![](/files/books/160/oblozhka-knigi-altar-123778.jpg)
Текст книги "Алтарь"
Автор книги: Александр Прозоров
Жанр:
Классическое фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Он наклонился, положил ветки в хвою и прикопал ее серыми прошлогодними иголками. Потом прижался спиной к стволу. Дикари прошли шагах в сорока: пятеро мужчин в грубо выделанных и сшитых мехом внутрь шкурах торопились к пляжу, на несколько шагов обогнав плачущую девочку. В руках они сжимали короткие копья – кривые древки, каменные наконечники. На поясах висели кожаные мешочки, пучки ниток и деревянные колышки. Лохматые, небритые, вонючие.
Изекиль с грустью покачал головой: вот он, мир без Сошедшего с Небес! Где бронзовые и золотые инструменты? Где тонко выделанная льняная ткань? Где красивые тела – гладко выбритые, чистые, умасленные благовониями? Куда сгинули Мудрость и Порядок? Нефелим уснул – и Вселенная тут же рухнула обратно в Хаос, из которого Великий вытаскивал ее столько веков!
Жрец вздохнул и двинулся туда, откуда пришли люди. Судя по тому, как быстро они появились, селение находилось где-то совсем рядом.
Найти деревню дикарей не составило труда. Уже через час пути Изекиль почувствовал запах дыма, прогорклого жира, тухлятины. А еще через полчаса жрец вышел к берегу широкой реки, на холме у которой и осели здешние смертные. И опять служитель всесильной Аментет с тоскою вспомнил города и поселки Кемета: каменные дворцы номархов, расписанные яркими красками храмы и статуи богов, советников Великого и его самого, окруженные прочными заборами жилища писцов и номариев. Да что там номарии, если даже обычные пахари обитали в двухэтажных домиках с узкими окнами, внутри которых они прятались от полуденного зноя, а на плоских крышах встречали закаты, попивая хмельное пиво, заедая его медовым инжиром и вознося молитвы милостивым богам ночи!
В дома, которые выстроили себе дикари, в Кемете никто не загнал бы даже клятвопреступников. Впрочем, и назвать это домами было нельзя – длинные ямы в земле, накрытые двускатными крышами, пологи из шкур вместо дверей, общие выгребные ямы внизу холма. Судя по тому, что костры горели снаружи, на улице, в дикарских жилищах не имелось даже очагов. Лодкам, что лежали на берегу, тоже было далеко до величественных кораблей Зеленого моря – узкие, выдолбленные из цельного бревна, они вряд ли могли не переворачиваться на воде без помощи чародейства.
Пользуясь тем, что его все равно никто не замечает, жрец подошел к ближнему костру, сел на белесый валун и протянул к огню руки. Рядом крутилась девушка лет пятнадцати. Она могла бы считаться красивой – если бы не накинутая на плечи грубая шкура, свисающая ниже колен. Голова была просунута в дырку, прорезанную посередине цельного куска, а толстая веревка, опоясывающая бедра, не позволяла примитивному одеянию сползать с тела. Спереди и сзади болтались оставленные на своем месте лапы неизвестного зверя. Наверное, они считались украшением.
Впрочем, имелось у девушки еще одно украшение: на нитке, свисающей с шеи, помимо двух крупных клыков, поблескивали синие и желтые стеклянные бусины. Изекиль уже в который раз горестно втянул носом воздух: похоже, это было все, что осталось от могучего Кемета, страны-избранницы Нефелима, недавней столицы земли.
С дальней от реки стороны холма послышались горестные выкрики, истошный вой. Дикарка встрепенулась, подняла голову, отерла ладони об одежду, побежала туда. Изекиль не шелохнулся. Он знал, что случилось – в поселок принесли от моря покойницу. А потому жрец лишь ближе придвинулся к пламени, пропитываясь блаженным теплом.
Великий Амон-Ра не спеша уводил свою золотую ладью к горизонту, на мир опускались сумерки. Вскоре появились хозяева землянки: мужчина и женщина в возрасте, девушка, безусый юноша немногим старше ее и еще двое мальчишек, примерно семи и десяти лет. Все вместе они скрылись за пологом, но уже через мгновение дикарка выскочила наружу, выкатила из угасающего костра в глиняную плошку несколько угольков, опять ушла. Вокруг полога возник прямоугольник дрожащего красноватого света.
