Текст книги "Земля мертвых"

Автор книги: Александр Прозоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Вот, – жизнерадостно похвастался Немеровский. – В подполе прятались.

– Отпусти.

Миша неохотно подчинился, Юра тоже оставил обеих теток перед председателем клуба. Перепуганные крестьяне жались друг к другу, но попытки убежать не предпринимали. Понимали: раз уж попались, то никуда теперь не денешься. Мужичек с драной бороденкой, баба лет сорока и девчонка лет пятнадцати, закрывающая обеими руками причинное место. Боялась, видно, что забыть про него могут.

– Это чья земля? – спросил Росин.

– Боярина Иванова, эта земля, воевода, волостника князя Шуйского, – с готовностью сообщил пленник.

– А год сейчас какой?

– Семь тысяч шестьдесят первый год от сотворения мира, – ни единым жестом или словом не выдал крестьянин своего удивления странному вопросу.

– Зовут-то тебя как?

– Харитоном меня зовут, воевода. А это баба моя, Прасковья, и дочь Алефтина.

– Слушай меня внимательно, Харитон. Мы свои, русские. Трогать вас не станем, грабить тоже. Переночуем только, а завтра дальше уйдем. Но вот припасы у нас кончились. Придумай, Харитон, как бы нам всем поужинать, да завтра с утра перекусить. И с собой нам чего-нибудь придумай. Денек у нас, правда, нет, но мы по бартеру заплатим. То есть, сменяемся.

– Есть, есть барин, – торопливо закивал мужик. – Рожь в овине оставалась, крупа кое-какая в подполе. Прасковья бочонок грибков соленых спрятанных достанет.

– Миша, помоги человеку, – ласково попросил Росин. – Не управится ведь один.

– Как скажешь, мастер, – и Немеровский звонко хлопнул Харитона по плечу: – Ну, пошли, сердешный, показывай.

Прасковья, опасливо покосившись на Симоненко, возвышающегося над женщиной почти на полметра, дернула дочку за сарафан и засеменила следом.

– Одна тысяча пятьсот пятьдесят второй, – пробормотал Костя, глядя на сверкающую Юрину кирасу. – Охренеть…

Храпша

На пуховой перине Зализе спалось тепло и мягко – и он поднялся куда позже обычного. Во дворе усадьбы уже позвякивали оружием подошедшие из ближних деревень воины, а к воротам продолжали подъезжать все новые и новые всадники. Поскольку дальнего похода не намечалось, ополченцы собирались без заводных коней. Припасов они также не везли – рассчитывали на прокорм у боярина. Кроме того, с окрестных селений подъезжали так же людишки с женками и детьми. Самые зажиточные прикатили на телегах: до Кипени и Забородья от усадьбы вел хорошо накатанный тракт.

Двое смердов в рубахах с мелкими подпалинами – видать, кузнецы – возились у камнеметательного механизма, крепя новую петлю. [102]102
  Петля катапульты – к катапультах снаряды (камни, горшки с зажигательными смесями, ядра) укладывались не на конец рычага, как это любят показывать в исторических фильмах, а в специальную петлю, наподобие пращи, что заметно увеличивало дальность стрельбы.


[Закрыть]Где боярин Иванов добыл это сооружение, опричник не знал – вчера, вроде, не было. На валу смерды проверяли прочность тына и затаскивали на вал крупные деревянные чурбаки: свалить на голову врагу все сгодиться. Подготовку к обороне волостник князя Шуйского наладил хорошо, не в первый раз от всяких шаек отбивался.

Почти всех воинов Дмитрия Сергеевича Зализа знал: кого под Казанью видел, к кому и в деревню заезжал. Опричник прошел по двору, здороваясь с каждым особо, после чего вернулся в горницу боярского дома. Здесь же оказался и хозяин.

– Мои все собрались, Семен Прокофьевич, – не без гордости сообщил волостник. – Причем Алексей Курапов сына старшего привел. Мурат вчера ответил, до полудня подтянется. Успеет до подхода ворога, как считаешь?

– Бог даст, успеет, – перекрестился опричник. – У тебя припасов-то на осаду хватит? Почитай, год заканчивается, скоро новый урожай поспеет.

– Не боись, – усмехнулся боярский сын, – саламату [103]103
  Саламата – пресная кипяченная болтушка из муки


[Закрыть]хлебать не придется.

– И то хорошо, – кивнул Зализа.

– Откушаешь с нами, Семен Прокофьевич, али в Копорье поскачешь?

