Текст книги "Ремесло Государя"

Автор книги: (Александр Чесноков) О'Санчес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Во-первых, здравствуй.

– Ну... и тебе добрый вечер.

– Во-вторых, мнится мне, что ты, разгоряченный битвою, не оставил мысли поразить меня мечом, что ты хитришь со мною в данный миг... А, Санги-Снег?

– Что ты ерунду болтаешь...

– Что вижу – то и на языке. Нет, это же надо: злоумышлять против своего старого друга Зиэля! Вставь меч в ножны, умоляю тебя, мне страшно.

Санги Бо вздохнул и послушался.

– Но и ты тоже прекрати юродствовать. Эти – твоих рук дело?

– Скорее, твоих, – любезно возразил незнакомец.

Магическая тьма рассеялась и превратилась в обычный ночной мрак, ничуть не мешающий собеседникам видеть друг друга. Перед Санги Бо стоял бородатый верзила, по виду ратник, широкоплечий, плотный, но при этом ничуть не жирный. На бритой голове крохотная шапочка, тело без кольчуги, камзол нараспашку, под камзолом темная рубашка... вернее черная, в левой руке легкий двуручный меч.

– А ты почему свой не прячешь? Зарубить меня собрался?

– О... извини, задумался. – Тот, кого Снег назвал Зиэлем, щегольским, нарочито ленивым движением, вскинул руку и забросил меч в заспинные ножны. – Так что ты там спросил?

– Я спросил, зачем тебе понадобилось насылать на меня этих мерзавцев? Давай отойдем куда-нибудь, а то очень уж от них смердит...

– Пойдем. Я, вообще-то говоря, рассчитывал, дорогой мой Снег, что мы поговорим у тебя дома?

– У меня нет дома. Во всяком случае, тот что есть – очень далеко отсюда.

– Ну... на постоялом дворе 'Без забот', где ты остановился – зачем цепляться к словам? Нет, отвечаю на твой вопрос, я их не насылал, они сами по себе разбойники... были... Я только чуточку подправил им охотничью тропу, дабы, так сказать, совместить их и наши с тобою предопределения.

– Зачем?

– Гм... из любопытства, прежде всего. Хотелось посмотреть, что сделало святое отшельничество со знаменитым рыцарем.

– И что оно сделало?

– Отвечу стихами: твои движения в сече – скупы, словно чувства и речи. И только ради меня ты сделал приятное исключение, затанцевал, как и встарь.

– Что поделать, возраст.

– Ясное дело. Так мы пойдем к тебе или нет?

– Нет, Зиэль, нет. Я имею право не приглашать тебя, и не приглашаю. Здесь говори, что хотел.

– Ну... хорошо. Давай хоть в попутный трактирец заскочим, пропустим по кружечке? Не отказывайся, разговор значимый.

– Для кого значимый?

– Для меня. Для тебя. Для Лина с Мотоной. Для Когори Тумару. Для императора. Для империи. Для всего подлунного мира.

– А-а... На Морево намекаешь. Ну, пойдем. Только, чур, я пить не буду, устал за сегодня.

– Чур, и я тоже.

Старые знакомые свернули из переулка на более просторную дорогу, уже мощенную брусчаткой, а не булыжником, вскоре показался и трактир.

– 'Посошок'. Видишь, сударь Снег, название-то какое? Все приметы благоприятствуют.

Снег не стал любопытствовать, что за приметы увидел Зиэль и чему они благоприятствуют, а просто толкнул дверные створки и первый вошел в трактир. В зале было пусто, за трактирной стойкой – никого.

– Хозяин! – взревел из-за его спины бородатый ратник, – хозяин!

Навстречу вошедшим метнулся трактирщик, веселый, чисто одетый, с открытым и честным взглядом... Впрочем, что-что, а взгляд именно таким и должен быть у хозяина подозрительного кабака, иначе прогорит.

Снег выразительно втянул ноздрями воздух, и Зиэль замер, словно прислушиваясь к чему-то, покрутил головой.

– Эй, друг! Ты что, скотину прямо в зале режешь? А? Или сдаешь его в наем под ристалище окрестным дуэлянтам?

– Да... Было тут дело. Но пусть ваши милости не беспокоятся, закон восторжествовал, а разбойники получили по заслугам.