Служитель всесильной Аментет ждал – теперь он умел это лучше всего. Он подождал, пока погаснет свет. Потом подождал, пока утихнут шорохи. Затем подождал еще пару часов – на всякий случай. И лишь когда белый диск полной луны забрался в самый зенит, колдун поднялся, вознес богине молитву о «черном глазе» и вошел под полог.
«Черный глаз» не позволял жрецу различать цвета, но в остальном Изекиль видел все как днем. Изнутри землянка показалась куда более просторной, нежели снаружи. Здесь помещались сразу две широкие постели, на одной из которых отдыхали мужчина и женщина, а на другой дикарка прижималась к безмятежно посапывающему юноше. В торцевой стене были проделаны две укрепленные жердями полки, на которых, завернувшись в шкуры, спали мальчишки. Очаг внутри, как оказалось, имелся – тоже выкопанный в глине, рядом с узким столом. Под потолком, на тонких жилах, покачивалась пахнущая дымком крупная рыба.
Сперва жрец наклонился к мужчине – сделал глубокий вдох, чуть выждал, растворяя в себе полученную силу и душу. Затем поцеловал женщину. Молодые супруги отдали ему себя следующими, а в заключение жрец использовал мальчишек. Смертные ничего и не заметили, перенесясь из мира снов сразу в поля блаженства, а Изекиль осмотрелся в их жилище еще раз, но уже более внимательно. Особого выбора тут не имелось – шкуры, кожи, меха. После короткого колебания служитель Небесного храма накинул на плечи меховое одеяние мужчины, просунув голову в дыру, украшенную двумя лисьими хвостами, на ноги натянул мягкие меховые сапоги, опоясался ремнем без пряжки, но с несколькими свисающими мешочками. Изекиль распустил узлы, заглянул внутрь и выкинул на стол ненужные ему огниво, костяные крючки и иглы, нити, похожие на льняные, и короткие деревянные колышки. Вместо этого мусора опустил в один из мешочков священный храмовый нож и крепко-накрепко затянул узел.
Силы семи людей, влившиеся в бессмертное тело, заставили сердце биться ритмично и упруго, легкие – до краев наполняться сладким воздухом, мышцы – бугриться от избытка могущества. Ах трепетала от необычайной легкости, а Ка работала с изумительной ясностью. [11]11
Ка и Ах – души человека. Автор должен напомнить, что, в отличие от нас, древние егаптяне имели две души, а в дальнейшем, по мере развития культуры и общества, даже три – Ка, Ах, и Ба.
[Закрыть]Теперь Изекиль ощущал в себе достаточно мощи, чтобы выполнить свой обет перед всесильной Аментет, вернувшей его в мир, и основать в ее честь новые храмы, вернуть смертным ее культ. Вот только… Селение в несколько землянок было слишком уж жалкой основой для подобного начинания.
К счастью, поглощенные жрецом души дали служителю Небесного храма не только силу. Вместе с силой Изекиль смог поглотить и жизненный опыт смертных, их основные навыки, знание, память. Теперь он мог понимать их речь, знать имена, представлять местность вокруг деревни. Ведал он теперь и то, что в трех днях пути на закат, в месте слияния двух рек, имеется селение уже не из десятка, а из нескольких десятков землянок.
Изекиль вышел под ночное небо, подумал, потом свернул к соседней землянке и с легкостью, с какой усталый каменщик осушает за ужином кувшин хмельного пива, выпил души еще пяти смертных. В дороге лишние силы пригодятся.
* * *
Дикарская одежда, хоть и уродливая с виду, оказалась на удивление теплой и удобной. Мягкий мех гладил кожу нежно, словно губы рабыни, не позволяя ветру добраться до тела, а небольшого моросящего дождика, закапавшего на второе утро, жрец и вовсе не почувствовал. Тучи к полудню развеялись, сыромятная кожа обсохла – и все. Обувка тоже мягко обнимала ступню, делая ходьбу легкой и необременительной – словно босиком по теплому песку. Пожалуй, такие сапоги были даже удобнее изящных сандалий, что носили в благословенном Кемете все от мала до велика.
