355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Галкин » "Семейные сны" » Текст книги (страница 5)
"Семейные сны"
  • Текст добавлен: 16 октября 2016, 21:40

Текст книги ""Семейные сны""


Автор книги: Александр Галкин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

– Давай твой сопливый платок, размажем вот сейчас... ему сопли по лицу! У него высыпет сыпь на языке... и лице... А потом я буду его целовать, целовать, целовать! И на этом закончим! Давай платок! Давай!..

– Не надо глупостей!

–Титай! – Акакий как ни в чем не бывало покачивался у меня на коленях.

– Пойдем-ка лучше с тобой гулять... Пусть мама успокоится...

Я вынес Акакия в коридор. По нему как-то крадучись, в затылок друг к другу, синхронно, точно в фигурном катании, двигались отец с матерью. Отец пристегнул протез (который почти не скрипел), полностью оделся, в руках он держал совок и веник. Мать несла ведро с водой и швабру. Они отперли замки на входной двери, отворили ее. Резкий сквозняк ворвался вовнутрь: пропела дверь нашей комнаты, стукнув по стене. Захлопнулась кухонная дверь, так что задрожали стекла. Где-то в глубине брякнуло окно.

Жена, скрючившись на кресле, прижав к груди горшок, полностью отрешившись от внешнего мира, самозабвенно обижалась. Ее нос покраснел, лоб собрался в складочку, глаза сдвинулись к переносице, а нижняя губа распухла. Сквозняк застал ее врасплох, она вскочила, метнула на меня разъяренный взгляд, пробормотала: "Как же я тебя ненавижу!" – и захлопнула дверь.

Тем временем я застегнул Акакию босоножки и вышел вслед за родителями на лестничную клетку. Там лежал обглоданный, окровавленный, наполовину бесхвостый труп кота. Вокруг растеклась и засохла лужица крови. Отец сосредоточенно принялся заметать труп в совок. Я побежал по ступенькам вниз.

Вдруг до меня донеслись сдавленные звуки – я обернулся: едва отец пониже наклонился над трупом, как его тут же вырвало. К моему горлу тоже подступила тошнота, и я, прыгая через три ступеньки, выскочил на улицу.

– Бо-бо деда? – спросил Акакий.

– Бо-бо, – ответил я.

– Кису ему жалко...

– Пачет?

– Плачет!

20.

После гулянья мы возвратились домой умиротворенные. Отворив дверь, мы увидели отца, согнувшегося в три погибели: его рвало. Весь коридор был облеван. Мать ползала за отцом с тряпкой. А кругом стоял тяжелый запах разложившегося съестного.

Отец поскакал на костылях в ванную. Спустя минуту он досадливо затянул оттуда: "Люба, я ж на одной ноге стою!" Мать задергалась, засуетилась, швырнула тряпку, бросилась на голос. Сейчас будет его обмывать! Всегда она добросовестно мыла его тело по четвергам и субботам. Но сегодня незапланированная баня!

Дверь бабкиной комнаты чуть-чуть отъехала от стены, она на секунду высунула нос наружу и тут же задвинула дверь. Я, высоко задирая ноги, перебрался через прихожую, отнес Акакия в нашу комнату, где жена стала его кормить.

После недолгой возни родители отбыли к врачу – "к Изе в кооператив, рентген делать", как объяснила мама. Акакий заснул. Жена отправилась на кухню готовить. Я наконец был предоставлен самому себе. Жена стучала в коридоре кастрюлями, доставая обед из холодильника. Вновь заскрежетала бабкина дверь, быстрое шарканье, и вслед за этим с кухни раздался внушительный голос старушки:

– Ты знаешь, как они меня ненавидят... Я же тоже человек... Я ведь человек! У меня одна мысль: уйти из жизни... Я никому не нужна... Люба органически меня не переваривает...

– Ну почему? Ты же ведь тоже ее не очень любишь...

– Я хотела броситься из окна... Но это ж позор! Позор для них.

– Да это не позор для них. Просто ты себе хуже сделаешь...

– Я тебе расскажу... Пример приведу. Твой муж привез апельсины...

– Он не привозил апельсины!

– Подожди. Люба мне сказала, что нашла апельсин на дороге!

– Он не привозил апельсины. Это абрикосы. Мама действительно подобрала абрикосы на дороге. Она и нас угостила... Посмотри, там на окне... они наверняка еще лежат...