– И здесь разбойники! Слушай, Снег, тебе не кажется странным, что посреди столицы, глухой ночью, когда все уже должны спать...

– Ну уж и посреди. Это окраина, со всеми вытекающими последствиями.

– Тем не менее. Хозяин! Мы можем рассчитывать на твое заступничество, если вдруг лихие люди с недобрыми намерениями восхотят нас обидеть, меня и этого почтенного старца?

Трактирщик из-под поклона бросил взгляд на сапоги 'старца', все в кровавых пятнах, на черную рубашку бородатого Зиэля, нечаянно поймал его взор – и трусливо захохотал:

– Клянусь, никто не побеспокоит ваши милости. Вина?

– Да. Мне кувшин простого имперского, а моему спутнику какого-нибудь ягодного взвара. Заесть принеси... чего-нибудь такого...

– Будет сделано!

Трактирщик убежал, а Снег со вздохом опустился на скамью, локти поставил на стол, а ладонями подпер седую голову.

– Послушай, Зиэль, ты словно всю ночь приготовился здесь сидеть. И ты же сказал, что не будешь пить?

– Но я распереживался от неожиданной встречи, я взволнован. Кроме того, я же на свои пью... И вообще – сегодня я угощаю. Я слышал, что государь посылает тебя на запад по важному делу?

– От кого ты мог сие слышать? Об этом немногие знают.

– Уж не помню...

Помолчали. В зале никого больше не было, даже трактирщик, послушный знаку Снега, поклонился и куда-то исчез.

– Снег, возьми меня с собой?

– Нет.

– Почему – нет? Ты полагаешь, что я разбираюсь в магии и в конце света меньше твоего?

– Так я не думаю. Более того, меня никогда не оставляла уверенность, что в конце света ты должен разбираться лучше всех... на свете. Извини за неуклюжий каламбур.

– Извиняю. Ты ошибся, дорогой Снег, в том что касается конца света и всего света. Меня самого смущают все эти предзнаменования и разговоры об оных.

– Но если ты ни при чем, чем тебя могут смущать вздорные слухи и чужие предрассудки?.. Однако, судя по поведению кувшина, ты и впрямь взволнован.

– А... это?.. – Зиэль рассмеялся и водрузил на ополовиненный кувшин крышку, а на нее – оловянный кубок вверх дном. – Все происходящее мне очень и очень любопытно, особенно, если учесть, что я и сам чую нечто такое... странное... тревожащее меня.

– Ты??? Вот уж не подумал бы, что ты можешь по-настоящему, не придуриваясь, чего-то бояться.

– Да. Только я не боюсь, а тревожусь. Поэтому сам хочу нагрянуть в те места, к тому мосту...

– Ты неплохо обо всем осведомлен.

– Да. И хочу, чтобы мы с тобой путешествовали вместе. Я же знаю, что ты поедешь отдельно от Когори Тумару. А вдвоем бы нам было веселее. А, Снег?

– Уж с тобой веселье. Нет. Что толку плодить бесконечные доводы и оправдания, приведу лишь один, третьестепенный, но вполне достаточный: что люди скажут, увидев гвардейца – и в сопровождении наемного громилы, черной рубашки?

– Гвардейца? Это – тебя?

– Гвардейцы бывшими не бывают, так что – меня. Увидят и будут зело удивлены.

– Угу, мир перевернется.

– Перевернется, представь себе. Нет, конечно, я далек от всех этих сословных предрассудков и прочего, но одно дело, когда гвардейцы и черные рубашки рубятся плечом к плечу на поле битвы, а другое – когда якшаются в мирное время.

– Ну... подумают, что я тебя охраняю от опасностей.

– Ты – меня??? Издеваешься? Гвардеец 'крылышек' нуждается в охране какого-то ратника, пусть даже и в черной рубашке? Нет, не бывать подобному. Не говоря уже о главном: о том, что мне очень не хотелось бы с тобой общаться долее необходимого.

– Горько-то как, Снег... печально-то как! Вот она неприглядная истина, вот она: я отношусь к тебе лучше, нежели ты ко мне! Как тут не залить горечью винной горечь сию? Как самому при этом не запить смертным поем? Хочешь? Одну кружечку?