В отличие от могучего Нила, здешняя река петляла, как змея в барханах, да еще и постоянно меняла направление. Поэтому Изекиль, полагаясь на память кого-то из дикарей, двигался по прямой – по еле заметной тропинке, бегущей через сосновые боры от холма к холму. Шел он быстро, решительно, не скрываясь – и, возможно, поэтому осторожное лесное зверье предпочло не показываться у него на пути.
Река открылась неожиданно. Только что он забирался на холм в сумеречном ельнике – как вдруг меж тяжелыми ветвями проглянул свет, и впереди обнаружилась водная гладь. Изекиль спустился по крутому скалистому берегу, присел, ополоснул руки и лицо, выпрямился, заслонив ладонью глаза от солнца.
Родовой поселок здешнего племени находился на противоположном берегу, на мысу, образованном двумя быстрыми реками, каждая не меньше полусотни шагов шириной. Хороший выбор – если иногда доводится держать оборону от разбойников. Однако в таком случае жителям не мешало бы выстроить и стену, а таковой видно не было. Лишь множество землянок, крытых в несколько слоев белой берестой, два смотрящих на реки столба с грубо намеченными чертами лица, большое кострище – слишком большое для обычного очага – на самой вершине и торчащие прямо из земли ветвистые рога.
В деревне, несмотря на дневное время, оказалось немало людей. Правда, они не загорали на солнышке, а занимались делами: кто обстругивал будущее древко странным инструментом, похожим на раковину, кто деловито разделывал огромную лосиную тушу, кто рубил дрова, превращая длинные жердины в небольшие палочки. Несколько женщин, окружив растянутую на колышках медвежью шкуру, старательно отскребали ее от мездры. Ниже, на берегу, двое рыбаков, почему-то совершенно голых, выбрасывали в траву блестящую живым серебром рыбу. Еще несколько лодок, дожидаясь своей очереди, полувытащенные, лежали на берегу.
Чужая память подсказывала, что нужно окликнуть соплеменников, попросить перевезти, но жрец решил не отвлекать смертных от труда; тем более, у него с собой имелся священный нож. Изекиль наскреб со склона и ближайших камней горсть пыли, достал ритуальное оружие, пересыпал пыль через его лезвие, призывая внимание милостивого Себбека – бога не самого важного, а потому вынужденного прислушиваться к воле Аментет. Затем спрятал нож, собрал заговоренную пыль в кулаки и, осторожно просыпая ее перед собой на воду, пошел вперед. Тут следовало быть очень внимательным: если пыли не хватит до противоположного берега, ухнешься в волны и пискнуть не успеешь, если останется лишняя – руки неделю болеть будут. А коли намочить – так и вовсе гореть.
Сея перед собой наговоренный порошок, жрец быстро переставлял ноги. Мягкие сапоги ступали на радужную пленку, что образовывалась на поверхности – та прогибалась, уходя вглубь почти по щиколотку, но вес человека выдерживала. Шаг, еще шаг – до сочной прибрежной осоки осталось всего ничего. Служитель Небесного храма разжал кулаки, развеивая остатки храмового средства, – и выпрыгнул на траву. И поразился странной тишине, повисшей над холмом. Никто из дикарей больше не работал. Смертные стояли на тех местах, где их застало появление Изекиля, и таращились на него так, словно увидели танцующего бегемота.
– Я принес вам слово истины, – мгновенно сориентировался жрец, решив использовать замешательство людей в своих целях. – Я принес вам милость величайшей из богинь и ее волю!
Изекиль направился к людям – но те испуганно попятились, стараясь оставаться не ближе чем в пяти шагах от пришельца.
– Я принес вам мудрость и волю всесильной Аментет! – еще раз провозгласил служитель богини смерти.
Ему никто не ответил – так что жрец даже засомневался, понимают ли его дикари. Может, полученный через мертвые души язык для здешнего племени непонятен так же, как и язык благословенного Кемета?