– Откушаю, – кивнул опричник. Он хотел лично убедиться, что странные сарацины сели в осаду вокруг Храпши, а не отправились дальше бродить по Северной пустоши.

На этот раз за столом собралось непривычно много народа: здесь сидело восемь витязей, пришедших защищать крепость от нашествия иноземцев. Правда, каждый из них предпочел бы, чтобы на длинных скамьях было еще теснее. Помолившись, они приступили к трапезе. Обычных шуток и смеха в горнице не звучало: каждый знал, что уже после полудня может оказаться в самой гуще смертельной сечи против куда более многочисленного врага.

– Барин, – кубарем влетел в горницу мальчишка. – Засечник скачет!

– Идут, – понимающе перекрестился волостник. – Как въедет, зови его сюда. Пусть подкрепиться с дороги. А нам пора на стены. Ступайте за луками, братья.

Но луки не понадобились: едва спрыгнув с коня, Василий увидел вышедших на крыльцо воинов и тут же предупредил:

– Не пошли сюда сарацины! К Мухоловке и Горбункам поворотили, к морю.

– Как же так? – с удивлением оглянулся на опричника Дмитрий Сергеевич. – Пошто на Горбунки?

– Упредили, Василий? – растолкав витязей, приступил к перилам Зализа.

– Осип вперед по деревням поскакал. Успеют спрятаться.

– Догонять их надо! – тут же предложил кто-то из ополченцев. – Посечь, пока беды не наворотили.

Боярин Иванов выжидающе смотрел на опричника. Его понять можно: вороги идут по его земле, разоряют его деревни. И хотя иноземцев в двадцать раз больше, это не значит, что нельзя малыми силами вырезать их разъезды и сторожевые отряды. Но хотя хозяин земле Дмитрий Сергеевич, но государев человек здесь Зализа, и его слово может перекрыть волю поместного боярина.

– Мурата с его ополчением дождемся, – решил Семен. – Потом пойдем, попробуем вражий доспех на прочность.

От принятого решения по спине побежали холодные мурашки – не от страха, нет. Просто уже два года ни разу не рубился Зализа в настоящей сече, не шарахался от падающего на голову клинка, не ощущал бессильных тычков бьющих на излете стрел. Предвкушение настоящей, горячей битвы, а не беготни по усадьбам за ополчением заставило сильнее биться сердце и быстрее струиться кровь.

– Копья нам выдай, Дмитрий Сергеевич, – попросил опричник. – Без них по лесу ездить хорошо, а латников колоть трудно. И засыпай торбы. Солнце уже высоко, скоро татарин подойдет.

Задерживающийся боярский сын Мурат Абенович Аваров был дальним потомком одного из суздальских князей. Несколько поколений его отцов служили на Волге казанскому хану, а отец, ногайский сотник, под рукой Менгли-Гирея ходил с Великим князем Иваном Васильевичем воевать Литву. [104]104
  Поход Менгли-Гирея под рукой Великого князя на Литву – Война Руси с Литовским княжеством в 1492-94 годах.


[Закрыть]Татарин, одним словом. В Литве, под Опановым, ему по локоть отсекли левую руку. Сотника увезли лечиться в Псков, где прадед нынешнего князя одарил татарина за храбрость тремя деревеньками в недавно отошедших под Москву новгородских землях. Внешне боярин Мурат никак не отличался от прочих русских витязей. Разве только шелом носил с опушкой из чернобурки и совсем без бармицы. [105]105
  Бармица – кольчужная сетка, которая крепится по нижнему краю шлема и ниспадает на плечи, защищая шею от ударов сзади. Ту же роль могут исполнять и металлические пластины назатыльника, высокий стоячий воротник и даже щегольски пристегнутый сзади к шлему конский хвост. Последнюю методику особенно любили гусары и кирасиры куда более позднего времени.


[Закрыть]Лет ему было уже немало, но рука твердо держала меч и поводья. В поход с собой Мурат выводил не вооруженных смердов, а своих собственных сыновей, и малая дружина его держалась друг за друга очень крепко.

Все тело Никиты словно покалывало крохотными иголочками, голова кружилась, воздуха в легких не хватало и приходилось дышать мелкими маленькими вздохами. Лежа с закрытыми глазами, он все пытался понять – что за заразу и где он мог подцепить? Иногда даже Хомяк начинал подозревать разносчицу в Насте, но признаки не сходились: первый раз он ощутил слабость практически сразу после близости с ней, а любой болезни, как известно, необходим инкубационный период.