– Нет, я взвар. А почему бы тебе отдельным путем туда не направиться?

– Так и придется, коли старый друг отказывается в попутчики. Но, насколько я понимаю, время встречи на месте том назначено с запасом?

– Тебе и это ведомо, премудрый и прехитрый?

– Ведомо. Ты будешь смеяться, сударь Санги Бо, но как раз здесь не надобны ни лазутчики, ни колдовские заклинания. Смотри: Когори Тумару едет в сопровождении всего двух полков, стало быть, поход служебный, не боевой. Так?

– Возможно.

– Когори Тумару – опытный вояка, но еще более опытный чиновник, царедворец. В этих двух его ипостасях полевой и строевой артикулы ему дороже отца и матери. Будет соблюдать каждый день, от зари и до зари, неукоснительно. Побудка, марш, привалы – все, как прописано в древних уложениях, рассчитанных на мирное время. Сейчас же, считается, мирное время? Стало быть, ходу ему до места, с заездом в княжество Та Микол – месяца полтора, а то и два. Каково?

Впервые за все время встречи старых 'друзей' Снег ухмыльнулся, и даже более того, расхохотался от души.

– Вот и храни после этого военные и государственные тайны! Есть в твоих словах разум и толк, сударь Зиэль. Но, заметь, я ничего не подтверждал.

– Это излишне, спасибо за похвалу. Так что я заверну кое-куда по пути, а потом нагоню, присоединюсь к вашим делам. Но – скромно и уместно присоединюсь, тебя не подставляя... Какие маленькие эти кувшины! Снег, я подозреваю, что проклятый трактирщик магией ужимает внутрикувшинное пространство. Придется пить еще один.

– Тогда это без меня, а мне уже пора. Пока, Зиэль.

– Эх-х-х... До встречи, Снег. Лину передавай привет.

– Передам, если увижу.

– Увидишь, он тоже там будет.

– Ну, так тогда сам и передашь.

                                                                               * * *

Ленди Таву, дворецкий Его Высочества принца Токугари, старался не за страх, а за совесть: принц поручил его заботам старинный дом на Каменной улице, а также устроенное в этом доме празднество по случаю венчания в рыцари одного из новых любимчиков принца, юного Керси Талои. Деньги, с разных сторон выделенные на проведение праздника, позволили уставить столы изысканными яствами и напитками, нанять для увеселения гостей самых лучших скоморохов и трубадуров, устроить магические фейерверки в вечернем небе... И еще останется для Ленди Таву преизрядная толика золотом и серебром, которую можно прикарманить, никого не обидев и ничьи интересы не ущемив.

На веселом пиру побывали даже сам принц с супругою... Редкий случай: их высочества пребывали в состоянии воркующего перемирия, обоим очень хотелось повеселиться всласть, ведь чествование нового рыцаря – особый праздник, свободный от очень многих требований чопорного дворцового этикета, но, увы... Как раз им на этом празднестве задерживаться было неприлично, ибо ни для кого не секрет, что Керси Талои отныне будет зачислен в службу принца, то есть он – его слуга, советник и соратник... Будь он в штате Устоги Веври, или канцлера, или другого какого вельможи, даже если бы на службе Его Величества – можно было бы повеселиться, поплясать... А так – нет: поздравили, пригубили – Его Высочество кубок, Ее Высочество бокал – роскошное кремовое шипучее вино из северных стран, и отбыли восвояси. Зато всем остальным присутствующим – беззаботное веселье.

Первые перемены блюд были поданы на свежем воздухе, во дворе перед домом. Но сначала Керси Талои прогарцевал на своем Севере перед гостями, давая возможность всем присутствующим своими глазами увидеть выправку и удаль нового рыцаря, и только потом уже спешился. Сердце Керси сжалось на мгновение и забилось с утроенной силой: впереди его ждало куда более грозное испытание, нежели пристрастные взгляды ценителей воинской выучки, за выучку-то он как раз не боялся. Вот, вот оно!..