Бу-ум… Где-то совсем рядом ударил барабан. Бу-ум… Бу-ум-м-м…
Люди расступились, и навстречу Изекилю, слегка пританцовывая и подвывая что-то себе под нос, вышел скрюченный дикарь, увешанный множеством самых разных звериных хвостов. К его щиколоткам были привязаны небольшие, смотрящие назад, оленьи рожки, а более крупные рога украшали высокий горб на спине. Вместо волос с головы свисали жгуты сена, в которые были вплетены кленовые, дубовые и березовые листья. Руки смертного сжимали внушительный бубен, в который тот и колотил здоровенной, засаленной кабаньей масталыгой.
Мерно ударяя в бубен, пританцовывая и время от времени прокручиваясь вокруг своей оси, дикарь медленно обошел гостя, затем жалобно-мяукающе взвыл и уронил инструмент на землю. В руках его оказалась длинная меховая кисточка. Смертный трижды сплюнул на кисть, а потом взмахнул ею справа и слева от жреца – причем с кисти сорвались обильные брызги, а служитель Небесного храма ощутил крайне неприятное покалывание во всем теле. Дикарь подхватил бубен, снова отчаянно завыл, торопливо работая костью. Слова различались плохо, но общий смысл Изекиль понял: местный шаман просил духов забрать лесного человека обратно в мир мертвых и больше не выпускать к людям. Боль в теле нарастала с пугающей стремительностью, и жрец понял, что пора защищаться.
– Умолкни, слуга мертвых демонов! – громко приказал он, быстро потирая ладонями. – Сюда пришли новые боги!
Изекиль вскинул руки – и шаман сгинул в ярком огненном факеле. Камлание оборвалось, а вместе с ним из служителя Аментет ушли все неприятные ощущения. Изекиль протянул вперед руку и прикрыл глаза, ощущая накат энергии, истекающей из жертвы, потом поднял ладонь, указывая на чистое небо, принялся вращать кистью, закручивая небесный вихрь. В небе сгустилось облако, потемнело, и вниз, точно на догорающего дикаря, обрушился плотный ливень. С шипением умерли остатки пламени, с обугленного тела потекли черные струйки. Слуга Небесного храма обвел взглядом замерших в ужасе людей, потом требовательно ткнул большим пальцем в землю. И смертные, выполняя его волю, один за другим опустились на колени.
– Здесь, – негромко сказал жрец, – здесь вырастет первый храм всесильной Аментет, отсюда возродится мудрость, власть и порядок. Отсюда разойдется воля величайшей богини – пока вся земля, до последнего человека, до последнего зверя и до последней травинки, не склонится к ее ногам! И будет так!
* * *
Санкт-Петербург, набережная Лейтенанта Шмидта,
25 сентября 1995 года. 16:25
Пустынник стоял, опершись локтями на гранитный парапет, и любовался широким разливом Большой Невы – через плотно сомкнутые веки. Ничего не поделаешь, человеческий мозг устроен так, что отсекает ненужную, по его мнению, информацию, чтобы не загромождать разум. Потому-то так и получается, что глаз ауру видит, а до сознания эта информация не доходит. Сетчатка биополе воспринимает, а к сознанию передается картинка пустой черной земли. И действительно, зачем разуму воспринимать мельтешение десятков червей, тысяч мошек и инфузорий, призрачный свет зарождающейся плесени? Получил данные про отсутствие опасности – и вперед. Потому-то любой экстрасенс, знахарь и даже опытный маг вынужден сделать над собой усилие, чтобы погрузиться в мир тонких энергий, вырвать из подсознания то, что оно блокирует по непонятной прихоти.
– Везде цензура… – пробормотал колдун, провожая «взглядом» легкий прогулочный катер.
Для себя Пустынник разработал очень простую схему тренировки: закрыть глаза, после чего напрячь все силы, чтобы попытаться различить происходящее снаружи. Хоть и не сразу, но подсознание сдается всегда. Когда глаз не может воспользоваться обычным светом, ему приходится переключаться на то, для чего освещение ни к чему и что не закрыть ни веками, ни даже повязкой: красные силуэты теплокровных живых существ, бледно-серые – существ холоднокровных, голубоватые, синие, зеленые, желтые ауры существ разумных. Но далеко не всегда живых.
