Текст книги "«Контрас» на глиняных ногах"

Автор книги: Александр Проханов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Их было много в его ранней жизни – кто делился с ним светом, входил в его жизнь надолго или на миг единый, оставлял в нем хоть малую каплю света. И среди них, помогавших и спасавших его, был один, с кем его развела судьба, с кем не успели они пожить на земле, кто ушел с земли, едва дождавшись его появления. Это был отец, погибший в рождественскую ночь под Сталинградом. Пустота, которая с детства образовалась от потери отца, болела, горевала, плакала, но и была полна света, словно отец посылал ему свои неизрасходованные, требовавшие воплощения силы. Взрослея, мудрея, погружаясь все глубже в бурное, яростное бытие, он думал иногда, что проживает не одну свою жизнь, но и жизнь отца. Отец, умирая в штрафном батальоне в заснеженной дикой степи, излучал в мир свет для него, едва рожденного, и ему постоянно казалось, что этот свет он может вернуть отцу, воскресить его.

Так думал Белосельцев, лежа на больничной кровати у подножия вулкана, слушая свирепые удары дождя о хрупкие стекла. Чувствовал, что кончается невозвратно целый период его жизни под звуки каменной подземной трубы, к которой тайфун прижал огромные пухлые губы.

Тихо звякнула дверь. Возник узкий прогал наружного желтого света и ее темная непрозрачная тень, на секунду заслонившая свет. Погасло. Дверь бесшумно закрылась. Невидимая, она была в комнате, в одной с ним темноте, отделенной от всего остального мира, наполняла ее своим молчанием, дыханием.

– Вы спите? – чуть слышно произнесла она.

– Нет, – беззвучно ответил он.

– Я не могла прийти раньше…

– Я ждал…

– Я тоже ждала…

Она медленно приблизилась. Попала в зеленоватое мерцание окна, по которому струился дождь, освещенный льдистым, горевшим в деревьях фонарем. Стояла, словно оплетенная ветвями, колыхалась среди теней и бегущих капель. Ее темный контур, как черное отражение в зеркале, был повторен на стене, в водянисто-зеленом прямоугольнике света. Он протянул к ней руку, не дотягиваясь, помещая кончики пальцев в слюдяное, водянистое свечение. Видел, как ее силуэт на стене поднял вверх руки и на них – непрозрачный ворох одеяний, который породил ближе, у его изголовья, летучий трепет розовых шелестящих сверканий, словно пролетела ночная стрекоза. Боясь смотреть, угадывал, как она раздевается, приподнимает одну и другую ногу, взмахивает рукой, посылая куда-то во тьму невидимое, колыхнувшее воздух платье. За окном вспыхнуло, пробежало ослепительное из неба к земле, обложило вулкан молниеносной расплавленной спиралью. Раскрыв испуганно и изумленно глаза, увидел ее близко, серебряную, словно слиток, – приподнятые белые плечи, маленькие, обведенные прозрачными тенями груди, гладкий мраморный живот с черным углублением пупка, темный, словно нарисованный тушью, треугольник лобка, округлые, охваченные лучистым блеском бедра, длинные, плотно сжатые ноги. Это видение длилось секунду и погасло, породив белую гаснущую слепоту, похожую на обморок. Она выступила из темноты и быстро, сильно легла, повернулась к нему. Прижалась, не потеснив, а заполнив пространство вдоль его лица, груди, ног – что пустовало, ожидая ее.

– Подожди, – прошептала она. – Немножко… Помолчи…

Он и не смел, не мог говорить. Только тронул губами ее теплый лоб. Только поддел ладонь под ее мягкий затылок. Только медленно, сладко провел рукой вдоль ее бедра, дрогнувшего колена, до гибкой, сухой, нервной щиколотки. Только жарко дохнул в ее близкие брови. Только закрыл глаза.

И опять под дрожащими веками возникало, вздувалось, увеличивалось, подымая его на волну, опуская в темную бездну. Бесшумное красное пламя над раскаленной цистерной. Липкая лужа мазута и дымящая тряпичная кукла. Нависший над водой вертолет с оболочкой гидролокатора. Пожарник с красным, выдыхающим пламя ртом. Кипящая пузырями вода и тонущие, пробитые пулями головы. Сесар, ощетинив усы, вскидывает вверх пистолет. Гондурасский катер с повисшим на турели стволом и убитый пулеметчик в пузырящейся желтой рубахе. Черные, начинающие загораться стропила, сводящие с ума своим бесконечным, уходящим в глубину, по всем континентам и землям пожаром, и от этого безумие и ужас.