– Ты уж меня совсем за дурочку ставишь!.. Я кушать не буду!

– Надо есть!

Не буду! Нет! Все! Все! Все!

Ее дверь прогрохотала, хлопнув засовом, а у меня в ушах еще долго эхом отдавалось: "фсо! фсо! фсо!"

21.

После обеда, во время которого мы с женой в основном молчали, она заявила: «О, господи! С тобой невозможно жить... под одной крышей! Тебе бы... с твоим темпераментом... какую-нибудь шестидесятилетнюю толстуху... Постели мне постель. Я буду спать!»

Я поплелся повеся нос стелить диван. Шел дождь. Зарядил, как видно, надолго. Мне и самому смертельно хотелось спать...

Жена пришла с подушкой, которую Акакий утащил на кухню. Я сделал попытку примирения: обнял жену за плечи. Зашептал на ухо: "Я тоже с тобой полежу, только руки помою..." Она брезгливо дернула плечом, оттолкнула меня и улеглась в кровать. На голову натянула одеяло. Откинула одеяло, села, замерла, уставившись в угол. В ее лице, похожем на восковую трагическую маску, явственно проступали черты отца.

Вдруг она лягнула ногой, спихнула мою подушку на пол и раскинулась на диване по диагонали.

– Иди спать в коридор!

– Это что, формальный развод?!

– Да!

– Тогда тебя надо отхлестать по ягодицам!

Я засунул голову жены под мышку, задрал подол и с наслаждением отшлепал. Во мне поднялось сильнейшее желание! От шлепков я органично перешел к поцелуям и не встретил сопротивления. Красота любящего женского тела спасет если не мир, то по крайней мере мужчину – на краткий миг обладания. *22

Головка жены лежала у меня на плече, и я внимал ее лепетанью:

– Я разозлилась на тебя, что ты такой непробиваемый... Ушел гулять с ребенком – тебе и дела мало... Наплевать на мои мучения... Потом подумала, что ты меня ругаешь... что я такая стерва и на отца похожа. И еще больше на тебя разозлилась! Мать и бабка твои наверняка еще тогда тебе говорили: "Кого ты привел?! Разводись с ней..." Я еще больше разозлилась... Пошла за сметаной, переходила через дорогу – как раз машина.. Думаю: повторить мне Анну Каренину или не повторять? Броситься под колеса, что ли?

– Что у тебя за дикие мысли? Ты бы еще подвиг Александра Матросова задумала повторить... Неужели нельзя научиться управлять своим настроением?

– Нельзя!

– Кто кем управляет: человек настроением или настроение человеком?

– Мною – настроение! Я, как отец, не могу остановиться, если что-то не по мне...

– Да, кстати... А что с отцом?

– Сезонное обострение язвы... Как только перемена погоды – его рвет... Видишь, дожди начались...

– А из-за чего они с бабкой поцапались?

– Да я отломила гуленьки горбушку... от буханки... Он очень просил... А отцу не понравилось, что хлеб обгрызан... Вот он на бабку и окрысился... Он любит ее помучить. Она раз просила у него пипетку, а он ей: "Пипетку в магазине продают... Она денег стоит..." – так и не дал.

– А тот хлеб, что крысы обгрызли, ты выбросила?

– Нет.

– Мы его что... ели сегодня?!

– Ели. Только это не крысы обгрызли, а гуленьки... Он все утро таскал буханку и грыз... Я никак не могла отнять...

– Так что, это бабка все придумала насчет крыс? Что они хлеб обглодали?..

– Может, она и видела крысу когда-то, но сегодня это гуленьки постарался... Ты же знаешь, какой он собственник!

Мы сладко засыпали под стук дождя.

22.

Собственность... Собственность... Какой дурак сказал: «Собственность – это кража»? Маркс? Или Ленин? Нет... Прудон, кажется. Сущий вздор! Человек начинается с собственности. Инстинкт собственника сильнее полового. Вот и Акакий... стал полноценным человеком!.. Когда... когда в нем проснулся собственник?.. Когда он возился в песочнице...