Правда, на катере нежити не завелось. Пустынник различил пять разных образов – два синих и оранжевый наверху, голубые заметно ниже. Либо в каюте, либо в моторном отсеке. Ничего пошлого – сплетения тел не наблюдалось. Немного левее подсвеченный спокойной зеленью организм вот уже полчаса стоял на одном месте – наверное, рыбак. Изредка мимо проскакивали студенты. Пустынник узнавал их по беспокойной яркой синеве.
Позади послышались шаги. Колдун повернулся, повел носом. Приятные духи. Покойный зеленый цвет, стройное тело с белым пятном внизу, странное ощущение молочности и грусти. Похоже, будущая мама. Беременная женщина, лет двадцати – двадцати пяти. Пожалуй, все-таки – двадцати пяти. Нет в ней страха и неуверенности перед будущим, которыми страдают все современные дети. Не замужем, из обеспеченной семьи.
Пустынник приоткрыл глаза и довольно улыбнулся – он не угадал только очков на носу, короткой стрижки и раскрытой книжки в руках.
Послышался шелест шин. Маг опустил веки и чуть повернул голову, глядя в сторону Двадцать первой линии. Гул моторов нарастал, отражаясь от стен домов узкого проулка. Коротко вякнула сирена, и в розовом сумраке появилась полусфера, похожая на радужный мыльный пузырь, подхваченный ураганным порывом ветра. Пузырь чуть замедлил скорость, с визгом шин повернул влево.
Пустынник открыл глаза – откровенная и прочная магическая оболочка совместилась с черным джипом с тонированными стеклами, уносящимся по широкой набережной со скоростью не меньше пятидесяти миль. Впереди и сзади, держась метрах в двадцати, стелились над асфальтом темно-синие «БМВ».
– Вот это да… – пробормотал колдун.
– Да это гендиректор с пароходства, – охотно прокомментировала будущая мама. – Носятся вечно, как сумасшедшие.
– Снайперов боятся, – ответил Пустынник. – Вы не подскажете, где здесь ближайший цветочный магазин?
– На Большом проспекте. Как раз по этой улице будет.
– Спасибо огромное, – кивнул маг, прикидывая, что до пяти вечера как раз успеет доехать до Смольного. – И не читайте детективов, очень советую. Ребеночку вредно.
– Да какой это детектив, – отмахнулась девушка. – Сериал про бизнес-леди. Полный отстой.
– А-а, ну тогда ладно, – согласился Пустынник и заторопился к машине.
* * *
Ровно в пять вишневая «восьмерка» затормозила у левого двухэтажного домика из тех, что стоят перед величественным Смольным собором. Пустынник содрал газеты с пышного букета из семи бордовых роз, вышел и присел на капот, наблюдая за дверью возле таблички «Санкт-Петербургский Союз потребителей». Спустя пятнадцать минут двери распахнулись, и на улицу плотной группой вышли семь женщин.
– Танечка! – шагнул навстречу колдун.
– Это ты? – взметнулись длинные ресницы. Женщина зарумянилась от смущения, но по душе ее все равно прокатилась волна удовольствия. – Ну что ты, Толя… Спасибо… Что ты при всех-то?
– А разве у вас в Питере распространение цветов запрещено законом? – удивленно вскинул брови Пустынник. – Прости, не знал. Больше не буду.
– Будешь-будешь, – улыбнулась Таня. – Кстати, а откуда ты знаешь, где я работаю?
– Так ты мне сама говорила!
– Не было такого.
– Значит, я ошибся, – без тени смущения пожал плечами колдун. – Ты не проголодалась? Давай в какой-нибудь ресторан заскочим, а потом в Русский музей сходим? А то я ведь не питерский, не видел тут у вас ничего. А хочется.
– Ладно, девочки, до завтра, – помахала женщина рукой сослуживицам. – До свидания. Или может… – неуверенно оглянулась она на кавалера. – Может, подвезти?
– Нет, не надо, Танечка, – возразили женщины. – Поезжай. Мы до метро дойдем. В булочную еще хотели по дороге заглянуть. Поезжай.
Пустынник помог Тане сесть в машину, захлопнул за ней дверцу, обошел машину и нырнул за руль.