– Налить тебе пить, суженый мой? – услышал он голос девушки и открыл глаза.

– Кофе бы горячего, – попросил Никита, увидел растерянное ее лицо и покачал головой: – Просто горячей води налей.

– Я сбитень сделала, – сообщила Настя. – Очень хорошо с медком от болезней. Принести?

– На стол поставь, я сейчас встану.

– Тебе же тяжело, Никитушка.

– Встану, – упрямо повторил Хомяк. – Сети второй день не проверены. Рыба тухнуть начнет, всех прочих распугает. Это свиней ты покормить можешь, а сети тягать – не женское дело.

Он с силой рванул на себе простыню и рывком сел, а потом, опершись на лавку, поднялся на ноги.

Настя метнулась за ковшом, зачерпнула из горшка пряного горячего напитка испуганно протянула ему. Он осушил корец одним глотком, даже не почувствовав его температуры, протянул девушке:

– Еще!

Выпил второй, потом третий. Почувствовал, как по телу растекается тепло. Одновременно с теплом в сознание начали проникать запахи – вкусные ароматы от печи, и запах летней свежести с улицы. Он услышал шелест ветра, стрекот кузнечиков, пение птиц. Хомяк отодвинул хрупкую бледную Настю, шагнул наружу, подставил лицо солнцу.

– Боже мой, я и не думал, что замерз до такой степени! – пробормотал Никита, впитывая всем телом полуденные лучи. – Давно поры было на улицу выползти…

– Завтракать будешь, родной мой? – послышался заботливый голос девушки.

– Потом, – отмахнулся Хомяк. – Поплыву снасть проверить, пока силы есть.

– Ты береги себя, – тревожно напутствовала его Настя. – Осторожнее.

– А, – отмахнулся мужчина, направляясь к реке. – Что со мной случиться может? Ты лучше корзины принеси.

Никита повторил точно такой же круг, как и в прошлый раз, с каждой минутой начиная чувствовать себя все лучше и лучше, а от острова вернулся уже совершенно здоровым человеком. От отнес корзины к дому, постучал в дверь:

– Эй, встречай, хозяйка!

В ответ не донеслось ни звука. Хомяк заглянул в сарайчик к сыто похрюкивающим свиньям, спустился к леднику, вернулся назад. Пусто.

– Настя! На-астя! Ты где?!

– Я здесь.

– Уф-ф, – Никита, еще минуту назад решивший, что остался совершенно один, с облегчением вздохнул. – Как ты меня напугала!

– Со мной ничего не может случиться, – покачала девушка головой. – А как твоя немочь?

– Все немочи начинаются тогда, когда мы лежим и себя жалеем, – весело рассмеялся молодой человек. – А стоит встать, и заняться делом, как все болячки проходят. – Он покосился в сторону кустов, от которых появилась девушка и покачал головой. Нужно сделать нормальный туалет, застеклить окна, проверить, в каком состоянии огород. – Нет, Настя, нам болеть некогда.

– Ты же не завтракал, Никита! Сейчас, я на стол накрою.

– Постой, – поймал девушку Хомяк, привлек к себе и крепко обнял. Глядя в темно-синие глаза, поправил сбившуюся набок прядь волос, а потом наклонился и крепко поцеловал.

Отряд из двенадцати закованных в броню всадников вырвался из ворот Храпши много после полудня. Хотя боярин Мурат с сыновьями пришел к соседу на выручку как и обещал, к полудню, однако кони его успели изрядно взмылиться и нуждались в отдыхе – как, впрочем, и люди. Ожидай Дмитрий Сергеевич осады: ничего страшного, но выступить в новый поход витязи оказались не готовы. Пришлось дать им пару часов на роздых, а уже потом снова поднимать в седло.

Впрочем, кони шли хоть и в воинском снаряжении, но без тяжелых чалдаров. [106]106
  Чалдар – Латы для коня. На Руси изготавливались из нашитых на сукно металлических пластин и обычно защищали грудь, бока и круп коня.


[Закрыть]До Вил они домчались довольно быстро – и удивились целостности селения и спокойствию строящих новый овин смердов.

– Где сарацины, Федор? – окликнул боярин Иванов у одного из своих людишек.

– К Мухоловке пошли, Дмитрий Сергеевич, – сдернув с головы шапку, низко поклонился мужик. – Только не сарацины это. Вы у Харитона спросите, он их видел.

Боярин направил коня к крайнему дому, постучал рукоятью хлыста в открытый ставень:

– Эй, Харитон, ты в избе?

