Текст книги "Теплоход "Иосиф Бродский""

Автор книги: Александр Проханов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Добровольский, положив под рыжий парик мелко наколотый лед, опоясав себя бандажом, охлаждавшим разгоряченные семенники орангутанга, никак не желавшие приживаться, занимался рыбной ловлей. Как заправский рыбак, сидел на раскладном стульчике перед небольшим бассейном, словно на берегу водоема. В руках у него была удочка с катушкой и прочной леской. В бассейне плавало несколько девушек из числа манекенщиц. Добровольский забрасывал удочку с нарядным поплавком и грузилом, но вместо червя леска заканчивалась цветной, нарядной карамелькой. Как только карамелька падала в воду, к ней бросались игривые девушки, хватали ее губами, начинали заглатывать. Поплавок дергался, Добровольский подсекал, и та, что держала в губах конфетку, появлялась на поверхности. Добровольский ловко орудовал удочкой, приговаривая «Попалась, рыбка моя!.. Теперь не уйдешь!» То отпускал леску, то снова напрягал, неуклонно подтягивая добычу к берегу. Когда девушка-рыба уже плескалась на отмели, Добровольский брал сак, умело подводил под утомленное тело и вытаскивал добычу на берег. Ячея сачка облегала ягодицы пойманной красавицы, плотно липла к животу, Добровольский притягивал к себе девушку-рыбу и своими губами старался вырвать из губ красавицы сладкую карамельку. Это не сразу ему удавалось. Между ними происходила борьба. Наконец карамелька оказывалась во рту Добровольского, тот ее проглатывал, а девушку сажал на кукан – продергивал ей в рот заостренную ветку ивы, вытаскивая за ухом. Девушка, слабо подрагивая, висела на кукане, а Добровольский, весь в чешуе, в рыбьей слизи, насаживал на леску новую карамельку и снова кидал в бассейн, где на приманку набрасывались другие девушки-рыбы.

Через стенку в соседней каюте пытливый Шмуль-рихтер мог наблюдать следующее. На стуле сидел совершенно голый Куприянов, на коленях у него поместился Круцефикс, тоже обнаженный, не доставая ногами до пола, худосочный, с тощими ребрами и комочком всклокоченной бороды. Обнимал Куприянова худенькой ручкой за шею и говорил:

– Имей в виду, я пришел к тебе сам. Это добровольный выбор. Я люблю таких сибиряков, как ты, испытываю к ним доверие. – Куприянов действительно был родом из Сибири, чем объяснялась его нерастраченная душевность и молодецкая сила. – Мне нравятся сибирские богатыри. Ты можешь показать, как любят у вас в Сибири?

– Охотно, – ответил Куприянов.

Локтем спихнул Круцефикса с колена. Подобрал с пола, держа за ноги головой вниз. Быстро ощипал, ликвидируя бородку и эфемерный пух внизу живота. Подставил под струю воды и тщательно промыл, раздвигая ему ноги и открывая подмышки. Включил мясорубку и, опуская головой в рокочущее жерло, перемолол в фарш. Добавил лука, соли, немного баранины, столько же говядины, тонко нарезанную лососевую строганину, оленину, медвежатину. Снова перемолол, добиваясь, чтобы в фарше равномерно перемешались все компоненты. Раскатал по столу тесто, выстлав из него белый эластичный лист. Чуть посыпал мукой. Выложил фарш посреди тестяного листа и, аккуратно заворачивая края теста, слепил большой пельмень, стараясь придать ему сходство с Круцефик-сом, щипками вытягивая нос, подбородок, выделывая ножки и ручки. Кинул пельмень в кастрюлю с кипящей водой, добавив туда перца и лаврового листа. Когда пельмень сварился, специальной деревянной лопаткой извлек его из кипятка и положил на стол, дожидаясь, когда тот немного остынет и густой душистый пар рассеется по каюте. Убедившись, что пельмень не обжигает, спокойно, сохраняя достоинство, так, как будто вел заседание правительства, Куприянов оттра-хал пельмень по полной программе, промолвив в заключение:

– Вот тебе «любовь по-сибирски». Выпил перед зеркалом сырое яичко, чтобы баритон сохранил свою сочность.