Она обняла его шею, с силой притянула к себе. Жадно, до боли, поцеловала в закрытые веки, словно выдавливала из-под них страшные видения. И под веками, там, где дышали ее шепчущие волшебные губы, вдруг возникла лазурь, как в вершине февральской березы. Белые, озаренные вечерним солнцем снега с распахнутой розовой лыжней. И на снежном поле, словно нарисованные влажной акварелью, цветущие деревья. Зеленые и синие кроны с оранжевыми и золотыми плодами. Красные, рубиновые, гранатовые стволы, отбрасывающие фиолетовые тени. И над этим волшебным садом в темно-синих ночных небесах качались луны в серебряных кольцах, скользили кометы, похожие на хвостатые вифлеемские звезды, плыли разноцветные, небывалые светила, напоминавшие перламутровые фонари. Медленно восходило ночное великолепное солнце, все выше и выше, переливалось, сверкало, как огромная хрустальная люстра. Стало падать из неба, превращаться в лучистый дивный фонтан летучего света, осыпалось на гаснущие сады и снега, оставив после себя слюдяное мерцание.

Ошеломленный, он лежал рядом с ней, чувствуя под веками горячую влагу. Беззвучно плакал, и она касалась губами его закрытых плачущих глаз.

Ночной тайфун, который проносился над ними, был огромным крутящимся колесом воды и ветра, где в клубящихся, озаряемых молниями тучах мчались вырванные из океана рыбы, зеленые ветки деревьев, сорванные с гор мокрые камни, широкополая шляпа Сандино, детский платочек с кружавчиками и шелковой вишенкой – бабушкиным рукоделием. Они лежали в палате, куда иногда залетали пучки слепящего света, словно шальные, голуби врывались и с треском ударялись о стены, роняя поломанные перья. Она осторожно вела пальцем по его бровям, губам, подбородку, делая медленные овалы и дуги, и он чувствовал, как от ее прикосновений остается на лице негаснущее свечение. Она рисовала ему другое лицо, и оно, помолодевшее, с исчезнувшими морщинами, свежей кожей, легким чистым румянцем, вписанное в окружность, поделенное на золотое сечение, в абсолютной гармонии, напоминало портрет итальянского юноши, который он видел однажды, гуляя по галерее Уфици.

– Удивляешься, что пришла? Может, даже осуждаешь, смеешься?

– Я тебя ждал, очень…

– Увидела из окна, как ты к госпиталю подъезжаешь, измученный, закопченный. И вдруг испугалась…

– Чего?

– Вдруг ты уедешь, и я больше тебя не увижу. Или пойдешь к себе, запрешься, и я не смогу тебе слова сказать. Или завтра спозаранку сядешь в машину и укатишь навсегда, и больше с тобой не встретимся.

– Я так хотел тебя видеть. Прислушивался, идешь, не идешь. А потом вдруг забылся. А ты и пришла.

– Сегодня утром, когда узнала, что ты уехал, подумала: вдруг насовсем? Пришла посмотреть на твою постель, а на ней твои рубахи лежат. Слава богу, значит, вернешься. Прижалась лицом к твоей рубахе и, не смейся, стала нюхать ее. У нее запах лесной, осенний, рябиной пахнет. И тогда же решила, что приду к тебе.

– Какое чудо, что пришла…

– Я знала, что ты на пожаре. Волновалась ужасно. Мне казалось, я тоже тушила огонь, чтобы он тебя не спалил.

– Меня обожгло немного. Должно быть, искра за ворот попала. Я вскрикнул, а на меня кто-то сзади – ведро воды. Оглянулся – никого. А это, должно быть, ты на меня плеснула.

– Больно?.. Вот здесь?..