– Здесь он я, Дмитрий Сергеевич, – провинившийся остановился в дверях комнаты и принялся кланяться оттуда.

– Говорят, ты с сарацинами разговаривал? Почто?

– Поторопился я, Дмитрий Сергеевич. Как засечники предупредили, мы все в лес ушли, к Храпошинским холмам. Ждали, ждали, никто не идет. Мы в деревню только вернулись, а тут и ратники подошли. Кто убег, а я с бабами в подпол спрятался, – Харитон глубоко вздохнул. – Нашли…

– Кто таковые, не говорили?

– Русскими назвались, – кивнул смерд, – по-нашему молвили. Ничего не трогали, даже баб не лапали. Снеди попросили. Денег, молвили, нет, дали на обмет две странные полати, тряпочные. – Тут Харитон хихикнул. – Тоненькие, а нас с Прасковьей выдерживают.

Боярин Иванов презрительно фыркнул, и мужик тут же торопливо перекрестился:

– Мерзость, конечно, антихристова.

– Что еще делали?

– Ничего, Дмитрий Сергеевич. Откушали, да по избам разошлись. Молитвы странные пели. Колдунья есть среди них, барин, одета срамно, вся красная, а как голос подаст, так аж в ушах закладывает и сосны качаются. Истинно ведьма, боярин, и сила в ней страшная, иерихонская! [107]107
  Иерихонская труба – библейскому преданию, когда еврейские племена пришли под стены палестинского города Иерихона и громко затрубили, стены рухнули от звуков «иерихонских труб».


[Закрыть]

Боярский сын вернулся к остальному отряду. Сейчас, когда выяснилось, что иноземцы ведут себя мирно, деревни не разоряют, обиды не чинят, первоначальный азарт погони и жажда мести поутихли. Дмитрий Сергеевич прищурился на вечереющее небо и задумчиво вспомнил:

– До Мухоловки затемно не дойдем. Дорога узкая, лесная.

Зализа, видя, что помещик больше не боится за свои пашни и деревни, пожал плечами, и решил:

– В темноте на стражу вражью наскочить недолго. Заночуем здесь. А за иноземцами двинемся поутру.

Систему продовольственного снабжения Росин усвоил мгновенно: приходишь в любую деревню, и говоришь:

– Мы свои, русские. Никого не тронем, но кушать очень хочется, – и задумчиво поглаживаешь рукоять меча.

Местные крестьяне тут же с готовностью накрывают стол, потчуют от пуза, дают с собой пирогов и мяса, и с облегчением машут платочками вслед уходящей в лес колонне. Таким образом участникам фестиваля удалось практически без остановок преодолеть расстояние от деревеньки и до самого Финского залива. По пути попалось два небольших поселка – и два раза они задерживались от силы на час, чтобы перекусить. Наверное, в последнем из них можно было бы остаться на ночлег – но путникам не терпелось увидеть морской фасад Петербурга, а ночевать в лесу им не привыкать.

Вдоль побережья тянулась череда холмов, и это было хорошо: вопреки воспоминаниям, оставшимся после посещения Петергофа, берег оказался не каменистым пляжем, на который с томным шелестом накатывают невысокие волны, а натуральным болотом, порошим кустарником вперемешку с камышами. Чтобы найти прогалину, с которой хорошо просматривается залив, людям пришлось пройти несколько километров вдоль берега, а потом просто спуститься к воде по руслу мелкого холодного ручья.

Увиденное не понравилось никому. По правую руку – там, где стояла стена из высоких светлых домов и темная витрина гостиницы «Прибалтийская», тянулась темная полоса леса, местами прерываемая желтыми проплешинами обширных камышовых зарослей. Слева – там, где всегда возвышался над Кронштадтом купол Никольского собора, также зеленели кроны деревьев.

– В общем, попали, – сделал вывод Росин. За прошедшие дни он успел настолько свыкнуться с мыслью, что они, всем фестивалем, ухнулись в шестнадцатый век, что не ощутил даже удивления. Хотя чувство легкого разочарования в душе все-таки промелькнуло. – Привал.