Вот вдруг долговязый мальчишка, намного старше его, уносит его трактор. Он несется, сзади кидается на плечи мальчишки. Оба падают на спину. Акакий, однако, не пищит, а, стиснув зубы, продолжает вырывать игрушку. Наконец, ему это удается. Он торжествует. Но, увидев, что враг повержен, заодно, под сурдинку вырывает у него громадный красно-желтый самосвал (уже чужую игрушку) и, нагруженный, сияющий, бежит по узкой доске, отгораживающей полоску травы от ямы с водой. Одной ногой он скачет по траве, другой – по доске. Балансируя туловищем, он несется ко мне в предвкушении похвалы и восторгов.

Я с улыбкой наблюдаю за ним. Тяжелый самосвал перевешивает и тянет его к яме. Во мне рождается тревога. Я делаю шаг вперед – к сыну... Он плюхается в яму, не издав ни единого звука, не разбрызгав ни капли воды. Я ныряю за ним, в самую глубь... Вода нехотя, как масло, расступается...

Передо мной черный цилиндр, туннель без малейшего огонька. Я касаюсь рукой края – будто провожу по склизкой, заросшей водорослями пещере. Вдруг теряю ощущение собственного тела и с нечеловеческой скоростью несусь по этому колодцу. Акакия нет. В глазах внезапно вспыхивают огненные спирали, они закручиваются в разные стороны. Затем появляется треугольник, исчезает, вновь появляется, но на его вершине уже вращается куб, поставленный на ребро. Наплывает туманное пятно: оно мерцает, меняет очертания, превращается в шар, потом в эллипс, внутри которого вырисовывается лицо благородного, благообразного старца с пронизывающим взглядом и копной седых волос. Он восседает на белом троне, в правой руке у него чаша, в левой – весы. Насупившись, он шевелит густыми бровями, и из его рта вылетают странные звуки: "Дибиби дибебе казажаж ао каня дивака аиа ия калак в лакак я мама музал вяслвна".

Я превращаюсь в пушинку, которую бешеные турбулентные потоки засасывают в свой зев. И я бессилен помешать им. Еще мгновение – и я буду уничтожен, смят, втянут в эту громадную турбину, опоясывающую грозного старца. Только на самом краю макушки, я ощущаю, во мне теплится еще жизнь... Какая-то зыбкая, сентиментальная мысль вибрирует и противится этой вращающейся космической мясорубке, выбрасывающей наружу туманно-мучнистые сполохи света. Все – это конец!

– Папа! Папа! Накой делялем!

Я вздрагиваю, сбрасываю сон, подбегаю к кроватке Акакия. (Сын спас меня, выдернул из колодца смерти.) *23

Ополаскиваю руки в кастрюле, щупаю ползунки: он описался. Непонятно, почему, но я абсолютно убежден, что нам снился один и тот же сон. Оба мы оказались в этой яме с водой, только потом каждый из нас двинулся в своем направлении... Что могло там случиться с сыном?!

Я меняю ему штаны, закутываю в одеяло. Он продолжает спать.

Жена приподнимает голову и спросонок бормочет: "Мне какой-то странный сон снился, что мама на костылях, без обеих ног. Но она это скрывает, делает вид, что ничего не произошло, чтобы нас не огорчать... А у отца отвалилась рука. Ее дверью прищемило – она и отвалилась. Мы понесли ее пришивать, завернули в газету, потом в целлофановый пакет. Но в больнице сказали, что уже пришить нельзя... Мы ее не так хранили, как надо... Ткани омертвели. Надо было держать в морозильнике, тогда бы пришили, а сейчас она уже начала разлагаться... А потом я бегу за мясом. Огромная очередь! Мясник отрезает куски от человека, который на крюке висит... Доходит очередь до меня... Двое передо мной отказались, ждут, когда еще нарубят... от задней части... А мне стало противно, я и говорю: "Дайте мне лучше курицу!.."

23.

В кухне бабка прикорнула к подоконнику и втихомолку пожирала сливы. Без сомнения, она надеялась втихаря прервать объявленную голодовку: поплотней набить желудок, пока родители не явились, а мы спали. Я поставил чайник и злорадно пожелал ей приятного аппетита. В воздухе повисла колючая натянутость. Бабка, бесцельно пошарив по столу, включила радио:

"...Академик Амбарцумян возложил ответственность за невыполнение Указа Президента "О признании Нагорно-Карабахской автономной области общеармянским домом" на местную исполнительную власть. В интервью американской газете "Нью-Йорк таймс" он заявил, что объявляет голодовку, а в случае дальнейшего саботажа упомянутого Указа, он, по его словам, полон решимости отстоять свои требования любой ценой, вплоть до самосожжения на Красной площади.