– Колобков меня чем-то лечил…

– Я тебя исцелю. – Она показала ему перстенек на пальце с темным зернышком камня, один из тех, что он видел у нее на руке, когда летели в самолете. – Это зеленая яшма, живая, целебная… – Коснулась его обожженной шеи окаменелой каплей. Не видя в темноте зеленый цвет камня, он чувствовал его прохладное прикосновение, словно к ожогу приложили теплый листик травы. Благодарно взял ее руку, поцеловал перстенек.

Огромный косматый обруч тайфуна был свит из тяжелых клубящихся туч, синих молний, шипящих дождей, в которых бушевал лютый ветер, сдирал с деревьев зеленые балахоны, беспощадно топил заплутавший в море баркас, ломал каменную, в завитках и скульптурах, колокольню, был готов унести молодого солдата на вышке, кинул в окно сорванный лапчатый лист, он прилип, и Белосельцеву казалось, кто-то прижал к стеклу пятерню.

– Ты должен был появиться. Я ждала тебя долго, всю жизнь. Было бы ужасно, если бы ты появился, а я тебе не узнала.

– Такое бывает?

– В Москве мы могли встречаться. Где-нибудь в ночном вагоне метро, сидели устало напротив друг друга и не знали, что это мы. Или в толчее, на перекрестке, могли задеть друг друга, толкнуть и, не оглянувшись, побежать дальше. Или могли сидеть рядом на спектакле, в Большом театре, где я слушала «Пиковую даму», или в «Художественном», где смотрела «Три сестры». Могла даже попросить у тебя театральный бинокль, но не знала, что рядом со мной – это ты.

– Как в нашем самолете. Сидели рядом, молча облетели полмира…

– Когда ты сел в «Шереметьеве», ты мне не понравился. Почувствовала к тебе раздражение, а потом перестала замечать. Будто в глаза мне вставили какие-то обманные линзы. Не сумела тебя узнать. И только когда приземлились в Манагуа, и эта ужасная бомбежка, и стрельба, и что-то сверху на меня полетело, горящее, страшное, хотело убить, и ты кинулся ко мне, я вдруг увидала твое лицо. Поняла, что это ты. Но ты умчался со своей фотокамерой, а меня увезли. И я снова тебя потеряла. Но уже знала, ты здесь, рядом и рано или поздно появишься…

– А я тебя раньше узнал. Только боялся себе признаться.

– Когда?

– Когда мы прилетели в Шенон и все разбрелись по залу, ты одиноко сидела в кресле. Я пил пиво и вдруг подумал: вот сейчас к тебе подойду, мы выйдем в ночной холод, в неизвестную чужую страну, на мокрое шоссе, по которому удаляется от нас рубиновый огонь машины, и начнем другую жизнь. Поверим друг другу, ни о чем не спрашивая, отказавшись от прежней жизни.

– Правда? Ты так думал? А я не чувствовала. Смотрела на какой-то туристический плакат с каким-то старинным замком.

– Когда летели над Атлантикой, и весь самолет спал, и ты безмятежно спала, я вдруг очнулся от того, что моя рука случайно прикоснулась к твоей. Хотел было убрать, но не сделал этого. Чувствовал тепло твоей спящей руки, чувствовал тебя всю, до самой малой, бьющейся жилки.

– А я не чувствовала, просто спала…

– Когда взлетели над Кубой, внизу была такая бирюза, такая солнечная морская зелень и синь. Твое лицо было окружено этой великолепной синевой. Я восхитился и подумал: ты ведешь меня в мое новое странствие, словно статуя на носу корабля.

– Удивительно, но я не думала о тебе. Просто любовалась утренней Кубой. Вот что значит очи затмило. То ли опоили сонным зельем, то ли ослепили волшебными чарами. Была рядом и не замечала тебя.

– Когда тебя увезли из Манагуа и мы потеряли друг друга, я думал о тебе. В разрушенном соборе, когда слабо качнуло землю и сверху под ноги посыпались стеклышки витража. По дороге в Гуасауле, когда свернул на проселок, а потом поскользнулся и вывихнул плечо. Должно быть, для того, чтобы попасть в Чинандегу и увидеть тебя.

– Значит, кто-то нас с тобою ведет? Кому-то нужно, чтобы мы повстречались?