Люди вернулись на холмы, принялись устанавливать палатки. Вскоре загорелись костры, в котелках забулькал ароматный чай. Все как всегда: лес, костры, палатки. И трудно даже представить себе, что вокруг стоит не начало двадцать первого, а середина шестнадцатого века. В душе Росин по-прежнему не желал верить в возможность подобного приключения, но холодный разум подсказывал ему, что ради дурацкого розыгрыша никто не станет сносить старые и строить новые деревни, никакое «шоу скрытой камерой» не сможет сравнять с землей огромные мегаполисы и полностью истребить дороги. Разве только, как сказал «Великий магистр», все они оказались бредом воображения больного психа. Но даже в такой ситуации – что это меняет конкретно для них?

У одного из костров негромко зазвучала гитара, послышался хриплый мужской голос:

 
Что такое осень? Это небо,
Плачущее небо под ногами,
В лужах разлетаются птицы с облаками,
Осень, я давно с тобою не был.
 

К мужской хрипоте присоединился сильный, звучный женский голос, и далеко над ночным заливом растекся припев к песне еще не родившегося Юрия Шевчука:

 
Осень – в небе жгут корабли,
Осень – мне бы прочь от земли,
Сколько может длиться печаль
Осень – дальняя да-аль…
 

Кронштадт

Утром в Вилы прискакал Агарий, радостно перекрестился, увидев опричника:

– Ты здесь, воевода! А я ворога за россохом на тропе ждал.

– Как язык? Не убег?

– Помилуй, воевода, как можно! Этого я к себе привязал и до самого дома не отпустил. Сыну передал, держать наказал крепко. Взнуздали его и в подпол спрятали.

– Из поместья вестей нет?

– Есть, воевода, – Агарий слез с коня и встал рядом, придерживая его за уздечку. – В Еглизи тать приходил, из Никольского болота вылез. Поросенка разинского поймал, крупы себе ссыпал из овина, Матрену обидел по бабему делу.

– Повесили?

– Кому же вешать, Семен Прокофьевич? Ты в отъезде, Никита Разин в поле ушел, жонка его с детьми малыми в подпол спряталась. А Матрена, – дед усмехнулся, – у нее, мобыть, у самой в ентом месте чесалось. Баба здоровая, а одна столько лет векует…

Зализа зло шлепнул себя кнутом по сапогу: ну вотчинник Антелев, прости Господи его душу! Все поместье обезлюдел, смерды наперечет. Матрена два года назад, аккурат к приезду нового хозяина в поместье, овдовела, не успев забрюхатить. Теперь одна бывшее мужнино хозяйство на себе волохает. Хоть бы Никита Разин с ней согрешил, что ли… Глядишь, прибавка бы в людишках пришла, как байстрюки подрастут – двор бы поднялся. Прям, хоть сам поезжай брюхать!

– Как узнал про станишника, Агарий?

– Так Лукерья сказывала, воевода. Я как назад вертался, мимо дома твоего проехал.

Зализа зло сплюнул, и перекрестился, мысленно попросив у Бога прощения за сквернословие. Пока он тут непонятно каких чужеземцев ловит, в собственном доме тать объявился. И поместью убыток, и за станишничество в Северной пустоши все одно с него спросится.

– Может, помощь требуется, Семен Прокофьевич? – поинтересовался подошедший боярин Мурат. – Ты только скажи. Пока все оружные, завернем и к тебе в усадьбу.

– Благодарствую, Мурат Абенович, – коротко поклонился опричник. – Но в болоте конному воинству делать нечего. Сам татя поймаю. А нам выступать пора.

Спустя несколько минут конный отряд втянулся на тропу, ведущую к ивановской деревеньке Мухоловке. В обоих селениях, что лежали между Невской губой и боярской усадьбой, стояло по три двора, так что дорога к ним оказалась более-менее наезженной, однако до тракта, ведущего к Неве и ореховому острову, по которому местами два всадника могли ехать бок о бок, ей было далеко. Над головой постоянно свисали толстые сучья, так что копья пришлось взять в руки и опустить острием вперед, а местами и самим всадникам пригибаться, избегая ударов ветвей по лицу. Тропинка хитро петляла меж толстых стволов, огибала ямы, местами спускалась к ручейкам – в результате конникам приходилось двигаться со скоростью, не намного превышающей скорость пешехода. Разумеется, трое засечников легко шли бы здесь рысью – но требовать того же самого от менее опытных к скачкам по лесным тропам ополченцев Зализа никак не мог. Опричник с горечью начинал понимать, что к вечеру его небольшой отряд доберется только до Горбунков. Там опять придется встать на ночлег: не лезть же в лесную чащобу в темноте?! А раз так, получается, что пешая рать неожиданно вырвалась вперед почти на два дня пути.

– Эй, мужики!