– Ну что, бизнес-леди, как поработалось? – поинтересовался он, выкатываясь на Шпалерную улицу.
– Ты даже не представляешь! – моментально вскинулась Таня. – У нас результаты по рижским холодильникам пришли. Это просто мрак! Это просто оружие массового поражения!
– Так уж и оружие… – усмехнулся маг.
– Не то слово. Понимаешь, продукты, которые хранятся в них без герметичной упаковки, есть нельзя! Категорически. Они туда ударопрочный полистирол поставили, а там сложный пластик – он постепенно разрушается и выделяет целый букет ядовитых примесей. У нас ведь раньше все холодильники делали внутри железными, с эмалированной поверхностью. Она практически стерильна. А на Западе начали те же самые поверхности прессовать из пластика, из полистирола. Вот и наши решили попробовать за модой погнаться. В Минске просто производство сборочное начали, комплектующие импортные покупают. Ну а тут решили все сами сделать. Посмотрели, что в спецификации ударопрочный полистирол указан – ну и взяли пластик аналогичный. А что у него гигиенического сертификата нет, что у него специальные стабилизирующие присадки отсутствуют…
Пустынник вел машину, краем уха слушая женщину, а сам думал над списком, переданным ему Великим из Московского Круга. Уголовника он прощупать успел и никаких магических способностей за ним не почувствовал. Скорее Зёва просто нанимал толкового колдуна, чтобы насылать порчу на конкурентов, накладывать крест на противников, отводить глаза полиции. Ну да это не его дело. Заказали убрать уголовника – значит пусть будет уголовник. Подозрительные экстрасенсы сильной опасности тоже не представляли. Оставались только ясновидящая с Фонтанки и хозяин пароходства. Со всеми прочими можно управиться за пару дней, но вот гендиректор… Хороший маг, крепкий противник – нахрапом не возьмешь. Пожалуй, на этого придется потратить не одну неделю.
Маг покосился на Таню.
– …у нас, между прочим, ГОСТы самые жесткие, их не всякая импортная фирма выдержит. Правда, многие все-таки проходят, так что при покупке желательно посмотреть – а соответствует холодильник нашим нормативам или нет?
– Хорошо. Давай купим холодильник.
Таня запнулась, потом рассмеялась:
– Да нет, у меня хороший. А куда мы едем?
– Ресторан на Фонтанке, потом Русский музей, – повторил Пустынник. – Посмотрим, что там есть интересного. Может, и себе чего выберем.
Таня улыбнулась шутке и зарылась носом в розы. А колдун подумал о том, что раз уж придется задержаться, то не мешало бы осуществить более массовую зачистку чародеев – за каждого лишнего причитаются премиальные. Коли Изекиль желает произвести полную стерилизацию – значит он ее получит.
* * *
Остров в дельте реки Нево,
2409 год до н. э., начало лета
Широкая долбленка, обогнув упавшую в воду березу, приткнулась в пологий глинистый берег. Сидящая на носу женщина в накидке из лисьих шкур выпрыгнула наружу, расплескав воду, и вцепилась в борт, подтягивая лодку повыше. Мужчина в безрукавке из рыси положил весло с длинной лопастью и короткой рукоятью на дно, перебрался вперед, передал своей спутнице большой кувшин, прикрытую лопухами корзинку и выбрался следом.
– Здесь сиди, – грозно указал он женщине. – Смотри у меня!
Прихватив корзинку и кувшин, он поднялся выше и по петляющей меж плакучих ив тропинке вышел к стоящему полукругом частоколу. Здесь гость остановился, опустился на колени и долго тыкался лбом в землю, прежде чем решился подняться и войти в ворота.
За частоколом находилась лишь утоптанная поляна, по краям поросшая одуванчиками. Посередине вяло дымили угли почти погасшего костра. За поляной начиналось чавкающее трясиной болото – то и дело из глубины непролазной топи поднимались и лопались с громкими хлопками вонючие пузыри, зудели тучи комаров, там и сям проносились крупные стрекозы, гоняясь за занудными слепнями.