Тайфун, как огромный страшный венок, пустой в середине, сплетенный из черных сочных жгутов, колючих молний, мокрых обвисших ворохов, косматых, истерзанных туч, угрюмо вращаясь, двигался над океаном и сушей. Не ведая границ, накрывал водяными космами страны и земли. Проносил свистящие вихри над враждебными армиями. Срывал с артиллерийских орудий маскировочные пятнистые сети. Заливал пузырящейся водой глинистые окопы. Закупоривал клейкой жижей дула танковых пушек. Гнул и сминал алюминиевые крылья застывших на полосе самолетов. Здесь же, в больничной палате, на узком ложе, они прижимались друг к другу, среди звона бьющей в стекла воды, среди ослепительных вспышек, от которых глаза Белосельцева счастливо и испуганно вздрагивали, и он замирал, ослепленный ее наготой.

– Я ждала тебя всю мою жизнь, едва родилась. Мне кажется, ты заглянул в мою детскую коляску, когда мама оставила меня на бульваре, в тени большой липы, и я запомнила, как ты мне улыбнулся. На выпускном вечере в школе в темном коридоре кто-то невидимый обнял меня, и я подарила ему мои синие стеклянные бусы – это был ты. Однажды, в зимнем темном переулке, без фонарей, на меня напали хулиганы, повалили в снег, но какой-то прохожий разогнал их, поднял меня, отряхнул, проводил до подъезда, и я знаю: это был ты. Как-то ночью у меня раздался телефонный звонок, я проснулась, услышала мужской голос и сразу тебя узнала. Но ты извинился за ошибку и повесил трубку. В праздник, в День Победы, увидала тебя в вечерней толпе, устремилась к тебе, но начался салют, все смешалось, и я тебя потеряла. Стояла несчастная под разноцветными хлопушками. Когда ты приехал вчера в Чинандегу, я узнала тебя, а потом началась стрельба, включили сумасшедшую музыку, я пригласила тебя танцевать, поцеловала, чтобы ты знал – это я…

Белосельцев слушал ее признание, и оно не казалось ему наивным. Эта исповедь была задумана Кем-то, Кто распоряжался его судьбой. Эта ночь предполагалась в его жизни, на ее мучительном изломе, когда израсходованы все душевные силы, исчерпана сама возможность быть и впереди, как безумие, как наказание за какой-то совершенный им грех, вращалась бесконечная карусель бессмысленных войн и пожаров, разоренных городов и селений, катастроф, повторявших одна другую, через которые он шествовал по замкнутому безумному кругу. Она появилась в момент затмения. Взяла за руку, вывела из адского колеса. Из проклятого закопченного кратера с кипящими смоляными котлами, стенающими мучениками – на чистые снега, где какой-то волшебный художник нарисовал цветные деревья, разложил на талых сугробах алые и золотые плоды.

Тайфун удалялся, рассыпая по горизонту злые слепящие вспышки, унося в Кордильеры кипящее небо, раскалывая трезубцами горы, опрокидывая в ущелья пузырящиеся водопады. За окнами стихло. Воздух, растревоженный космической бурей, чуть заметно светился, словно в каждой молекуле сиял крохотный огонек. И в этом светящемся, напоенном свежестью воздухе огромно и волшебно, заслоняя небо прозрачным стеклом, стояла гора. Вулкан Сан-Кристобль сверкал, как поднебесная ваза. От вершины к подножию струились, утекали вглубь, опять проступали таинственные сполохи света. Сквозь прозрачную толщу виднелась горловина, уходившая в недра, теплые, еще не остывшие руды, самоцветные камни, драгоценные прожилки слюды. На склонах, умытые водой, сверкали в ночи бессчетные листья деревьев. Виднелась косуля, лежащая в траве с мокрой искрящейся шерстью. На ветке, похожая на изделие стеклодува, притаилась нахохленная влажная птица. На мокром цветке отсыревший, недвижный сидел голубой мотылек. Белосельцев в своем ясновиденье видел их всех, живущих на священной горе.