Наш корреспондент Лев Кошкин *24 обратился за разъяснениями к Главному пожарному Кремля полковнику Меркулову Виктору Александровичу.

Включаем запись:

– Наша служба, помимо этого, занимается тушением самовозгорания граждан, обливающих себя бензином. Для предотвращения таких акций в нашу задачу входит вовремя накинуть на горящего брезентовую попону и быстро сбить пламя. Если же, допустим, он приковывает себя цепью к турникету, в нашем распоряжении имеются специальные кусачки, перекусывающие цепи какой угодно толщины.

– И сколько случаев самосожжения вам удалось остановить?

– Пока ни один еще не сгорел!"

– Все умирают потихонечку... – Бабка выключила радио, вздохнула, положила в рот сливу. – Мне сегодня приснилось, как я вот на этом самом столе лежу (она похлопала по нему кулаком)... А мне рвут зубы... два доктора... такие крупные мужчины... а потом за руки схватили – и в лодку... Притащили, кинули на доски, связали и толкнули меня на середину реки... А я кричу, кричу... А голоса не слышно! И вокруг никого... Ночь! Представляете? Это к смерти моей... сон... Конец будет этими днями...

Я всегда теряюсь, когда мне надо кого-нибудь утешать или разуверять по поводу смерти. Бросьте, мол, или: "Да что вы, не умрете вы"! Или: "Выбросите из головы, не думайте о плохом". Подобные выражения всегда казались мне кощунственными по отношению к смерти, неуважительными к ее таинству. Вот почему и в этот раз я, как нарочно, будто воды в рот набрал.

Меня, слава Богу, спасла жена.

– Вот молодец! Правильно. что стала кушать... Без еды долго не протянешь... Давай я тебе сметаны еще принесу... очень свежая! И свекольник налью...

Бабка с наслаждением стала поедать сметану. Ее сизоватые губы сделались влажными, на нижней, чуть отвислой шевелилась черная мерлушка. Кожа лица с каждым жевательным движением натягивалась на лобные кости и скулы. Наружу явственно проступал череп. Может, и вправду она не жилец?

Раздался короткий взвизг – жена бросилась к Акакию, захватив кружку с компотом.

Пища привела бабку в состояние эйфории и восторженной любви к людям:

– Вы знаете. сегодня ночью я видела инопланетян...

– Ну да?

– Да! Часа в четыре ночи... У меня очень болело сердце, я встала, чтобы выпить таблетку... Хочу зажечь свет... Вдруг какая-то вспышка... Все вокруг осветилось... И звук такой, знаете. как будто лопнуло что-то... Не очень громкий. Я думаю: наверно, какой-то мерзавец бросил бомбу в контейн...

– В контейнер?

– Да... Взглянула вниз... контейн с мусором цел... Ничего не горит. Да и людей нет... Мерзавец бы не успел так далеко уйти, если бы сейчас взорвал... Вдруг... прямо напротив моего окна... около детского садика... восходит солнце... Громадный желтый шар... И всходит очень-очень быстро... Думаю: не может быть! У меня окна на запад, а солнце восходит на востоке... Да и рано еще. Пока я думала, шар исчез. Зажгла лампу настольную – она мигнула один раз и тут же сгорела...

– Это я тоже слышал: лампы перегорают моментально, если рядом инопланетяне... Колоссальную энергию их тарелки пожирают... Лампы электрические просто не выдерживают...

– Вот видите!.. – Бабка облизнула губы, обтерла их пальцами, внезапно накрыла ладонью мою руку. – Потрогайте, какие у меня холодные руки, – проникновенно и не без гордости поведала она. – Но теперь мне луч-че... луч-че... Вчера передавали Аллана Чумака по радио... Я слушала! Он мне мазь зарядил от мозолей... Всю неделю болели... А сегодня я их не чувствую. Сколько времени, скажите? Без пяти четыре? Через пять минут второй сеанс будут транслировать... по крымскому радио. Надо послушать!.. Он и газету тоже зарядил... "Крымскую правду". – Она привстала, вытащила из-под себя газету, продемонстрировала ее, снова положила газету на табуретку и прочно утвердилась на ней.

Только сейчас меня осенило: я понял, почему она сидела на газете: ведь у нее геморрой!

Бабка опять включила радио: "...очередной сеанс Аллана Владимировича Чумака.

