, что ребенок уже пытается выйти на свет Божий, но не может пройти через родовые пути, она рекомендовала подвергнуть графиню сильной встряске, чтобы помочь ребенку. Графиня отказалась выполнять предложение повитухи, граф же, мать и вся семья так настаивали, что она уступила.

Ее посадили в закрытую карету и целый день возили по вспаханному полю и каменистым дорогам. Ее так трясло, что дыхание перехватывало. Ей понадобились все силы, чтобы вынести это жесточайшее испытание. Напомним, что все это происходило с женщиной, которая только что родила. После этой «прогулки» ее отнесли в постель. Видя, что никого убедить невозможно, она возложила все надежды на Провидение и утешилась молитвами.

Время, которое лечит самое большое горе, понемногу сгладило страдания графини. Скорбь охватывала ее при малейшем поводе, но и она угасла постепенно до тех пор, пока события, о которых мы сейчас расскажем, не всколыхнули ее вновь.

Жил в Париже фехтмейстер, похвалявшийся тем, что брат его служит в одном очень знатном доме. Фехтмейстер был женат на Мари Пигоро, дочери комедианта. Вскоре он умер, оставив в нищете жену и двоих детей. Вдова Пигоро была не на хорошем счету в своем квартале, и никто не знал, чем она живет. Вдруг после нескольких ее отлучек куда-то и нескольких визитов незнакомца, который приходил вечером, прикрывая лицо плащом, всем стали бросаться в глаза ее дорогая одежда, нарядные детские пеленки: в округе узнали, что она кормит чужого ребенка.

Примерно в то же время стало известно, что она дала бакалейщику Рагне две тысячи ливров на сохранение. Через несколько дней после того Пигоро окрестила младенца в церкви Сен-Жан-ан-Грев. Крещение явно было отсрочено, чтобы скрыть происхождение ребенка. Она не обратилась с просьбой быть восприемниками к соседям и сумела убедить священника записать родителей ребенка с ее слов. Крестным отцом она выбрала приходского могильщика Поля Мармиона, который дал младенцу имя Бернар.

Сама Пигоро во время церемонии находилась в исповедальне и заплатила десять су крестному отцу. Крестной матерью стала Жанна Шевалье, нищая.

В церковной книге было записано:

«Марта седьмого дня года тысяча шестьсот сорок второго крещен Бернар, сын… и… крестный отец Поль Мармион, слуга и поденщик общины, крестная мать Жанна Шевалье, вдова Пьера Тибу».

Несколько дней спустя вдова Пигоро передала ребенка на кормление в селение Торе-ан-Бри своей куме. Мужа этой женщины звали Пайар. Ей было сказано, что этот ребенок – сын благородных родителей и что, если понадобится, следует без всяких колебаний предпочесть его жизнь жизни ее собственных детей. Кормилица недолго держала его у себя – она заболела. Ребенка передали в руки вдовы крестьянина Марка Пегена в том же селении. Месяцы кормления были оплачены, и ребенка содержали надлежащим образом. Пигоро сказала этой женщине, что это сын знатного сеньора и что впоследствии он принесет удачу тем, кто за ним ухаживал. Мужчина средних лет, которого в селении приняли за отца ребенка, а Пигоро выдавала за своего родственника, часто приезжал его навещать.

Когда мальчику исполнилось полтора года, Пигоро забрала его к себе и отлучила от груди. У нее было двое своих сыновей. Первого звали Антуан, второй же, Анри, родился 9 августа 1639 года, после смерти отца, убитого в июне, и вскоре умер.

Пигоро вздумала дать имя и происхождение своего умершего ребенка чужому ребенку и тем самым похоронить тайну его рождения. Поэтому она покинула тот квартал, в котором жила, и тайком перебралась в другой приход, где ее никто не знал. Ребенок жил до двух с половиной лет под именем Анри и в качестве второго сына Пигоро, но в это время то ли потому, что кончался договор о кормлении, то ли потому, что были истрачены две тысячи ливров у бакалейщика Ранге и помощи ей больше не поступало, она решила избавиться от ребенка.

Ходили слухи, что она не особенно заботилась о своем старшем сыне, поскольку была вполне спокойна за судьбу второго, и если бы ей пришлось расстаться с одним из них, она оставила бы себе второго, прехорошенького мальчика: ведь крестный у него человек зажиточный и взял на себя все заботы о нем. Она часто рассказывала об этом богатом дядюшке, ее девере, который служит дворецким в одном знатном доме.

Однажды утром привратник особняка Сен-Жеран доложил Болье, что какая-то женщина с ребенком просит его выйти к воротам. Болье и вправду был братом фехтмейстера и крестным отцом второго сына Пигоро. Теперь мы знаем, что это именно он доверил ей выкармливать знатное дитя и приходил, навещать его. Пигоро долго рассказывала ему о своем положении. Взволнованный дворецкий принял от нее ребенка и велел подождать ответа в указанном им месте.