В музыкальном салоне торжествовала содомия, жутким махровым цветком расцветал свальный грех. Шляпа Боярского летала из конца в конец, и всякий норовил вывернуть ее наизнанку, проткнуть насквозь, напялить на причинное место, а утолив позывы, отшвырнуть прочь. Но она опять лезла в самую гущу, отдавалась направо и налево, пока в пароксизме страсти ее не изжевал телеведущий программы «Вести недели» и не выплюнул в лицо ведущему программы «Зеркало». Усы Михалкова, обрызганные эмульсией тропических бабочек, приманивающих едким запахом самцов, порхали в салоне, а за ними гонялись опьяненные негры новоорлеанского оркестра, обезумев от сладострастия. Иногда им удавалось поймать усы. Тогда в ритме диксиленда они импровизировали с ними без устали, так что бедные усы начинали топорщиться, взывали к духу усопшего генерала Деникина и философа Ильина, торопя их поскорее вернуться в Россию, обратить страну к основам нравственности и правопорядка. Лысинка Жванецкого, лукаво отливая глянцем, умудрялась создать на своей гладкой поверхности аппетитную складочку, отчего становилась похожей на попку, что не оставалось незамеченным. Скрипачи одесского квартета набрасывались на нее, ударяя смычками, славя грешную земную любовь, но их музыкальные инструменты только дразнили ироничный ум юмориста, восклицавшего с раздражением: «Вы таки скрипачи или четыре поца с Привоза?» Телемагнат Попич, поначалу ограничивающий себя в извращениях, в конце концов пустился во все тяжкие, даря свои ягодицы безжалостным неграм. В центре неистового скопища вдруг появился осел, тот самый, которому отдавались римлянки, но скоро сдохшего осла, держа за копыта, выволокли и бросили в реку неутоленные и рассерженные манекенщицы. Вместо него появился страус, который был страшно напуган увиденным и сразу спрятал голову в песок. Эта поза оказалась привлекательной для многих, в том числе и для эстрадного певца, певшего песенки про есаула и «Москву златоглавую». Он коршуном налетел на страуса и так обработал его гузку, что повыдергал все страусиные перья, сделав из них плюмаж для шляпы Боярского. Биоробот, похожий на Шварценеггера, сменивший несчастного страуса, подвергся коллективному изнасилованию. В нем что-то замкнуло, стало страшно искрить. С криком: «Я – не Мерфи!.. Я – не Мерфи!..», – робот выбежал на палубу и кинулся в Волгу, наполнив воду больным свечением. В завершение в салоне появилась дама-мажордом, она же Регина Дубовицкая. Увидев происходящее, она изумленно воскликнула: «Что здесь творится, дорогие мои!» На нее тут же набросились, затащили в самую гущу, образовали кучу малу, из которой слышались робкие увещевания дамы: «Не все сразу, дорогие мои!» Шмульрихтер, снимавший сцену, едва не потерял невинность, когда раздосадованный, с набрякшими глазами негр, пошел прямо на него носорогом, и только природная верткость позволила Шмульрихтеру уклониться от смертоносного рога.

В каюте новобрачных на этот раз было тише обычного. Малютку мучили угрызения совести, и он искал утешения у суженой:

– Эта шахта, – говорил он, – была аварийной. Я должен был вложить в нее деньги. Но средства пошли на твое бриллиантовое колье. Мы оба повинны в смерти людей. Давай продадим колье и поможем вдовам и сиротам.

– Франтик, не мучай себя понапрасну. Шахтерские вдовы выйдут замуж за других шахтеров, народят детей, которые тоже станут шахтерами. Ты им отремонтируешь шахту, и мы непременно спустимся в эту отремонтированную шахту и совершим наш традиционный обряд освящения. А теперь посмотри сюда, мой дорогой.

Луиза показала Малютке то, на что он не уставал любоваться. С высоты это напоминало Лас-Вегас, переливалось бриллиантами, сулило блаженство. Но с земли это было подобно иллюминированной триумфальной арке, в которую Малютка не замедлил ворваться на двухколесной победной колеснице, оглашая воздух кликами торжества. Он внесся в священный град, стуча ободами колес, в блеске тяжелых доспехов, потрясая копьем. Проезд через арку так захватил его, так истошно кричала толпа, столько роз сыпалось под ноги коней, что ему захотелось повторить свой триумф. Он промчался в обратную сторону и вновь вломился в арку всей яростью распаленной квадриги, пронося под сводами копье победителя. Так он носился взад и вперед, среди блеска и рева, не в силах унять свой восторг. Остановился лишь тогда, когда оба колеса отвалились, копье согнулось, а бешеная квадрига пала и испустила дух. Малютка, глядя на осевшие своды арки, чуть слышно произнес:

– Ну теперь-то твоя прорва насытилась? Смотри, от нее ничего не осталось, одни ошметки. Наконец-то я могу отдохнуть.