– Люблю тебя, – сказала она. – Ты мой любимый, единственный…

И опять его плавно подымало на холм, опускало в жаркий глубокий сумрак, и под стиснутыми дрожащими веками расстилались снега, и в их белизне, яркие и чудесные, нарисованные волшебным художником, возникали разноцветные города, строения неземной красоты, фантастические кровли и башни, каких не бывает на свете, и он шел, не касаясь земли, по безлюдным таинственным улицам, среди чудесных строений, райских садов и светил, и она чуть слышно шептала:

– Люблю…

Глава седьмая

Он проснулся в блеске солнца, ощутив на себе яркий взгляд. Изумрудная гора, покрытая росой от подножия до вершины, переливалась бессчетными радугами. Ее венчало жемчужное недвижное облако, похожее на Покров Богородицы. Гора взирала на него мириадами восхищенных зрачков, и он откликался на нее счастливым ликованием. Валентина ушла среди ночи, бесшумно скользнув сквозь стену, забыв на столе перстенек с каплей зеленой яшмы. Измятая, залитая солнцем, подушка хранила чудесный запах ее волос. Постель, в которой она лежала с ним рядом, была тепла, чуть заметно светилась. Испытав внезапную небывалую нежность, он поцеловал подушку, где оставалось углубление от ее головы, простыню, которой касались ее плечи, бедра, узкие стопы. Вспомнил недавнюю сладостную песню, где неутоленный любовник мечтал превратиться в подушку, на которой лежала любимая, в цветок, приколотый к ее груди, и это воспоминание еще больше умилило его. Но следовало собираться в поход. Чтобы сберечь в себе это утреннее умиление и нежность, он погрузил их в сейф, в потаенную нишу под сердцем. Запечатал перстеньком, положив его в нагрудный карман.

Сесар ждал его в своем потрепанном лиловом «Фиате»:

– Нам повезло, Виктор, в район Сан-Педро-дель-Норте, к границе, отправляют секретный груз. Его сопровождает конвой. Под его защитой можем проехать и мы. А иначе бы нас не пустили.

– Мы с вами просто счастливчики! – легкомысленно отозвался Белосельцев, укладывая на колени фотокамеру, стараясь не обнаружить острого, звериного предчувствия. Секретный груз, что отправлялся к границе, мог быть партией оружия для повстанцев Сальвадора, и он, разведчик под личиной вездесущего журналиста, получал возможность наблюдать, как оружие преодолевает границу, проникает в зону разгоравшегося военного конфликта.

– В Саматильо мы присоединимся к конвою.

Они приехали в гарнизон на окраине Саматильо к моменту поднятия флага. Солдаты выстроились на плацу перед флагштоком. Дежурный перед строем сделал доклад командиру. Скомандовали поднятие флага. Запели гимн. Сесар вместе с остальными офицерами приложил к виску ладонь, серьезный, торжественный, пел со всеми. Белосельцев, вытянувшись, глядел, как восходит на мачте черно-красное полотнище. Слушал слова:

Я спас тебя, Никарагуа.

Больше не слышно грома пушек.

На земле больше не льется кровь братьев.

Вьется твое славное двухцветное знамя.

Воцарился прекрасный мир.

Те, кто погиб, доказали, что мы победили.

Слова волновали его своим страстным, преждевременным утверждением мира и блага в момент, когда продолжала разгораться война. Гимн был написан из недр войны для иного, мирного, предстоящего времени. И эта страстная религиозная вера в конечную победу, среди надвигавшейся всесильной беды, тронула Белосельцева болью и состраданием.

Они оставили свой хлипкий «Фиат» в расположении части и пошли на площадку, где стояли три грязно-зеленых грузовика «ИФА». Один с брезентовым кузовом, под которым, невидимый, находился груз и выглядывали молодые, шоколадного цвета лица охранников с автоматами. И два других, без брезента, со стальными, распиравшими кузов арками, где плотно на лавках сидели молодые солдаты, сжимая оружие. Белосельцев исподволь осмотрел колонну, предположив, что под брезентом, упакованное, готовое к переброске, таится оружие. В одном грузовике, где солдаты шумели, курили, обменивались шуточками, разместился конвой, а в другом, где лица содат были суровы и сдержанны, находилась группа, которая, навьюченная тюками, под покровом ночи перейдет границу, двинется по болотам через Гондурас к другой границе, будет встречена там поводырями Фронта Фарабундо Марти, передаст им драгоценную ношу. Это была удача. Та, на которую рассчитывало руководство, создавая ему журналистскую легенду, засылая в закрытую для посторонних наблюдателей зону.