Между гостями за пиршественными столами и новоповенчанным рыцарем стояла живая преграда, благоухающая, разноцветная, источающая радость, любовь и ожидания: десять юных и молодых дам, замужних и незамужних, с платочками в руках преграждали ему путь... Одной из них он должен доверить свое чело, с тем чтобы стереть с него кровь из-под шипов венчального бурлета. Великая честь для обоих... хотя и ничего не значащая: даже замужней даме, даже в присутствии мужа, не возбранялось эту честь принять и утереть рыцарский лоб...

Граф Устоги Веври, вновь оказавшийся рядом с Керси, еле заметно ухмыльнулся, вспомнив, быть может, как и он когда-то – примерно также приближался к своему выбору. Он поднял обе руки, принял в них бурлет с головы юного рыцаря и отступил: вот теперь его венчальная служба завершена, можно отдохнуть, распоясаться, выпить на размер души... А малый пусть сам выбирает, сам выпутывается.

Керси медленно приближался к дамам, с учтивейшей улыбкой на испачканном кровью лице, но весь в великом страхе: кого, как выбрать, не обидев? Баронесса Марси... э-э-э... вот уже неделю, как имеет некоторое право на сей поступок, но и замужняя сударыня Вегилли тоже получила такое право, и даже тремя неделями раньше... Боги! Вот уж он не думал никогда, что в рыцари венчают таких трусов! Да, он смертельно трусит!.. О! – пусть будет она!

Керси остановился перед девушкой очень небольшого роста и низко ей поклонился... встал на одно колено, не опуская взгляда... Надо же – лица их почти вровень!

– Баронесса Фирамели Камбор, – откуда-то пришелестело к нему имя выбранной.

Сам канцлер двора, доведись ему повторно венчаться в рыцари, не сумел бы сделать столь хитроумного, всех устраивающего выбора: двенадцатилетняя девчонка из западных провинций, оказавшаяся в столице по личному приглашению Его Величества, не вызвала в сердцах других красавиц с платочками ни ревности, ни обиды, но только легкую зависть и умиление.

Дрожащею ручкой девочка провела по разгоряченному рыцарскому челу раз, и другой... и успела испугаться, что заранее увлажненный ароматными водами платок высох... и кровь не ототрется... Нет, нет... слава богам... все хорошо... Как он красив...

Необычайно довольный своей ловкостью, Керси Талои бережно поцеловал подставленную щечку и коротко метнул два взгляда – направо и налево. Все удачно, все превосходно, обе довольны и не обиделись... Ах, как в горле пересохло! Есть-то ему сегодня почти нельзя, обычай не велит, но жажду утолять – сколько угодно, хоть под стол вались, повенчанному – позволено! Однако Керси знал, что допьяна пить не будет, у них в роду это не принято, да и зачем ему вино, когда он и так в стельку пьян от свалившегося на него счастья!

Ночь на дворе, теплая безоблачная ночь, поэтому пир так и не переместился в недра дома, праздник весел, мягок и почти без ссор. Вокруг виновника торжества сгрудились зрители, вернее, слушатели, а один из его соратников и друзей, оруженосец маркиза Короны Лери Меченый, рассказывает о подвигах рыцаря Керси Талои.

– ...Да, судари и сударыни, именно так и было: в деснице обломок меча, в шуйце изможденная долгою битвою секира, а наш Керси стоит над телом раненого друга и бьется один против целой орды беспощадных туроми! Казалось бы: отступи, спрячь спину от предательского удара, сохрани жизнь, ибо честь воина уже доказана стократ и безупречна по самым строгим законам войны, но... – Лери рассчитано прерывает рассказ на самом важном, на самом волнующем месте и надолго приникает к кубку...

– Боги!..

– А дальше???

Наконец, рассказчик утолил жажду.

– Дальше? Он не отступил!

Многие уже слышали этот рассказ, но внимали ему с прежней степенью восхищения и готовы были слушать его вновь и вновь.

– И... что, сударь Лери... – тоненький девчачий голосок заставил слушателей чуточку расступиться, дабы вопрошающая подошла поближе. – И сударь Керси не отступил? Ни на единый – вот такусенький – шажочек???

– Ни на ладонь не отступил, сударыня Фирамели, ибо я знаю сие доподлинно, ибо тот сраженный воин, спасенный нашим рыцарем Керси, был я сам!

Рассказ вновь был прерван рукоплесканиями. Теперь все, затаив дыхание, ждали концовку, самое восхитительное в этом чудесном повествовании.