– Милый, взгляни, что у меня есть. – Луиза приподняла великолепную руку, открывая подмышку. И там, в укромном местечке, к изумлению Малютки, обнаружилась вторая триумфальная арка, чуть меньше первой. Влекла в свою глубину, сулила храброму воину бесконечное блаженство и славу.

– Такого не найдешь в Камасутре, – пробормотал Малютка, пугаясь своей возлюбленной, обладавшей способностью производить детородные органы в самых разных частях тела. – У тебя их что, – как у осьминога присосок? – спросил он, исчезая под мышкой любимой женщины.

Есаул провел ночь, не смыкая глаз. Теплоход был прибежищем разврата, вместилищем пороков и скверны. С берега казался волшебным ковчегом, плывшим по темной реке на золотых отражениях, на деле же был лоханью нечистот, корытом отбросов, которую Господь обрек на потопление, собрав все самое мерзкое и богопротивное, что составляло элиту России. Есаул с отвращением слышал стенания и сладострастные вопли, доносившиеся из кают.

Он обошел корабль, заглянув в рубку, где молчаливый и верный капитан Яким вел теплоход от бакена к бакену по волжским разливам, и лидо его в сумраке рубки, чуть подсвеченное приборами, казалось высег ченным из Соловецкого камня.

Спустился в трюм, где мощно и неустанно работал дизель, своей маслянистой сияющей кожей напоминая могучее, сотрясавшееся в усилиях животное. Мотористы слаженно вершили дело, и, быть может, Господь миловал корабль и терпел творимые на нем непотребства, взирая на труд этих утомленных пролетариев, искупавших своими честными жизнями сатанинское существование аристократов.

Он прошел мимо отсека, где под замками содержались таинственные существа, доставленные на корабль кутюрье Словозайцевым для какой-то эффектной демонстрации, державшейся в строгом секрете. Из-за железных дверей слышались странные вздохи, печальные всхлипы, словно там зевали во сне больные медведи.

Заглянул в потаенный отсек с наглухо запертой Дверью, перед которой стояли автоматчики. Их мундиры сверкали безукоризненной белизной, позументы отсвечивали золотом, на кортиках струились золотые змейки. Вороненые стволы автоматов чуть дрогнули, когда охранники отдавали Есаулу честь.

Все было под контролем, подчинялось военному распорядку, которому не могли помешать творимые на верхних палубах безумства. Есаул покинул нижние отсеки корабля и поднялся на мостик, вдыхая свежий ветер летней ночи.

Заря наконец угасла, и в небесах, переливаясь, плыли за кораблем разноцветные высокие звезды. Он был один пред лицом бесконечного Космоса, нес в груди сокровенную искру «замысла», которая тайным образом излетала из сердца и превращалась в мириады светил, в разноцветные мерцанья, в жемчужные туманности и золотые сияния. Его «замысел» был неслучаен, был частью великой гармонии, поддерживающей в мировой пустоте раскаленные светила, наполняющей Вселенную дышащими силами, сотворяющей бессчетные формы жизни, из которых складывался другой, божественный «замысел». Он, Есаул, лишь на Земле был одинок. Во Вселенной же находился под покровительством Божественной воли. Был с Богом, который однажды прислал ему Ангела, указал на предназначение, начертал высший смысл. Ведет его путем героического подвига во славу любимой России. И так велико было его благоговение, так страстно он желал увидеть Ангела, убедиться, что не оставлен Богом, пребывает на Божественном пути, и его страстные любовь и вера не напрасны, что он опустился на колени, на холодную железную палубу и стал молиться. За Россию. За ее многострадальный народ. За ее воскрешение. Избавление от ига страшных коварных врагов, принесших на Родину столько горя и слез.

Он стоял на коленях подле сияющей мачты. Страстно вглядывался в отдаленный берег, уповая на то, что тьма начнет мерцать, сумрак раздвинется, и в темных лугах, над уснувшими рощами появится Ангел – его сияющий лик, огненные белые крылья, пылающая стать. Из разъятых уст, как громы и светы, прольются желанные слова.

Увидел, как впереди, за поворотом реки начало тихо светиться. Разгоралось нежное зарево. Что-то приближалось, бесшумное, великолепное, явившееся в русских пространствах, ниспосланное из иных, бесконечных пространств.