– Добрый день, дорогие товарищи! Вы можете приготовить воды, соки, крэмы, фрукты, детское питание. Я заряжу их своей целительной энергией. Сядьте поудобнее, расслабьтесь, не скрещивайте ноги... Вот так! Хорошо...

Зазвучала бодрая музыкальная фраза, ритмично повторяющаяся через равные промежутки времени. Бабка пододвинула поближе к радио банку со сметаной.

Неожиданно она встрепенулась, как будто что-то вспомнив:

– У меня к вам будет большая просьба: достаньте, пожалуйста, ложки-вилки сверху, сложите их на полотенце (она расстелила полотенце на столе).

Я исполнил просьбу. Она завернула все это в кокон и стала ласково, как гладят детей, обтирать каждую вилочку. Я глотнул чаю.

– Не пейте чай, пока он не закончит... Может не в то горло попасть.

Я отодвинул кружку, с ненавистью покосившись на радио. Внезапно в моем правом ухе, обращенном к радио, противно закололо, точно неопытный дантист задел бор-машиной нерв гнилого зуба.

24.

– В жутком настроении проснулся... Весь описался... Компот пролил, видишь? – Жена потрясла мокрыми ползунками и вытерла ими пол.

Акакий с потными, свалявшимися волосами угрюмо сидел в углу кровати и перебирал пальцы на ногах, особенно сосредоточенно ковыряясь в промежутках между пальцами.

– Может, сон плохой приснился? – высказал я догадку.

– Зайчик, что тебе снилось: мама-папа? – заворковала жена.

– Кака! – сурово отрезал Акакий.

Жена покормила сына. Они ушли гулять. Быстрей – за книгу! Что-то очень значительное и прямо касающееся моей жизни там мелькнуло:

"То были незабвенные дни на рубеже февраля и марта 1917 года, когда священный хмель бескровной революции залил Петербург и Москву, катясь от сердца к сердцу, от дома к дому, по всей стране, по всколыхнувшимся, ликующим губерниям. Но этою минутой не преминул воспользоваться багровый жругрит, чтобы вгрызться в извивающееся туловище своего отца. Ржавый купол короны сорвался с головы несчастного. Но старый Жругр был еще жив. Волоча внутри себя багрового жругрита, прогрызавшегося глубже и глубже к его сердцу, он тащился из последних сил к центральному капищу. И здесь, прямо на улицах Друккарга, от умирающего отпочковался и последний жругрит – черный маленький недоносок, быть может самый злобный из всех. Едва родившись, в туловище родителя стал вгрызаться и он, а бурый, стремясь наверстать время, пропущенное в замешательстве, рванулся туда же вслед за багровым, тщетно пытаясь опередить его на пути к родительскому сердцу.

Ледяные дожди хлестали по проспектам и дворцам Петербурга, когда в Друккарге багровому Жругриту удалось первому добраться до сердца отца и вырвать его из туловища. Это была та секунда, когда в Энрофе по стенам Зимнего дворца с Невы ухнули пушки крейсера, а в глубоком подземном мире багровый победитель, внутри главного капища игв, высоко под самым конусом, прижимал щупальцами пульсирующее сердце к своей груди, выпивая из него присосками кровь, каплю за каплей". *25

Стукнула дверь. Голоса родителей. Шмякнула об пол тяжелая сумка. Заскрипел протез, дверь нашей комнаты приоткрылась, и отец просунул голову, увидел меня – резко хлопнул дверью. Проверял, дома ли дочь: почти каждый день он устраивал такие проверки.

В нем все-таки, видимо, бурлили отцовские чувства.

Зазвенела пряжка от протеза: значит, он отстегивает его, ставит в кладовку. снимает брюки, надевает зеленые в белую шашечку пижамные штаны, завязывает узел на штанине...

Я отправился в туалет, захватив с собой книгу. Отец нес на кухню три майонезные банки, забитые окурками.

В коридоре беседовали бабка и мать. У туалета стояла клюка. Очевидно, бабка заняла очередь и поставила палку, чтобы ее никто не опередил. После Чумака она как-то зачастила в уборную, а может, это была реакция на голодовку.

– Люба, у меня плохо с желудком... Я сегодня уже три раза ходила!.. Три раза!

– А вы выпейте травку из сада...

– А как ее пить? Горячую?

– Необязательно... Теплую.

– Так ведь нельзя же весь день траву пить...