Гость поставил свою ношу на землю, неуверенно переступил с ноги на ногу, глядя по сторонам. В какой-то миг ему показалось, что в глубине болот началось некое шевеление. Он пригляделся, но, увидев взлетевшую утку, разочарованно махнул рукой.
– Ты ли это, рыбак Шамат?
Мужчина от неожиданности подпрыгнул. Тут же поспешно упал на колени, ткнулся лбом в землю. Между тем наголо бритая девушка в длинном белом одеянии из тонко выделанной кожи, подошла к кострищу, укоризненно покачала головой, провела над углями рукой – и в тот же миг над черным пятном с ревом взметнулось пламя в половину человеческого роста. Гость опять ткнулся лбом в землю, что-то бормоча себе под нос.
– Поднимись, Шамат, я ничего не слышу, – сказала девушка.
– Я принес вам тюлений жир, священная, – пробормотал рыбак, поднимаясь на ноги. – Жир для светильников. Чистый совсем, отборный. Хорошо горит. В темноте им землянку освещать удобно. Видно все как днем.
– Я знаю, зачем нужен жир, – кивнула девушка.
– И вот тут еще… – Он подтянул корзинку. – Там утки. Пять уток. И половина оленя. В петлю олень попался. Сегодня попал. Я так сразу отрубил половину – и сюда. В корзинку.
– Это ты правильно подумал, – приветливо улыбнулась ему девушка. – А теперь признайся: чего тебе хочется? В твои верши не идет рыба? Твои ловушки оскудели без зверя? На твоей делянке не поднялся хлеб с капустой? Говори, во мне нет гнева.
– Не растет, священная, – опять упал на колени рыбак. – Как ростки проглянули – слизни полезли. Одни стебли с земли торчат, ни листочка не осталось. Коли не поможешь, священная, нечего будет осенью сбирать. Пухнуть придется с голода, зубы повыпадают, детишек в лес гнать…
Мужчина запнулся, внезапно поняв, что остался один. Служительница пустого святилища сгинула непонятно куда, словно причудилась.
– Шамана просил, – неуверенно пробормотал рыбак. – Жира дал, кувшин дал, мяса отрезал. А слизни все жрут. Не иначе, он же и наслал.
– На новолунье этим посевы посыпь… – Оказавшись слева, всего в двух шагах, девушка протянула ему небольшой березовый туесок. – Да смотри, наутро дождь пройти должен. Коли не будет – сам пройди с бадейкой, побрызгай. А до новолуния в эту дудку каждый вечер дуть станешь, – выдала она просителю короткую палочку со сквозной дырой. – Жабий манок сие. Жабы к тебе с округи соберутся, всех слизней пожрут. Понял? Манок опосля отдашь. И капусты по осени привези – попробуем, что выросло.
– Сделаю, священная, – опять низко поклонился гость. – Еще беда пришла на мою стоянку. Сын жену привел зырянскую. Почитай год прошел, а нет у нас приплода, не несет невеста.
– Сюда привози обоих, тогда волю божию и скажу…
Внезапно раздался детский плач. Шамат от неожиданности попятился, поднял голову, глядя на светлокожую служительницу святилища – а у той в руках шевелился меховой сверток.
– Милость тебе от Великого, рыбак, – сообщила девушка. – Посылает он тебе сына, твоего рода продолжателя. Сила его велика будет, почет и славу принесет он на твою стоянку.
– Благодарю, священная… – От нежданной радости у рыбака даже затряслись руки, на которые он принял младенца.
– Не меня, Великого благодари…
– Я… Я принесу такие дары, что… Я принесу…
Улыбаясь лепечущему дитяте, рыбак вышел за ворота, осторожно ступая по скользкой влажной земле. Девушка проводила его взглядом, подхватила кувшин и корзинку и направилась прямо в болото. Однако, когда нога ее ступила в пузырящуюся топь, служительница святилища никуда не провалилась. Наоборот – болото пошло волнами, и перед ней открылась широкая просека, по которой в три ряда тянулись невысокие каменные дома. На двух улицах было немало девушек и женщин, одетых в большинстве в вывернутые шкуры, но некоторые красовались и в белых одеяниях. Кто-то из поселянок носил корзины с рыбой, кто-то старательно строгал баклуши, в самом дальнем конце одной из улиц женщина колола дрова. Кого не было в этом странном селении – так это мужчин. Ни мальчиков, ни стариков, ни юношей.