Из кузова «ИФЫ», перемахивая через борт, спрыгнул тощий военный. Вытянулся перед Сесаром и Белосельцевым, ловко стукнув каблуками тяжелых армейских ботинок.

– Сержант Роберто Ларгоэспаде! – представился он, отдавая честь. – Мне поручено принять вас в состав конвоя!

Узкий, верткий. Усики на худом зазубренном остроносом лице напоминали кисти на рукояти длинной шпаги, той самой, именем которой он был наречен. Глаза смеялись и щурились, когда он делал свой бравый доклад. – Прошу вас в кабину. – Он распахнул помятую зеленую дверцу над высокой мятой ступенькой.

– Если позволите, мы сядем в кузов. – Белосельцев вежливо отклонил предложение. – Сверху лучше видно. – Он шлепнул ладонью по фотокамере.

– Ближе к солнцу, – засмеялся жизнелюбивый сержант. Ловко залез в кузов и оттуда помогал Сесару и Белосельцеву забраться.

Белосельцев, одолев высоту, оказался на деревянной поломанной лавке среди солдат, воззрившихся на него своими любопытными молодыми глазами. Среди юношеских узкоплечих тел увидел женскую, под военной рубахой грудь, широкие бедра, пухлые руки, сжимающие автомат. Девушка в бутсах, перетянутая ремнем, с подсумком входила в состав конвоя. Смотрела на Белосельцева спокойно и равнодушно.

– Тогда вперед! – приказал сержант, стукнул по крыше кабины, пуская грузовик. Две другие машины, окруженные струящимся бензиновым воздухом, колыхнули неуклюжими железными боками, пошли следом.

Городок Саматильо впустил их в свои тесные жаркие улицы. Казался изделием гончаров. Обожженный в печи, сухой, звонкий, в потеках копоти и глазури, с запахом дыма, в бесчисленных красных и черных эмблемах, покрывающих стены. Че Гевара в берете. Сандино в шляпе. Просто широкополая шляпа. Автомат. Шляпа и автомат. И повсюду, вокруг беретов и шляп, стволов и прикладов, надписи: «Контрас» не пройдут!» Черно-красная графика революции.

Они миновали центральную площадь с облупленной церковью. В церкви шла служба, сквозь открытые двери мелькнул лиловый священник. Соседний проулок был перегорожен рогатками с колючей проволокой и мешками с песком. Грузовики прогремели по улицам, рискуя сорвать кабинами низкие черепичные крыши. Выехали на пустое шоссе и мощно, с ревом, покатили, рассекая воздух. Солдаты щурились навстречу ветру, и было видно, они наслаждаются волей, солнцем, быстрой ездой. Ларгоэспаде наклонился к Белосельцеву с противоположной лавки, дружески подмигнул. Казалось, и ему были по сердцу стремительная езда, новое знакомство, возможность вырваться из гарнизона. У него на шее блестела цепочка, и на ней, подскакивая на голой груди, висела пуля острием вниз, яркая, натертая прикосновениями к телу.

– Мы все сандинисты. И я сандиист, и ты, – уверял он Белосельцева, трогая его колено и этим прикосновением снимая противоположность между ним и собой. – Вы в Советском Союзе сандинисты. На Кубе сандинисты, в Анголе, Вьетнаме. Скоро в Сальвадоре люди станут сандинистами. Все в мире станут сандинистами. Но для этого нужно сломить гринго и «контрас». Мне приказали в штабе: «Ларгоэспаде, бери солдат, поезжай в Сан-Педро, этим ты поможешь братьям в Сальвадоре». В Сан-Педро мы расскажем «контрас», кто такие сандинисты. Сам-то я буду молчать, пусть мой автомат объяснит.

Он двигал худыми плечами, пританцовывал, сидя на лавке. Пуля подскакивала на его коричневой груди. Солдаты, и среди них девушка, молча, серьезно слушали своего командира.