– А лежал я не просто на сырой земле, но на вражеском стяге, который с бою был добыт им же, моим другом Керси Талои, с помощью вашего... покорного... слуги!

Рукоплескания перешли в неистовый рев. Но тут слово взял сам виновник торжества.

– Что-то такое припоминаю. Но пуще того – обратное, не столь почетное, в другой битве происшедшее. И если бы тогда к нам с Лери не пробился его светлость маркиз... маркиз...

Рассказ прервался, стихли крики и музыка: видно было, как сюда направляется вестовой Его Величества. Вестовой подошел, отдал честь.

– Рыцарь Керси Талои, сударь?

– Да, это я.

– Вам послание от Его Величества. Вскрыть лично, суть его прочесть вслух и немедленно.

Керси, из уважения к императорскому гербу, вскрыл печать кинжалом...

– Рыцарю... из рода... Повелеваем немедленно, по прочтении данного послания, собрав необходимые личные вещи, потребные в пути, выступить в служебный поход, ведомый сударем герцогом Когори Тумару!

Керси бережно свернул свиток в трубочку, сунул его в рукав камзола и поклонился курьеру, в знак того, что принял послание и понял его.

– Коня мне!.. Сюда!.. Прощайте, судари и сударыни! Продолжайте радоваться и веселиться, но я выступаю в поход! – Керси завел за плечо левую руку и коснулся ею рукояти двуручного меча, который он так и не снял после венчания. – А все необходимое – всегда при мне. Ходу, Север, ходу!

Конь, исподволь подстрекаемый тщеславием всадника, встал на дыбы и заржал. Еще несколько мгновений, и Керси умчался в ночь (необходимые в походе вещи добудутся в дороге, с деньгами это нетрудно), без оглядки покинув теплый и радостный праздник, устроенный в его честь, праздник, который бывает один лишь раз в жизни, и завершенный так, как это и мечтается истинному рыцарю.

О, это было восхитительно!

Конь и всадник скрылись во мраке, праздник продолжился, и никто, включая Керси Талои, не подозревал, что в мире стало одной отчаянной и беззаветной любовью больше и что вдребезги разбитое сердечко юной баронессы Фирамели Камбор не утолить теперь ни слезами, ни птеровой охотой, ни прочитанными на ночь романами... О, они обязательно встретятся! Да, они встретятся... и никого-никого не будет рядом... и она... и у нее... она ему покажет платочек...

– Что с тобой, внученька, почему ты плачешь? Ах, скучаешь по дому? Ты права, скорее бы нам домой, на Запад...

ГЛАВА 5

Там, на крайнем западе обитаемых земель, где леса, поля, воды, пустыни и долы испокон веков не знали иной власти, кроме власти богов и времени, иной силы, кроме силы стихий, однажды поселились люди. А где люди – там и суета. Стоял лес – вырубили его и выжгли, стояли непролазные топи – теперь твердая и прямая дорога поверху лежит, а по ней снуют туда-сюда людишки, конные и пешие, налегке и с обозами, мирные и воинственные... Однако, все с оружием. И путей-дорог таких все больше с каждым годом, с каждым веком. Одна из них берет свое начало там... где-то там, очень далеко, в глубинах материка, так далеко, что и не проследить истоков ее... Устье же упирается прямо в Жадное море. И зовется та дорога Большою имперскою. Империя, за долгие, долгие века вымахавшая, в сравнении с другими царствами и княжествами, в огромного и свирепого тургуна, которому нипочем ни горули, ни драконы, ни рапторы, ни медведи, ни цуцыри, ни иные какие хищники-государства, наконец дотянулась своим кроволюбивым рылом до самого западного края, до океана, до одного из его морей – Жадного моря. Там, дальше, за необъятными водами, тоже есть населенные земли, и когда-нибудь Империя захочет поискать новую добычу и прицениться к ней, а пока – нет ей дела до заморских кущ, благо и на северо-западе забот полно. Своих забот и чужих земель, которые все еще не подчиняются империи. Например вольные города Соруга и Лофу, приславшие в прошлом году посольства, с предложением вечного мира и взаимовыгодной торговли. Погостили – и намедни отправились восвояси, умеренно довольные аудиенцией императора и переговорами с канцлером. Ну, с ними не должно быть военных хлопот, однако и ссориться как бы преждевременно: основная мощь купеческих городов – в их умении торговать, в способности быть нужными всем сторонам, а Его Величество очень ценит чужие умения, особенно если свои, имперские, покамест, гораздо скромнее. Надо сначала выучиться намеченному, перенять полезный опыт, а там видно будет...