Услышав предложение мужа об увеличении семейства, жена Болье подняла крик, но ему удалось ее успокоить, рассказав о трудных обстоятельствах жизни братней вдовы и о том, как легко они могут облагодетельствовать ее – они ведь живут в доме графа. Затем он обратился с просьбой к хозяевам разрешить ему воспитывать этого мальчика в замке. Он надеялся, что это решение несколько уменьшит груз, отягощавший его совесть.

Граф и графиня вначале воспротивились его намерению: имея уже пятерых детей, он не должен брать на себя новые заботы, но он упрашивал их с такой настойчивостью, что добился того, чего хотел.

Графиня пожелала видеть ребенка и, поскольку собралась ехать в Мулен, велела посадить его в карету, где сидели сопровождавшие ее служанки. Когда ей показали мальчика, она воскликнула:

– Какой хорошенький!

Он и вправду был хорош – белокурый, голубоглазый, с очень правильными чертами лица. Она горячо приласкала его, и он ответил ей тем же. Графиня сразу потянулась к нему всей душой и сказала Болье:

– Я не хочу, чтобы он ехал с моими служанками, я возьму его к себе.

Графиня часто глядела на Анри – за ним сохранилось это имя – с грустью, крепко обнимала его и прижимала к груди.

Граф разделял ее чувства к мнимому племяннику Болье. Они взяли его к себе в дом и воспитывали как ребенка знатного происхождения.

Маркиз де Сен-Мексан и г-жа де Буйе не поженились, хотя старый маркиз де Буйе давно умер. Казалось, они отказались от своих намерений. Маркизу удерживали, вероятно, угрызения совести, маркиз же вновь предался распутству. По-видимому, другие предложения, а в особенности огромные суммы возмещали ему убытки от нарушения маркизой слова.

Он вел светскую жизнь и ухаживал за мадемуазель Жаклин де ла Гард, ему удалось увлечь девушку, она полюбила его, и от неверного шага ее удерживал лишь страх перед беременностью и родовыми муками. Тогда маркиз рассказал ей о повивальной бабке, помогающей рожать без болей и имеющей в этом некоторый опыт. Та же Жаклин де ла Гард рассказала еще, что г-н де Сен-Мексан часто хвастался: он, мол, воспитывает сына губернатора провинции, внука маршала Франции; что, говоря о маркизе де Буйе, он утверждал, что сделал ее богатой и она обязана ему своим состоянием и что, наконец, проезжая вместе с нею через красивое селение, ему принадлежащее, на ее слова «какое красивое место, он ответил, двусмысленно улыбаясь, что знает другое «красивое место» [1]1
  По-французски «красивое место» (beau lieu) звучит так же, как фамилия Болье (Baulieu).


[Закрыть], которое позволило ему увеличить свое состояние на пятьсот тысяч экю.

Господину Жадлону де ла Барбезанж, ехавшему с ним вместе из Парижа в почтовой карете, он рассказал, что в его власти находится сын графини де Сен-Жеран.

Маркиз давно не виделся с г-жой де Буйе, теперь же опасность их сблизила. Оба с ужасом узнали о присутствии Анри в доме графа. Они переговорили между собой, и маркиз взял на себя задачу устранить эту опасность. Однако он не осмелился явно предпринять что-либо против ребенка, тем более что кое-какие слухи о его похождениях выплыли наружу, и чета Сен-Жеранов изменила свое отношение к нему.

Болье, всякий день являвшийся свидетелем нежности графа и графини к маленькому Анри, был готов уже много раз выдать себя и признаться во всем. Его замучили угрызения совести. У него с языка подчас срывались слова, которым он не придавал значения – прошло ведь уже много времени, но которые были замечены окружающими. То он говорил, что в его руках жизнь и честь маркизы де Буйе, то утверждал, что у графа и графини причин любить маленького Анри больше, чем им кажется. Он даже предложил однажды на исповеди священнику такой вопрос: «Если человек, который участвовал в похищении новорожденного, вернет его родителям, пусть даже они не узнают свое дитя, будет ли у похитителя чиста совесть?» Неизвестно, что ответил священник, но, судя по всему, его ответ не успокоил дворецкого. Жителю Мулена, поздравившего его с тем, что к его племяннику так хорошо относятся и щедро его одаривают хозяева дома, Болье ответил, что они имеют все основания его любить: он их ближайший родственник.

Все эти намеки были услышаны, но услышаны не теми, кто был кровно заинтересован в этом.

Однажды поставщик иностранных вин предложил Болье бочку испанского вина и налил бутылку для пробы. Вечером того же дня Болье тяжело заболел. Его уложили в постель. Страшные боли мучили его, он судорожно корчился и кричал. Когда же немного приходил в себя, одна мысль не давала ему покоя: он многократно повторял, что просит прощения у графа и графини за то зло, которое им причинил. Окружающие умоляли его не волноваться и не отягощать последние минуты жизни, но он так жалобно просил позвать графа и графиню, что кто-то отправился за ними.

Граф решил было, что речь идет о небольшом ущербе – маленькой сумме денег, не учтенной в счетах, и, боясь ускорить смерть несчастного, велел передать, что прощает его, и отказался идти. Болье умер, унеся тайну с собою.