Росин приподнял голову со сложенного брезента, заменяющего ему подушку и сонно потряс головой.

– Эй, мужики, голос подайте. Свои или нет? Стрелять буду…

– Из чего стрелять? – спросил кто-то в стороне.

– Из автомата Калашникова.

Костя рывком вскочил на ноги и вытаращился в темноту:

– Кто здесь?! Отзовись! – душу обожгло радостной надеждой: неужели снова дома? Неужели кошмар с шестнадцатым веком остался позади, растворился как дурной сон? Ради такого Росин был готов даже сесть на губу за нарушение границ какого-нибудь охраняемого объекта. – Не стреляйте, мы свои, питерские!

– О, черт, неужели повезло? Огонь поярче разведите! Помогите нам, а нас раненые.

Кто-то кинул на тлеющие угли пучок камыша. Тот поначалу зачадил сизым дымом, а потом резко вспыхнул огнем, и Росин увидел внизу у склона Валентина – фестивального «викинга».

– Да помогите же, хватит смотреть!

Мастер первым сбежал вниз и ступил в мягкое песчаное русло ручейка, следом спустился еще кто-то. «Ярл» повел их за собой, и вскоре люди различили у берега силуэт одномачтовой шлюпки.

– Что случилось, Валентин.

– Потом расскажу, помогите.

В предутреннем сумерке они скорее угадали, чем увидели нескольких лежащих на дне раненых. По счастью, большинство из них сами прекрасно могли ходить, но троих пришлось нести на руках.

– Эй, на холме! – громко закричал Росин. – Юшкина разбудите!

Кто-то догадался кинуть в угли еще камыша, и в свете полыхнувшего пламени люди смогли быстро вернуться в лагерь. Потихоньку начинало светать, и сонный лекарь смог осматривать раненых уже в предрассветных лучах. Из шести четверо оказались легко ранены стрелами в руки, ноги, плечи. У одного стрела торчала из живота, еще у одного – из середины спины. Третий «викинг» с огромной раной в груди оказался мертв.

– С-суки! Сволочи! – в бешенстве взвыл Валентин. – Ну почему? За что? Твари!

– Ты можешь нам сказать, что случилось?

– Эти уроды… Из Кронштадта… Понимаете, мы как вас потеряли, решили в город доплыть, осмотреться. Ну, там джунгли дикие, утки, выдры кругом. Разве только удавы на ветках не висят. Мы подумали, что назад вы возвращаться не станете, а в город вам вовсе не продраться. Ну, и спустились дальше, в залив.

Он яростно заскрипел зубами и стал колотить кулаками по тонкой липе.

– В общем, подумали, как вы на берег выйдете, то костры всяко разведете. А мы заметим. А тут… Ну, в общем, дым над Кронштадтом поднимался. Мы и поплыли. Думали, если и не вы, так хоть спросим у местных, что и как. Подплыли, а там бруствер земляной с частоколом. Мы покричали им, чтобы вышел кто, а они как начали по нам стрелами садить! Шлюпка вон, вся как перьями обросла. С-суки!

Валентин заскулил, словно собирался расплакаться, потом принялся яростно мутузить несчастную липку.

– Ну, успокойся, Валя, – попытался обнять его за плечи Костя, но «викинг» извернулся и схватил его за грудки:

– Росин, помоги мне, Росин. Взять их надо. Перебить надо, всех до единого! Козлы, уроды, Росин! Нельзя их там оставлять, нельзя! Ну же.

– Перестаньте, гражданин, – попытался вмешаться невесть откуда взявшийся милиционер. – Обо всем случившимся нужно сообщить в органы внутренних дел. Даже если мы не в двадцатом веке, власть должна существовать…

– Какая власть, идиот в портупее?! – налившись красным заорал Валентин. – Лес кругом! Закон тайга, медведь прокурор. Если мы этих сук с острова не вытащим, ни одна блядь этим заниматься не станет!

– Мастер, – закончив перевязки, выпрямился Юшкин. – Четверо легких, на месяц больничного. У того, который с пробитым легким… Ну, где-то пятьдесят на пятьдесят. Я ему антибиотиков вколол, может и обойдется. А с животом хреново. Перитонит. Нужна срочная госпитализация.

– Я тебе что, скорую сейчас рожу? – не выдержал Росин.

– Погоди, – схватил лекаря за руку Валентин. – Что, Петька… Тоже?