Служительница вошла в крайний дом, где на высокой дубовой колоде чистила рыбу похожая на нее девушка – тоже обритая наголо и в такой же одежде, – поставила к стенке кувшин и корзину, взялась за крынку, накрытую лоскутом кожи, принялась жадно пить. Потом отставила обратно к стене и устало присела на скамью, застеленную изрядно подвытертым мехом.
– Надо отнести все это в храм, к номарии, – кивком указала она на подношения. – Хоть немного мяса поесть. А то все рыба и рыба.
– Ее ловить проще, – пожала плечами подруга, выдирая из брюха крупного леща кровавые потроха. – Раз в день провел молебен на стаю – и утром можно идти, бадьями из верши черпать. Зато у нас за несколько веков ни единого голода не случилось. Может, забыла, как чухонцы окрестные то и дело с бескормицы пухнут да старших детей младшими питают? Проруби замерзли, зверь отошел, охоты нет – и все. Припасы за пару недель съедаются. Или в непогоду, когда распутица? По тонкому льду ни рыбалки, ни охоты нет.
– Когда голода нет, это хорошо, Милана, – потянулась служительница. – Однако разнообразия все едино хочется. Почему мы хотя бы небольшие поля не засеваем?
– А копать ты станешь? – вскинулась подруга. – Наше дело – знание беречь, мудрость древнюю. И благодарить Великого, что пищей насущной одаривает.
– А я, кстати, мальчика Ипатии только что отдала. Рыбаку с верхней реки, Шамату. Руки у него вроде хорошие. Вот только не везет постоянно. То старшие в лодке перевернутся, утонут, то дочку змея кусит. Сейчас, вон, жену его отпрыск привел. Жалуется: не несет никак, нет детей. Так что ему сын от бога в радость будет. И к месту.
– Шамат, Шамат… – с усмешкой пропела подруга. – Что-то часто стала ты его поминать, Вилия. Никак, прикипела? Смотри, тебе двадцать пять нынешним летом исполнится, можешь и повеселиться маленько…
– С шаматами здешними? – презрительно скривилась служительница. – Да как можно себя мужику доверить, если он постоянно ноги тебе норовит целовать, на коленях ползает да смотрит, точно зайчонок на волка? Тьфу! Я так мыслю, даже если бы закон нам каждой по мужу обещал, мы бы их тут за всю жизнь не нашли. Одного эмира кое-как еще выцедить можно, но если двоих-троих попытаться выбрать… Дикари вонючие, трусливые. Ты вспомни, что нам номария про Черного Пса рассказывала да про Саатхеба, Инпута, Да-Ануби-Кха-Лака. Вот это были мужчины, воины, путники. Вот кто должен род продлевать, а не эти болотные люди. И почему мы здесь сидим, а не на Ниле?
– Потому что мы хранительницы, – не без холодка ответила Милана. – Наш удел – хранить покой Сошедшего с Небес, а не бегать по миру в поисках самцов.
– Если мы не подумаем о роде хранительниц, – тихо возразила Вилия, – веков через десять он выродится так, что Нефелиму и просыпаться не захочется.
– Не богохульствуй!
– Я богохульствую? – поднялась со скамьи служительница. – Сорок девственниц должны будут давать пищу проснувшемуся. Хватит ли их сил, коли они станут походить на немощных букашек?
– Ты это не мне, ты номарии скажи.
– И скажу!
– И скажи! – Милана дочистила рыбу, кинула ее в корзину, сверху заложила крапивой и накрыла плетеной крышкой. – Ты мне лучше ответь, когда зыряне соль привезут? Совсем в городе ни у кого не осталось.
– Коли так надо, можно на них тучи навести. С месяц под дождем помокнут – быстро приплывут. С Холодной Собаки тоже с ледохода никого не видно, как бы у них мора не случилось. А то номария три лодки у них сказывала вытребовать. Помочь им чем али припугнуть.
– И чего ты ей ответишь?
– Отвечу, что третьего дня кадку меда с озера самааты привезли. Будем вместо соленого сладкое кушать.