И дальше, на северо-запад – даже за море не надо плыть – там тоже лежат неосвоенные земли... То есть не империей освоенные, люди-то на них живут: варвары, племена, какие-то разбойничьи княжества... Там граница по суху проходит, не по воде, и вот уже который век лучшие государственные умы империи размышляют с оружием в руках, как бы те северо-западные земли открыть, начисто освободить от невежественных дикарских племен в пользу просвещенной империи... Племена и орды в той земле воинственные, непокорные, не чета, конечно же, чудовищным туроми и лютым карберам с кошмарного юго-востока, но – хватает и с ними забот имперским войскам, хватает по уши. И где-то в глуши, в укромном уголку западных рубежей, зреет нечто такое невнятное, но окончательное, чего боятся воины, жрецы, императоры и боги... Однако, судьбоносный миг пока не созрел, а люди суетны: живут так, как будто нет никакого конца света и никогда не будет...

Море Жадное выплеснуло на берег пиратов. В шесть кораблей подошли они к границам империи, высадились без помех на песчаный пляж, устроили стоянку... Две тысячи морских разбойников, готовых насмерть воевать с кем бы то ни было, а пуще того – безнаказанно грабить мирное население. Сами себя они разбойниками не считают, ибо уже почти столетие минуло с того дня, как их вожак, Манан Лысый, объявил себя светлейшим князем-государем, а окрестные земли (четыре островка тесною кучкою – прим. авт.) – независимым княжеством. Почти столетие стоит новое государство и пока еще не рухнуло! Разбойникам 'Великого Корабельного Княжества' нет никакого дела до интересов империи и ее границ, потому, быть может, что до сего дня они еще никогда не высаживались на ее земли, с имперцами дела не имели... Купеческие караваны из других царств и государств – да, пощипывали, на море и вдали от него, а далекая, почти неведомая империя... Ну, что империя... Сказывают, обширна и богата. Коли так – то для первого ознакомительного грабежа хватит и двух тысяч воинов, а если понравится, если добыча будет легкой и обильной, можно будет и всеми силами навалиться: двадцать тысяч мечей и сабель дойдут до самой тамошней столицы, прошьют якобы необъятные имперские просторы запросто, как стрела ночную тьму... Так думал степенно и с приятностью Его Высочество Великий князь Манан Первый, однако, на сушу сходить не стал: государь, как и всякий толковый атаман, обязан щадить собственную жизнь, рачительно рискуя чужими, но – щадить не из трусости, нет, по государственному расчету. Разведчики обшарят окрестности и найдут небольшую, но легкую добычу, обязаны найти, ибо это строгий приказ. Затем добыча будет захвачена и поделена, причем – вся, до последнего медяка, останется 'внизу', среди простых ратников, и только тогда уже воодушевленных воинов можно будет бросать в настоящий бой за истинно жирные куши...

Конечно же, делить еще не захваченную добычу – дело неблагодарное, в бою, в незнакомой обстановке всяко ведь может обернуться, поэтому Намам потерпит пока скрип мачт, мелкую 'стоячую' качку, до смерти надоевший привкус морской соли на губах... Ищите, храбрецы, хорошо ищите!