– Хочешь знать, как я стал сандинистом? Мы, простые люди, тоже знаем историю. Знаем Сандино, Фонсека. Что такое добро и зло. Мой брат был убит Сомосой. Второй мой брат был тоже убит. Потом племянник. Так я стал сандинистом. Сандинист – человек простой. Ему ничего не нужно. Только правда, только борьба. Я ничего не имею. Вот автомат, вот гамак, который развешиваю там, где застигнет ночь. Если у тебя нет гамака, я тебе свой отдам. У сандинистов все поровну, все общее – и жизнь, и смерть. Раньше я был католиком, верил в Бога. Теперь я знаю, Бог – это революция. А что же такое дьявол? Это «контрас». – Сержант колючим, острым движением ткнул через борт в близкие лесистые горы, за которыми, в Гондурасе, притаился дьявол. Солдаты и девушка проследили его движение, и Белосельцев подумал: сержант не просто его развлекает, а пользуясь удобным моментом, преподает подчиненным урок политграмоты.

Асфальтовое скоростное шоссе превратилось в щербатую пыльную дорогу. Грузовики колыхались, бились о дорожные камни. Кузов скрипел, железные арки скрипели. Солдаты на ухабах все разом подскакивали, клонились в одну сторону.

– Скажи. – Белосельцев, охраняя фотокамеру от ударов, спрашивал у Ларгоэспаде. – Почему ты повесил на шею пулю? Может, все бывшие католики Никарагуа, став революционерами, поснимали с себя кресты и повесили пули? Таково требование революции?

– Требование революции в другом, – пояснял сержант. – Когда революция победит, я сниму с себя эту пулю. Ее надела на меня мать. Она сказала: «У каждого человека есть своя пуля, которая его стережет и хочет убить. Эта пуля хочет тебя убить. Ты ее всегда держи при себе, не теряй, и она никогда не попадет в винтовку. И тебя не убьют и не ранят». Сколько воюю, а живой и не раненый. Пусть по мне стреляют – пока эта пуля со мной, я бессмертен.

– Где бы мне такую найти?

– Я тебе дам. Будешь носить, и с тобой ничего не случится. – Он подмигнул шальным глазом, а Белосельцев вспомнил про свой амулет, про колечко с зернышком яшмы, и утренняя нежность вернулась к нему, выплыла из-под сердца, и он нес ее, словно переполненную чашу, колыхаясь в военном грузовике по каменистой приграничной дороге.

– В прошлом году в Матагальпе мы попали в засаду, – продолжал неутомимый сержант. – Наш грузовик подожгли из базуки. Пять наших товарищей были убиты. В живых осталось четверо. Мы выскочили из машины, залегли у холма и стали отстреливаться. Тех, за холмом, было, наверное, с десяток. Они нам кричат: «Сдавайтесь, а не то мы вам покажем, как бьет «М-16»!» А мы им кричим: «Улепетывайте, а не то мы вам покажем, как бьют «калашниковы»!» Кинулись, стреляя, на холм, и те отступили. Я бежал навстречу их пулям, и ни одна меня не задела. А почему? Да вот она, моя пуля! Я ей хозяин! – Смеясь, он подбросил на цепочке горячую пулю, влажную от его пота.

Катили около часа в горах. Миновали городок Синко-Пинос, где их накормили вареной фасолью и напоили апельсиновым соком. Взбирались все выше и выше, одолевали каменную дорогу, похожую на рытвину. Въехали в теснину, окруженную зелеными высокими занавесками гор. Тут, на круче, и прилепился приграничный городок Сан-Педро-дель-Норте.

Два грузовика с секретным грузом и сопровождавшими его солдатами укатили по узкой улице, скрылись среди черепиц и глиняных стен. Белосельцев провожал их глазами, полагая, что ему представится случай их снова увидеть. А их грузовик неуклюже развернулся и встал на маленькой площади. Колокольня желто-песочного цвета глянула своими проемами и белесыми от голубиного помета колоколами. Краснела черепица уютных, ухоженных домиков. Все казалось игрушечным, аккуратно расставленным, очень маленьким, ибо над всем, теснясь и сдвигаясь, высились высокие сочно-зеленые горы в синих тенях от медленно плывущих солнечно-белых облаков. Заглядывали сверху, как великаны, на крохотный городок, на прибывший грузовик, из которого выскакивали солдаты, разминали затекшие ноги. Белосельцев, глядя на эти огромные окружавшие селение горы, на тесное небо, где сдвинули свои зеленые головы недвижные великаны, подумал, что здесь остановилось его неуклонное стремление вперед, начатое несколько дней назад на Пушкинской площади, продолженное в небе над океаном, подхваченное трассой Каратере – Норте, завершенное у поднебесной горной стены, на которой застыли густые синие тени восхитительных пепельно-белых облаков. Здесь, в этом замкнутом пространстве, на маленькой площади с аляповатой, слепленной из глины колокольней, кто-то поджидал его долгие годы, быть может, с его рождения, и теперь они встретились.