– Если вы в течении часа доставите его в хорошо оборудованный госпиталь, – поморщился Юшкин, – то шанс еще будет. А если нет…

– Ой, суки… – схватился за голову «ярл». – Ну почему?! Просто спросить хотели! Росин! – Валентин опять кинулся к мастеру. – Помоги, Росин. Ну хочешь, на колени встану? Хочешь, рабом всю жизнь буду? Росин, ты хотя бы доспехи нам одолжи, мы сами им шеи посворачиваем. Ну не можем мы голой грудью на стрелы идти, Ро-осин…

«Викинг» все-таки расплакался.

– Да что я сделать могу? – развел руками Костя. – Они на острове, а мы здесь.

– Так шлюпка же есть! – моментально встрепенулся «ярл». – Она большая, крепкая. Залив спокойный. Человек тридцать возьмет запросто. За шесть ходок всех на Котлин перевезу.

– Постой, Костя, – подал голос Немеровский. – Ты чего, очумел? Ты что, крепость штурмовать собрался? Какого хрена?

– Что-о?! – Валентин кинулся на ратника, но его вовремя схватили и удержали от драки.

– Миш, ты что, никогда не слышал фразы: «Наших бьют!»? – не без удивления поинтересовался Росин. – Или не понял, что с «викингами» случилось?

– Я не понял, почему мне под стрелы из-за этого лезть нужно, – покачал головой Немеровский. – Я мирный бизнесмен, у меня есть своя фирма, которая приносит неплохой доход. Я хочу спокойно жить и никого не трогать, и чтобы меня не трогали.

Валентин рывком попытался вырваться из цепких рук, но его удержали.

– Ну и гад же ты после этого, – высказался кто-то из ливонцев и презрительно сплюнул на землю. – Наших друзей расстреливают, как куропаток, а ты в кустах отсидеться хочешь.

– Нет, а правда, – неожиданно поддержали Немеровского из-за спин впереди стоящих. – Мы тут чужие. Какого лешего нам в местные дрязги ввязываться?

– А какого лешего ты вообще тут вообще оказался? – удивился, завертев головой, тихий школьный учитель Сергей Малохин. – Мы тут все по несколько лет учились на мечах рубиться, на топорах, на алебардах. А как умение в деле понадобилось – так сразу: «Не наше дело», – пискляво передразнил он. – Короче, плыть надо, да бить этих уродов по мордасам, пока не поймут, как вести себя на русской земле положено.

– А стрелу в брюхо схлопотать тебе хочется? А мне нет!

– Тихо! – вскинул Росин ладони над головой. Он оглядел собравшихся вокруг людей и внезапно почувствовал, что именно сейчас, в эти минуты решается – станут они все единым целым, или вскоре расползутся аморфным стадом по окрестным лесам. Дело шло вовсе не о поганой островной крепостице и засевших в ней придурках, расстрелявших мирный корабль. Решался вопрос о том, готовы ли эти люди до конца стоять друг за друга, рисковать своей жизнью ради своего товарища, сражаться за общее право на существование.

– Тихо, – повторил Росин, слегка понизив тон. – Хочу напомнить всем, что мы не дома. Какая-то нечистая сила закинула нас в тысяча пятьсот пятьдесят второй год. Всего полвека назад Колумб открыл Америку, и сейчас испанцы покоряют инков и ацтеков, а англичане раздают индейцам зараженные оспой одеяла и детские игрушки. Испанцы со дня на день начнут душить революцию в Голландии, [108]108
  Революция в Голландии – Нидерландская революция (1566–1609), проходила во главе с Вильгельмом Оранским под знаменем кальвинизма и была направлена на ликвидацию испанского господства


[Закрыть]вырезая по сотне людей в день, а Карл Девятый еще только задумывает Варфоломеевскую ночь. [109]109
  Варфоломеевская ночь – массовая резня гугенотов католиками, количество жертв которой оценивается от 2 до 7 тысяч, в ночь на 24.8.1572 (день святого Варфоломея) в Париже, столице далекой крохотной Франции, настолько потрясло весь цивилизованный мир, что царь Иван Грозный не поленился направить Карлу IX письмо, в котором строго отчитал за подобную невероятную даже по европейским меркам дикость.


[Закрыть]Это шестнадцатый век. Здесь нет тихих обывателей и мирного населения. Здесь есть только воины и рабы. Если кто-то хочет стать рабом: пожалуйста. Я не держу никого. Рабы нужны везде. Идите в любую деревню, спросите, где живет их барин и проситесь в крепостные. Конечно, он будет драть вас кнутом за малейшую провинность и трахать вашу жену и дочерей просто ради развлечения, но зато вам не придется ни с кем сражаться. В худшем случае вас перепродадут другому барину или возьмут в качестве добычи, и тогда пороть вас и трахать ваших женщин будет другой хозяин. А если не хотите – идите, и докажите свое право оставаться свободным человеком!