Высадились вечером, а уже на исходе следующего дня, то есть меньше чем через сутки, добыча была найдена! Да еще и почти под самым носом: девять-десять долгих локтей от пиратской стоянки! Диво дивное: посреди дремучих чащоб, прошитых только узкими полузвериными тропинками, почти на безлюдье и на бездорожье, обнаружился постоялый двор с трактиром, да преогромный! 'Дальше некуда' – называется. Подходит к трактиру и твердая, ровная дорога, способная пропустить, не цепляясь за бока, широченные телеги с товаром, но пока не ступишь на нее прямо – шиш заметишь под мелкой травой! В трактире, несмотря на глухомань, жизнь кипит и через край переливается! Людей полно, пьют, едят, швыряются золотом и серебром! И это очень хорошо – золото никому не повредит, хотя люди Манана Первого для почина и медяками бы не погнушались. Постоялый двор очень велик, всем шести отрядам хватит на целый день его запасов – обжираться и обпиваться. Да еще ценности продуванят поровну, какие найдутся на живых и мертвых посетителях, а также содержателях кабака... И женщины наличествуют! Очень ценная добыча, хотя и непрочная. Отряд лазутчиков, понаблюдав сутки, срочно двинулся обратно, к побережью, с тем чтобы потом, еще через сутки, а то и намного раньше, вернуться вместе с основным войском.

Но трое человек из отряда остались на месте будущей атаки, продолжать слежку и дозор, ибо сила воина во многих свойствах поровну распределена, а слабость – проявляется почти всегда именно в беспечности. И в глупости тоже, но военная беспечность, ратная неосторожность – они и есть главная глупость на свете. Разведчики смотрели в окна, в двери, в щели, и так... И отчаянно завидовали, аж слюной изошлись, ибо наблюдать им приходилось привычные, милые сердцу каждого обжоры, выпивохи и бабника, радости. Вкушать, так сказать, вприглядку. Но удивительного в том трактире тоже хватало. Постоялый двор, видать, непростой, лихими людьми облюбованный...

– Смотри, смотри, Зубан: этот... который оборотней задавил... опять плясать собрался... Потеха!

– Это им потеха, а нам завидки. Хваком его зовут, если я правильно расслышал.

– Чудно: говорят по-нашенски, все понятно.

– А как им еще говорить? По-чужому лопочут те, кто живут за тридевять морей, за океаном, а эти... Отодвинься, фу... и не дыши в мою сторону, давай, давай, от тебя тоже все хорошо видно, как и от меня...

Прошлой ночью внимание лазутчиков привлекла одна очень примечательная личность. Это был здоровенного роста детина, в четыре локтя с половиною, молодой еще, но весьма жирный, даже под рубашкой видно, что бока и брюхо над портками свисают, а сами портки на заду едва ли не лопаются. Казалось бы хлюпец, байбак байбаком, ибо в жиру не может быть силы, но...

Жрет за троих, пьет за пятерых, поет и пляшет без устали – сапоги стоптал – и все никак под стол не валится! Без меча, с одною лишь секирой на поясе, без кольчуги... Ну, оно бы и ладно, что веселится вторые сутки напролет, все настоящие мужчины должны проявлять себя умелыми и стойкими на пиру... Но ведь и другое было, доглядчиков смутившее... Вывалился из задних сеней трактира этот Хвак и шатнулся на двор, во тьму предрассветную, к отхожему месту. Да с пьяных, видимо, глаз, повело его на дальний толчок, в углу двора, который не удобный гостевой, а простецкий, для трактирных жителей-работников. И тотчас же, сладкого мига дождясь, выпрыгнули из засады двое оборотней-людоедов, он и она, юркнули вслед за ним в нужник...

Дерзкие, явно оголодавшие, оборотни были загодя замечены пиратскими разведчиками и сами их заметили, но... Те охотники – и эти охотники, те в засаде – и эти в ней же, те вооружены и отчаянны – и оборотней запросто не возьмешь... Сообразили обе стороны, что не мешают друг другу – и притерпелись к опасному соседству, взаимной бдительности отнюдь не снижая... Пиратам в великое облегчение, что нашелся пьяный дурак оборотням на добычу: задавят его в сортире и уволокут в лесное логово, и что особенно радостно – сами, наконец, уберутся, очень уж зябко ощущать на себе голодные оглядывания полудемонов... Вдруг, немного погодя, нужниковая дверь с треском распахивается и оттуда выходит живой и невредимый толстяк! Портки поправляет на ходу неспешном, что-то гнусит под нос... прислушались – вроде напевает, как ни в чем не бывало... Странно. Долго ждали лазутчики – никто больше из трактирных сеней на задний двор не выходит, а из сортира – тоже ни звука.

– Бач, ну-ка сходи, взгляни... чего там?

– А почему – я???

– Тихо... тихо... не ори. Потому что убью, рот вонючий, если не пойдешь.