Из проулка, стуча копытами, вынеслась лошадь. Мальчик без шапки, кудрявый, в красном, лихо закрученном шарфе, вставил ноги в кожаные, напоминающие чувяки стремена, похлопывал по кожаному, украшенному подвесками седлу. Увидел солдат, остановился на всем скаку, гарцуя, удерживая разгоряченную лошадь. Его курносое, яркоглазое лицо мгновенно засверкало детским любопытством. Белосельцев восхитился его статью, живописностью, потянулся к фотокамере. Наездник заметил его восхищение, откликнулся молниеносным счастливым взглядом. Ударил стременами и погнал лошадь по площади, разбрасывая ошметки травы, делая круги и покрикивая. Белосельцев уловил в объектив стремительного, уносящегося с гиканьем наездника, разглашавшего весть об их появлении.

К ним подходил худой человек с автоматом, в мятой кепке, с седыми обкуренными усами, провалившимися щеками и тревожными болезненными глазами.

– Эрнесто Мартинес Эрреро, председатель комитета сандинистской защиты, – представился он, пожимая старательно руки. Сесар достал бумаги, предъявил председателю, объяснил цель прибытия. Сержант Ларгоэспаде выстроил у машины солдат, негромко отдавал приказания.

– Сколько вы здесь пробудете? – В вопросе председателя была тайная надежда, что их визит продлится недолго.

– Должно быть, до завтра, – ответил Сесар в своей обычной мягкой манере, источавшей дружелюбие.

– Устали? Хотите отдохнуть?

– Нет, – ответил Белосельцев, поглядывая на высокое солнце. – Я хотел бы начать снимать.

– Что именно? – Глаза председателя недоверчиво и тревожно смотрели на камеру, на белое, незагорелое, непривычное для этих мест лицо Белосельцева.

– Ваш город, людей, границу. Гондурас, если можно. – Белосельцев надеялся на то, что фотокамера, как поводырь, поведет его по крутым каменистым улицам и проулкам, и он в конце концов обнаружит место, где остановились два других грузовика с солдатами и секретным снаряжением.

– Вот граница. – Председатель качнул стволом автомата, показав себе под ноги, на обтрепанные, в пыли и в травяной зелени, брюки. – Вон Гондурас. – Он кивнул через крышу соседнего дома на зеленую кручу. – Можете все это снимать…

– Ожидаете бой? Ожидаете штурм Сан-Педро?

– Мы отбили двенадцать штурмов, – сухо сказал председатель. – Ожидаем тринадцатый.

– Когда? Сегодня? Завтра?

– Никто не знает. Но мы ждем в любую минуту.

И, словно в ответ, где-то вблизи за домом ударила автоматная очередь. Короткая, затем длиннее. Белосельцев резко повернулся, машинально направил камеру в сторону звука. Председатель покачал головой:

– Это не штурм. Просто очередь. Если хотите, мы пройдем на передовые посты…

Они шли по мощеной улице мимо крепеньких, кривобоких домишек. Председатель подметал мостовую обтрепанными длинными брюками. Сесар, как оруженосец, нес целлофановый пакет с оптическими насадками и объективами. Белосельцев держал на груди фотокамеру, делая вид, что ищет интересные кадры, а сам исподволь высматривал, не возникнут ли в глубине проулка грязно-зеленая махина «ИФЫ», солдаты, переносящие поклажу. Но одновременно, с каждым шагом, все больше проникался образами крохотного игрушечного городка, в который, невидимые миру, долбили один за другим жестокие штурмы, словно старались стесать и срезать эти крохотные домики, приклеенные к огромным горам.