– Так пройдет все быстрей... А вы еще скушайте сухарик с чаем.

Мать пришла домой необыкновенно веселая.

– Ну как вы съездили? – поинтересовался я.

– Очень хорошо! Сделали рентген – оказывается, у отца вышел камень... почечный... Благодаря Кашпировскому! Поэтому его и стошнило несколько раз. Вообще сегодня очень удачный день: мы обогнали "Жигуленка" и "Волгу" на нашей старенькой, достали свежей рыбы, на рынке отец купил три банки чинариков... Сейчас же нигде нет сигарет... А он без курева не может...

– И дорого стоит?

– Три рубля – майонезная баночка!

– Кошмар! Но ведь их же опасно курить... СПИД какой-нибудь подхватишь!

– Отец обработает их на горячем пару... Убьет микробов... А потом просушит на батарее... На зиму хватит, если экономно...

– Поеду на Центральный телеграф... Отобью телеграмму Кашпировскому... – бросил отец через плечо и поскакал на костылях к кладовке одеваться.

– Зачем ты поедешь? В твоем состоянии?.. Да еще с культей больной... Вспомни, какой ты утром был! Закажи по телефону, – заволновалась мать.

– Туда не дозвонишься, – пробурчал отец, но, отыскав в справочнике нужный номер, принялся крутить диск. – Девушка, примите телеграмму. Читать нотации мне не надо, я и сам могу читать нотацию... Записывайте текст, а не разговаривайте! Москва, 113326. улица Академика Королева, 12. Кашпировскому. Вышел почечный камень. Почечный. Да! Медицинское подтверждение имеется. Имеется подтверждение... Благодарен. Квант.*26 Квант, а не Квинт! Сколько я буду должен? Подсчитайте... Жду... Хорошо! На простом бланке... не на поздравительном... Да! Правильно!

Пока он диктовал текст, из туалета вернулась бабка, и все мы втроем в каком-то торжественном оцепенении, встав полукругом позади отца, внимали его словам.

25.

За окном переполох! Истошные детские вопли разорвали однообразный шум мирного двора. Так мог кричать только один Акакий. Внимание! Они уже рядом!

– Выти-ай! Выти-ай! – рыдал Акакий, показывая пальцем себе на спину.

– Обкакался! – пробормотала жена и рысью стрельнула в ванную.

Плач резко прекратился, и вдруг пауза лопнула восторженным хохотом и счастливыми взвизгиваньями. Что такое? Я заглянул в ванную. Акакий плескался в ванне, на четверть заполненной водой, и со смехом пытался ухватить живую рыбешку, снующую от него во все стороны. Жена включила кран и, поддерживая ребенка за попку, старательно терла ее мылом. Акакий брызгался, покрикивал, сучил ногами и руками, но рыба никак не давалась.

Мать, верно, решила порадовать внука: запустила не издохшую покамест рыбу поплавать напоследок.

– Мама, возьми его, мне нужно витамин Д сделать...

Жена выцарапала Акакия из воды – он требовал, чтобы его отправили назад – "к ыбке".

– Какая рыбка? Она сдохла давно! Ты же ее ногой бил? Бил! Вот она и умерла... Видишь, кверху животом плавает?

– Да? – Акакий всегда удовлетворялся разумными доводами.

– А ты, – приказала жена мне, – выжми белье.

– Ну что, горемыка? – Мать завернула Акакия в полотенце. – Пойдем книжки читать?

– Титать! Титать! Титать! – радостно закивал он бабушке.

26.

Из-за полуоткрытой двери бойко зазвучали детские стихи, достойные пера маркиза де Сада:

...А злодей-то не шутит,

Руки-ноги он Мухе веревками крутит,

Зубы острые в самое сердце вонзает

И кровь у нее выпивает.

Муха криком кричит,

Надрывается.

А злодей молчит,

Ухмыляется...

...Он рычит и кричит

И усами шевелит:

"Погодите, не спешите,

Я вас мигом проглочу!

Проглочу, проглочу, не помилую..."

Звери задрожали,

В обморок упали.

Волки от испуга

Скушали друг друга.

Бедный крокодил

Жабу проглотил... *27

Сквознячок отворил дверь. Петли жалобно заныли: «Бо-о-о-льно!..» Раздался шлепок об пол (это Акакий соскочил с дивана), шмыг-шмыг-шмыг – и дверь с треском захлопнулась. Как и дед, Акакий не терпел сквозняков и распахнутых дверей. Пока он не приводил двери в порядок, он не успокаивался.