– Понял. Но вы уж тоже, если что... выручайте.

– Это само собой.

Пополз Бач смотреть... вернулся живым.

– Там они... мертвые плавают. Внизу.

– Оба???

– Свет короток получился, я только евонную голову через дыру засек. Думаю, что баба... ну, самка – тоже неподалеку пристроена, больше там негде прятаться.

– Во, дела! А на вид – мешок с отрубями. Хотя – столько жрать – можно великие силы прикопить. Смотри, смотри... Глядишь, к утру и мы так-то погужуемся, если наши подоспеют. Ух, как кишки-то с зависти крутит, вон ведь винища сколько! И бабы! Баб надо будет попытаться сберечь, хотя бы одну для нас, для передового дозора уцапать! В награду, так сказать...

Пираты все верно рассмотрели: начинался очередной танец, да не простой, а знаменитое 'Коромысло', после которого разгоряченные мужчины и гулящие трактирные девки особенно охотно составлялись в милующиеся пары. В деревнях 'Коромысло' – это танец огневой, но чистый, на нем женихи выбирают невест и невесты женихов, а вот на постоялых дворах и в трактирах... Не-ет, добропорядочные семейные люди до таких греховных игрищ никогда не опускаются, разве что украдкой, по без вторых своих половинок...

Пиратским разведчикам танец сей был неизвестен, однако, все равно – жаркая забава смотреть!

Трактир 'Дальше некуда' располагался в Осиновой пуще, на малоосвоенных имперских землях. От столицы далеко, а вот до рубежей, морских и сухопутных – рукой подать. Удельных повелителей здесь нет, караульные войска десятилетиями не появляются. Поэтому и неудивительно, что облюбовали места сии разбойники, воры, грабители и иные любители неправедной наживы. Крестьян и мастеровых от веку здесь не видывали, особ благородного сословия – и того давнее. С другой стороны рассудить – а где же еще сорвиголовам собираться среди себе подобных, как не в трактирах? Не в берлоге же спать и не на сугробе пировать? Не на столичной же покаянной площади неумолимые грехи замаливать, и не в храмах молодость тратить, в поисках благочестия и благонравия... Бывает так, что и в застенках встречаются знакомцы удалые, на цепях соседних, но туда – всяко не по своей волюшке идут... И если уж о храмах речь зашла – не святой ли отец Тарпагу к танцу готовится, потуже хламиду перетянув на широченных боках? Так и есть: вместо того чтобы поститься в келье лесной, при своем храме крохотном, вознося неустанные молитвы богине погоды Оббум, отец Тарпагу хохочет пьяно и плетью помахивает! Ему предстоит важное: он будет в этом танце правой частью коромысла, потому и плеть в правой руке. А у разбойничьего главаря Кусы плеть в левой ручище, ибо он выбран на левое плечо. В корне же коромысла стоит не кто иной, как бродяга по имени Хвак. Кто он такой – даже сам трактирщик Горуль не знает: вроде бы и с разбойниками он, а вроде бы и сам по себе. Вроде бы и грабил вместе с Кусой, вместе с Черным, а вроде бы ни в одной шайке и не состоит... Жрет-пьет, дерется изредка, расплачивается сносно... Весельчак. До баб повадист. Говорить с ним скучно и не о чем. Не пахарь и не горожанин, так, перекати-поле. Откуда у него деньги, и сам откуда? – только богам ведомо, но им на это наплевать и трактиру тоже. Однако, статью телесною он весьма 'Коромыслу' подходящ: повыше и потолще обоих верзил – Кусы и Тарпагу, да и в танцах толк понимает. Тоже пьяный, как и все в трактире, но в ногах крепок. А как раз это в 'Коромысле' и надобно! Дополнительный вкус и ценность танцу прибавляет то обстоятельство, что женщин в трактире, в сравнении с мужчинами, весьма немного, дюжины три: подавляющему большинству танцующих мужчин – остаться без сладостной добычи. Женщины – ясное дело – гулящие все как одна, порядочных в эти края не заманишь. Но вот как раз они все – в полном и трезвом разуме, иначе в два счета без прибытка останешься, мужчины местные – ушлый народ: задарма порадуются над пьяною, да ее же и обчистят.