– Какого рожна на стены-то лезть? – пожал плечами Юшкин. – Сядем здесь. А если кто-то попытается выгнать, вот тогда и покажем, кто на что способен.

– Где ты сядешь? Где? – крутанулся к нему мастер. – Шестнадцатый век на дворе, не восьмой. Это до десятого века ты еще мог придти на эти земли, сказать, что ты царь. А сейчас это Московская Русь! Земли все посчитаны и хозяев имеют, каждый человек в церковной книге записан, каждый стрелец или казак – в реестр. Никто сейчас не позволит сотне вооруженных воинов здесь долго и безнаказанно бродить. На нас, небось, уже поместное ополчение собирают. Забыли, следы лошадиные вокруг лагеря? Или о том, как все деревни по дороге о нашем подходе предупреждены оказывались? Мы уже «под колпаком».

– Ну, можно объяснить, что свои…

– Какой ты свой, Юшкин? – покачал головой Росин. – Где родился, откуда пришел? Нет здесь таких! Короче: единственный путь для нас – на остров. Туда к нам и местное ополчение незаметно не доберется, и хозяев у этой земли нет. Там нас никто не тронет. Хоть время выиграем осмотреться.

– А почему ты думаешь, что нас никто не тронет, мастер? – с подозрением поинтересовался Матохин.

– Очень просто: какой русский стал бы стрелять по своим, услышав знакомую речь? – тихо и спокойно объяснил Костя. – Нет, Сережа, там, на Котлине, на исконной русской земле сидят какие-то нерусские уроды, и по нам же стреляют. И если мы их оттуда попрем, нам никто слова худого не скажет. К тому же, насколько я помню, половина острова там заболочена, а половина – нет. Там лес есть, дичь, грибы. Огород можно разбить. В общем, прокормимся. Так как мужики, что скажете?

Участники фестиваля несколько подравнялись в настроении. Кто хотел в порыве мести бежать на врага и рубить не разбираясь – немного успокоились. Кто мыслил отсидеться – неожиданно стали понимать, что этого не получится. В итоге ответом мастеру была тишина.

– Решаем так, – подвел итог Росин. – «Черный Шатун» плывет первым. Кто, желает, конечно. Прочие, коли надумаете, прошу следом. А не надумаете: как местные ратники подойдут, вставайте на колени и поднимайте руки. Если вас сгоряча на месте не перебьют, то разберут по хозяйствам. Не пропадете. Пошли, Валентин.

Витязи поднялись на рассвете, быстро перекусили, пока смерды седлали коней, и двинулись дальше, к морю. От Горбунков до Невской губы оставалось верст десять густых заповедных лесов. Эта чащоба надежно защищала деревню от набегов диких безбожных свенов или ливонцев, а протекающий через селение ручей годился только на то, чтобы воду для скота из него черпать. К морю смерды почти не ходили, и различить в густых зарослей тропу можно было только потому, что пару дней назад здесь прошли две сотни человек, утоптав траву и разворошив слежавшуюся хвою.

Поначалу всадники скакали среди лиственных рощ, и двигались довольно ходко, но вскоре начались густые ельники – ополченцам пришлось спешиться и вести коней в поводу.

– Осторожней, бояре, – предупредил воинов Зализа. – Вдоль берега селений нет. Поежели иноземцы заблудились, могут назад вертаться. Смотрите внимательней!

Встречного боя в пешем строю с во много раз превосходящей судовой ратью ополченцам не выдержать, это было понятно всем. Но военная удача всегда благоволит смелым и отворачивается от тех, кто ничего не делает, а потому маленькая дружина продолжала упрямо двигаться вперед.

К морю вышли много после полудня. Остановились на отдых, засыпав коням в торбы овса, а сами подкрепляясь пирогами. На звуки бряцающего оружия и ржущих коней со стороны леса подошел Василий:

– Чужеземцы вдоль моря пошли, воевода, – на глазах у бояр Дворкин обращался к Степану со всей вежливостью. – Феофан за ними тронулся. Лошадей мне оставил. Трудно там конному, места непроезжие.

– Что делать станем, Семен Прокофьевич? – засомневался боярин Иванов. – Не догнать нам их пешим.