Я зашел в комнату. Теща продолжала читать:

– Я кровожадный,

Я беспощадный,

Я злой разбойник Бармалей!

И мне не надо

Ни мармелада,

Ни шоколада,

А только маленьких

(Да, очень маленьких!)

Детей!..

Он страшными глазами сверкает,

Он страшными зубами стучит,

Он страшный костер зажигает,

Он страшное слово кричит:

"Карабас! Карабас!

Пообедаю сейчас!" *28

Акакий соскочил с дивана; вылупив глаза, застучал дюжиной своих зубов, схватил саблю и, подняв ее над головой, забегал по комнате кругами:

– Я Бамалей! Я Бамалей!

– Ты Бармалей? Кушаешь маленьких детей? – спросила мать жены.

– Нет! Я – Ленин! – и он скорчил жуткую рожу. – Атаять гоюю!..(Оторвать голову.)

Кем он только ни перебывал: и бабой Ягой, и совой, и собакой, и кисой, и дедой, и бабой. А теперь он – Ленин! Честолюбие растет.

От избытка чувств Акакий, пробегая мимо телевизора, наотмашь дал по нему саблей. Ему это понравилось, и он намеревался нанести еще пару удалых ударов. Мы с матерью вцепились в Акакия с двух сторон и оттащили от телевизора:

– Ты неслушник! Я с тобой водиться не буду! Там таракан сидит... в телевизоре... Тараканище! И тебя съест, если будешь трогать телевизор... – запричитала теща.

– Да? – Акакий задумался.

Я поддакивал:

– Телевизор не бьют... Его надо жалеть... гладить... Он хороший!

В комнату ввалился отец. Он снова пристегнул протез под зеленые пижамные штаны и заскрипел, ни на кого не глядя, прямо к балкону. Нагнулся, со стонами и причмокиваньями снял половую тряпку с проволоки... Акакий тут же пролез между его ногами, сдернул другую тряпку, висевшую рядом с первой. С радостным смехом, копируя деда, потянулся он вслед за ним, шагая в затылок и держа перед собой, на вытянутой руке половую тряпку, как дед. Лицо последнего осветилось счастливой улыбкой: растет, мол, моя смена. Дело мое не умрет!

Они шли в ванную – вешать на место сухие тряпки.

– Дерьмо-о-о-о-о!!! – по всей квартире прокатился густой бас отца, в этот раз способный поспорить с шаляпинским. От испуга Акакий примчался к своей кроватке и сам стал в нее карабкаться – я помог ему: подтолкнул под попку. – Татарье чертово! Всю квартиру засрали! Чтобы духу их здесь не было!!

Все сбежались к ванной. Отец бушевал: он стоял по щиколотку в воде (жена забыла закрыть кран), у его ног плавала издохшая рыба, а он в ярости швырял себе под ноги мыльницы, зубные щетки, полотенца, шампуни, сбрасывая их с полок.

В прихожей зазвенел звонок. Соседка с нижнего этажа пришла ругаться. Отец отправился вниз выяснять отношения. Мать и жена вытирали тряпками пол и выжимали воду в ведра, я тоже без энтузиазма включился в это занятие.

27.

– Пятьдесят рублей! Это ж десять дней работать надо... (После договора с соседкой о компенсации отец метался по кухне, как угорелый, и временами опрокидывал вещи). Скоты! Рожи! Мерзавцы!.. Они еще тогда с меня деньги на свадьбу содрали... И еще пятьдесят рублей! Хоть бы «спасибо» сказали! Дерут деньги с хромого инвалида!

– Жора, не надо! – слабо протестовала мать.

– Что, не надо?!

В раскрытую дверь кухни. как снаряд, просвистела табуретка, с грохотом ударившись о стену и приземлившись по касательной невдалеке от жены, которая по-прежнему подтирала пол. Табуретка чуть не задела ее.

Все! Дальше отсиживаться нельзя! Молчать тоже. Он бросает мне вызов! Это уже дело чести: защитить не только жену, но и родителей, которые эти две тысячи, приданое жены, давно вложили в дачу. Предчувствуя, что рано или поздно мы столкнемся лбами на почве денег, я заранее заготовил и отложил 150 рублей синими бумажками на этот крайний случай. Мне нравилось воображать ситуацию, типичную в романах Достоевского, когда оскорбленный герой бросает деньги обидчику, тем самым отстаивая свою принципиальность и человеческое достоинство. *29

Мне именно хотелось "олитературить" эту подлую жизнь и посмотреть, что из этого выйдет. Хотя в глубине души я всегда знал, что не выйдет ничего. Все останется таким же вялым и нелепым. Поистине: жизнь – плохая литература!