«Ангел, Ангел небесный!.. Молю тебя, появись!..» – шептал Есаул, целуя стальной, уходящий к звездам стержень.

Из-за поворота реки, на краю елового бора, окруженная дивным заревом, вставала огромная ель. Искусством осветителей и дизайнеров дерево было озарено алыми и золотыми лучами, переливалось волшебным блеском, было усыпано изумрудными и голубыми искрами. На ее вершине, словно пышная ночная раду*-га, горела Вифлеемская звезда. Есаул созерцал проплывавшую мимо галлюцинацию. Провожал глазами волшебное дерево, испытывая разочарование и печаль.

Он вернулся в каюту, проходя по коридорам, где слышались звериные крики, истошные вопли, любовные стенания, прошел к себе, упал не раздеваясь на кровать. И как только сомкнул веки, его потаенное око медленно повернулось в глазнице, остывая от дневных видений, обращаясь к таинственному миру снов, которые были реальностью, а недавняя явь являлась их слабой, неверной тенью.

И снился ему сон. Будто он идет по огромному торжественно-печальному залу, напоминающему пантеон, с высокими колоннами, мраморными урнами, гранитными венками. Из высокого плафона косо льется свет, освещая под ногами гранитные плиты с загадочными письменами и символами. Тревожно и странно, как в ритуальном зале крематория, хочется поскорее уйти. Он видит боковые двери, высокие, бронзовые, с круглой ручкой в виде стертого до блеска медного венка.

Отворяет дверь, стремясь поскорее покинуть зал. И вдруг оказывается в вечернем переулке, таком родном и знакомом, где прошло его детство. Небольшие деревянные и кирпичные домики, свет оранжевых абажуров, запах тополей, музыка в форточках и уютных двориках. Он идет по переулку туда, где в теплых сумерках высится старая колокольня и стоит их кирпичный дом с окном на четвертом этаже, где так знакомо и чудно светится матерчатый абажур и мелькают родные тени. Входит в прихожую – вешалка с бабушкиным холщовым пальто, ее старомодная соломенная шляпка. А вот и она сама в комнате, на кушетке, у стены, где висит длинный коврик с малиновыми маками, что когда-то в молодости она вышила нежным шелком. Бабушка вяжет, вязанье лежит у нее на коленях, спицы мерно шевелятся, переливаются, поблескивают, и она такая милая, родная, знакомая, с белой седой головой, чудесными любящими глазами, смотрит на него, улыбается. А в нем ликующая радость – бабушка жива, не умерла, не сбылись его детские страхи. Она рядом. Можно подойти, коснуться теплой руки, почувствовать, как по-домашнему пахнет ее кофта, услышать ее нежный любящий голос: «Васенька, мальчик мой дорогой!» Он едет к ней, о чем-то говорит, она ему отвечает, но слов не слышно, звук гаснет в беззвучной, ватной немоте. И он вдруг понимает, что это сон, бабушка снится ему. Она давно умерла, её больше нет и не будет. И лишь во сне, из таинственного небытия она посылает ему немой и печальный знак. И от этого такое горе, такое несчастье, пронзительная мука и боль. Он рыдает, и от этих рыданий, весь в слезах, просыпается. За окном каюты бледный рассвет. Он сидит на постели, весь в слезах. Плачут два его глаза, а третий меркнет, наливаясь мертвенной слепотой.

Есаул тяжело поднялся, не умея объяснить, кем был послан ему этот знак. Что силилась рассказать ему бабушка. Что тревожило ее в потусторонних мирах.

Прошел к умывальнику, вымыл холодной водой лицо, покинул каюту.

На реке было туманно и сыро. За бортом, проплывая, качался белесый бакен, на нем ci дела сонная чайка, и под оранжевыми лапками птицы призрачно загорался и гаснул зеленый огонь.

Есаул увидел, как вдоль поручней палубы приближается горбун, – красивое, изможденное лицо, большие, полные сострадания глаза, маленькое тщедушное, изуродованное тело. Есаула, как и в прошлый раз, удивила эта встреча. Горбун все сутки прятался в каюте, не принимая участия в пирах и развлечениях. Показывался на свет лишь в тихий рассветный час, когда в каютах спали, изнуренные ночными бесчинствами. Есаул хотел о чем-то спросить горбуна. Но тот, прижимаясь к поручням, прошел, лишь слабо ему поклонился.

В пригороде Воркуты хоронили шахтеров. Одиннадцать обгорелых изувеченных тел было извлечено из шахты. Один, Степан Климов, горнорабочий, был навеки погребен под камнями.

По кладбищенской дороге валила толпа, черная, как вар. Над головами плыли одиннадцать красных гробов, в которых, как в лодках, качались мертвецы на печальных волнах. Огненно, страстно ухал оркестр, дышал ошпаренной медью, жутко звякал, рыдал. Среди венков и траурных лент за гробами шли вдовы и матери, семенили сироты. Суровый, насупленный мужик нес ведерко с водой. Когда женщинам становилось худо и они оседали на руках у родни, мужик черпал кружкой, подносил, насильно вливал в кричащий рот, и вдовы захлебывались, глотали студеную воду.

За гробом машиниста Федюли спотыкалась, хватала руками красный кумач вдова в черном платке:

– Ой ты мой Федечка, ой мой дорогой!.. Зачем ты в гробике лежишь и не встанешь!.. Зачем деточек своих не обнимешь!.. Да как же ты нас всех любил и жалел, все доброе и хорошее делал!.. Хотел нас на море свезти, пальмы показать, на белом корабле поплавать!.. А теперь, Феденька, плывешь на красном корабле в могилу!.. Как я тебя, Федечка, из шахты ждала, все рубахи твои постирала!.. Пельмени к обеду сготовила, бутылочку припасла!.. Будешь ты, Федечка, обедать всырой земле!.. Там тебе начальство столик накрыло!.. А мне за тем столиком нету места!.. – Женщина начинала выть. На горле ее вздувалась клокочущая синяя вена. Мужчина черпал кружкой, вливал в ее стучащие зубы холодную воду.

За гробом крепильщика Скатова шла седая, в черном полушалке мать, всплескивая руками:

– Коля, Коленька, мальчик мой ненаглядный!.. Да какой же ты добрый, красивый был!.. Как ты маменьку свою любил, уважал!.. Как на баяне играл, кнопочками переливы выделывал!.. Кот наш Рыжик третий день с твоей подушки не слазит!.. Детки твои, как воробушки, жмутся!.. Сон мне приснился, что ты стоишь в огне и ручки ко мне протягиваешь!.. И зачем я, Коленька, в шахту тебя пустила!.. На пороге бы легла, за ножки тебя ухватила!.. Как же ты там мучился, задыхался!.. Всю-то жизнь под землю от меня уходил, и сейчас снова под землю, в могилку уйдешь!.. Ох, да у меня уже нету сил!.. – Она тяжело оседала, рушилась. Ее подхватывали, волокли. Ноги царапали землю. Водолей с ведром окунал кружку, вдавливал в рот. Вода щедро проливалась на землю.

За гробом бригадира шла его дочь, молодая, с заплаканным почернелым лицом:

– Папа, папочка, встань, поцелуй свою Оленьку!.. Зачем так рано от нас уходишь!.. Разве мы тебя не любили!.. Разве в гости к тебе не ходили!.. Ты внучка своего Олежку больше всех любил!.. Помнишь, папочка, как ты нам с братом Володей снежную бабу слепил и уголечки в глаза ей вставил!.. Как лошадок из досточки вырезал и мы с Володей играли!.. Как платье мне подарил, все в бисере и стеклярусе!.. Кто же будет о тебе заботиться!.. Кто носочки теплые свяжет!.. Ведь там в могилке ножки твои замерзнут!.. – Она начинала валиться навзничь, на подставленные руки. К ней подходил мужчина с кружкой, вливал в нее воду.

Кладбище серебрилось оградками, топорщилось крестами и столбиками, зияло открытыми могилами. Гробы поставили на груды рыхлой земли. Родня потянулась прощаться.

В стороне стояла Антонина Климова в капроновой куртке, плотно облегавшей ее выпуклый живот. Пожилая соседка ее вразумляла:

– Ты, Тоня, глупость делать не смей. Твой Степан ребенка хотел, и ты его сохрани. Это тебе память об муже. Двоих растишь и третьего вырастишь. Добрые люди помогут. Профсоюз, дирекция. Я тебе вот что советую. Поезжай на остров, о которое тебе рассказывала. Пойди в монастырь, где старец святой Евлампий., Исповедуйся ему. Закажи об Степане панихиду, – пускай за него монахи молятся, чтобы душа его успокоилась. Старец тебя научит и сердце твое утешит. Он людей утешает, к нему ото всей России съезжаются. Поняла меня, Тоня?

– Поняла, – слабо пролепетала Антонина, прижимая к животу руку, чувствуя, как трепещет младенец.