– Георгий Абрамович, я бы уехал теперь же, но, к сожалению, нет билетов. По крайней мере, мы больше не увидимся. Внука своего вы тоже не увидите...

– Надеюсь!

– У нас есть 150 рублей – я отдам вам на наше содержание... Думаю, этой суммы хватит...

– Я не нищий, чтоб брать твои подачки!

– А мы не нищие, чтобы жить на ваш счет!

– Нищие, если берете деньги с хромого инвалида! Две тыщи, дурак, отдал!..

– Я вам выплачу эти две тысячи... Пойдемте к нотариусу, и все это оформим... – я с ужасом подумал: – Что это я несу?

– Да... уж ты выплатишь! Две тыщи коту под хвост...

– А зачем вы их отдавали? – наконец наткнулся я на нужный тон.

– Да, я, конечно, виноват... что отдал. Теперь виноват!

– Не надо было давать!

– Все ясно, теперь уж досконально все ясно! – Он достал из ящика кусок ваты, смочил йодом и приложил к прыщу, внезапно вскочившему у него на носу – наверно, от горестных переживаний.

Я слетал в нашу комнату, достал из кофейника приготовленные деньги – и выложил их на кухонном столе.

28.

Отец покинул поле боя. Он сидел у себя на кровати и обреченно думал о случившемся. Даже дверь его комнаты осталась бесхозной, неприкрытой. Руки его бессильно свисали с колен, голова упала на грудь. Несколько раз я проходил мимо, заглядывал вовнутрь – поза не менялась. Но вот он, видимо, решил взять себя в руки, пересел за письменный стол, пытался вникнуть в журнальную статью. Ничего не получалось; он снова сменил позу: подпер ладонью подбородок, устремив взгляд в окно. Полнейшая безысходность!

Вошла мать, прикрыла дверь. Неясное бормотанье. Крик:

– Уходи отсюда!

– Куда я уйду?

– Куда хочешь! Закрой дверь!

Мать выбежала – дверь захлопнулась. Вздрагивая, она схватилась за ручку холодильника, открыла дверцу, бессмысленно взглянула туда – закрыла. Отворила туалет – прикрыла. Наконец, достала из ванной тряпку и, опустившись на корточки, стала в который раз насухо вытирать коридор. Себе под нос она механически бормотала:

– Омерзительно, омерзительно!

– Нас уже окончательно выгоняют? – спросил я, чтобы хоть что-то сказать.

– Ах! Меня тоже выгоняют.

Из своей комнаты показалась бабка, она отправилась на кухню. Пошарив там на подоконнике и обнаружив, что фруктов нет, она, осторожно нажав на ручку, прошмыгнула в отцовскую комнату. Тихонечко шаркая, бабка шла за персиками в лоджию.

– Что ходишь?! Видишь, я сплю! – гаркнул отец с кровати. – Дадут мне когда-нибудь отдохнуть?! Сколько мне там осталось!

Бабка выползла назад, хрипло ругаясь: "Немтырь! Вот немтырь! Настоящий немтырь!"

29.

Наконец отец ушел. По воскресеньям он всегда ходил «на пчелы»: пчелы жалили позвоночник и нервы таким образом подлечивались, самочувствие улучшалось.

Мы давно уложили Акакия спать. шел двенадцатый час ночи, а отца все не было.

– Как же я его ненавижу! – бесилась жена. – Я жажду крови... Если б можно было, я вцепилась бы ему в эту мясистую рожу... Успокой меня, а не то я его зарежу... Ночью встану – и зарежу! У меня руки чешутся... Когда мне восемь лет было, я не хотела суп гороховый есть... Так он взял табуретку – и запустил в меня. Я увернулась, а матери (она меня защищала) попало в переносицу. У нее до сих пор – ты обратил внимание? – шрамик на переносице остался... Я бы на месте матери с ним давно разошлась... Сколько у нее было ухажеров! Один сириец в институте предлагал ей замуж... А она такое дерьмо собачье выбрала!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю