Текст книги "Византийская тьма"
Автор книги: Александр Говоров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
И вот они уже на середине пролива. Паром разворачивается, журча волною под поплавками. На берегу раскрывается совершенно сказочная панорама храмов, дворцов и купален, если бы только было время и охота этим любоваться. Но и у него и у Фоти в данный час на уме лишь одно: никогда больше не возвращаться в эту новую Пальмиру, столицу зла и несправедливости!
Труднее было улизнуть с парома, когда он причалил к противоположному берегу. Там принимающие купцы ощупывали каждую овцу, то и дело восклицая по поводу ее упитанности или качества шерсти. Кто знает, как бы они отнеслись к внезапному появлению двух зайцев, не имеющих чем заплатить?
Денис решительно вытолкнул Фоти к мостику, а сам ударил одного из скотогонов, не успел тот и понять, что случилось, Денис ударил другого. Все плотовщики уставились на него, а он поднял руки и горестно возопил: «Ой, братцы, простите Христа ради, пери Христон! Вы, оказывается, не соглядатаи? А я вас принял за стражников». Во всем пролетарском мире ненависть к полиции объединяет людей, да и у скотогонов были иные задачи, поэтому выходка Дениса была прощена и он спрыгнул на берег.
Тем временем Фоти успела умчаться вверх по косогору и скрыться. Он догнал ее возле какого-то киоска или часовни на вершине холма. Наступал рассвет, холодный туман стлался меж заборов предместья. Денис взял ее за руку, и она уже не сопротивлялась.
Дальше они шли почти бегом, нигде не присаживаясь отдохнуть. Хотя, как после соображал Денис, когда вспоминал эту вынужденную пробежку, телеграфа же или телефона у погони не было, она не успела бы дать сигнал на противоположный берег.
Как бы ни было, за день они пересекли сосновый бор, одновременно и поэтично прозрачный, и какой-то нахохлившийся, угрюмый, шли по верхушкам холмов, а где-то впереди и сбоку над еще более густым и мрачным лесом все время маячили зубчатые стены и красные крыши крепости..
– Никея, – внезапно сказала Фоти. – Оцеце! Злой город, туда не надо.
«Ах, это Никея! – подумал Денис. – Вечная соперница Второго Рима, столица узурпаторов и церковных соборов!»
– А куда надо?
– Туда, туда! – она уверенно махнула на восток. – Я ездила с дедушкой в столицу, потом обратно. Я знаю дорогу.
«Э, да ты не так проста, как кажешься!» – улыбнулся про себя Денис. Он впервые услышал голос этой Фоти, совсем не напоминавший голос Светки Русиной. У той был серебристый колокольчик маменькиной дочки или бабушкиной внучки, а у этой был красивый, но низкий голос крестьянки, выработавшийся в поле или в саду.
Упоительный сосновый воздух, яркое, хотя и холодное зимнее солнце, синее до черноты море, то и дело показывавшееся им из-за леса или из-за холма, все это было им обоим нипочем, потому что единственное, что их теперь занимало, – голод!
Они шли, старательно обходя стороной усадьбы и селения, это было тем легче сделать, что селения эти напоминали крепостцы или форпосты. Поля были пусты, урожай собран, редкие крестьянские волы свозили кучами навоз для пахоты будущего сезона. Только вдали слышались звуки господской охоты – заунывный рог и призывное ржание какой-нибудь кобыленки.
«Эх! – горевал Денис. – В такое путешествие нельзя пускаться без кошелька! Это меня подвел социалистический быт Большого Дворца и неустанные заботы Ферруччи. Да и оружие хоть самое плевое было бы необходимо…»
К концу дня они так измотались и обессилели, что им хотелось одного: опуститься на какую-нибудь подстилку или хотя бы просто на пол, только чтобы в тепде, и задремать, если уж не удастся перед этим поесть. И перед ними возникла капилея – придорожная харчевня. Кони на привязи фыркали и звенели упряжью, из трубы приветливо валил дым.
Сам не соображая, что он делает, Денис открыл тяжелую разбухшую дверь. Фоти крепко держалась за его локоть.
Там, среди упоительных запахов жареного мяса, в бликах пылающего очага, вооруженные люди, стражники или, наоборот, разбойники – сразу и не поймешь – по очереди метали из кружки игральные кости и прикладывались к оплетенной тыкве, исполнявшей роль фляги для вина.
Старший из них осовело взглянул на вошедших и ничего не увидел, кроме Фоти.
– Баба! – прорычал он, указывая пальцем, который напоминал коготь стервятника.
Игроки вскочили, роняя кости. Оплетенная тыква тяжело упала под скамью и покатилась. «Баба!» – заорали все, кидаясь к Фоти. Денис пытался их задержать, но схватил меткий удар кулака и упал, треснулся затылком, от боли выключился на несколько мгновений.
Однако и для Фоти такие переделки были, очевидно, не в диковинку. Она выпрыгнула назад, на улицу, захлопнув за собой дверь изо всей силы. Игроки, не переставая кричать «Баба, баба!», устремились за ней. Но некоторое время им, ослабевшим от вина, было нужно, чтобы справиться с непослушной входной дверью.
Когда Денис пришел в себя, капилея была пуста. Плясал огонек в очаге, равнодушный ко всему кабатчик, присев над огнем, вращал вертел с тушей поросенка. Жир капал и шипел.
Денис тоже выбежал из капилеи и увидел, что преследователи шарят Фоти в кустарниках, но пока найти ее не могут. Сел на ступеньку, не зная, что предпринять, и увидел валяющийся стальной нож в футляре – кто-то обронил. Не раздумывая он схватил нож и спрятал под полой. И в тот же момент игроки не солоно хлебавши, тяжело дыша и матерясь, возвратились в капилею и захлопнули за собой дверь.
– Пойдем! – послышался в тишине голос Фоти. Она сидела, оказывается, под крылечком. – Пойдем, не бойся ничего.
3
Если набрать со стерни сухих колосьев и потом растирать их на ходу, а зерна жевать, голод притупляется и тащишься, пока хватает сил.
Когда перевалили за Вифинские горы, низкие и еще более угрюмые от елового черного леса, там тоже оказалась охота, и такая интенсивная, что пришлось от нее отсиживаться в овраге.
Зато, когда охотники умчались, вдоволь набесившись, налаявшись, накричавшись «ура» в честь своих сюзеренов, Денис и его спутница вышли на оставленное ими кострище. Огня уже не было и угли не тлели, но земля из-под костра была теплой, почти горячей. Валялись недоеденные куски мяса и корки хлеба, лесные звери начали их растаскивать. Денис отогнал каких-то анатолийских крыс.
Он поднял зажигалку в виде медной трубочки-патрончика. Там был трут-фитилек, кремешок и огниво – первый сложный агрегат человеческой культуры.
– Ого! – обрадовался Денис. – Это находка, не хуже ножа!
И они поужинали чем Бог послал, и насытились, и на теплой земле их разморило, и они легли спиной друг к другу, Денис накрылся сам и накрыл Фоти офицерским плащом-хламидой, который Сикидит при всей своей премудрости не догадался у него отобрать.
И пришла ночь, снег чуть-чуть припорашивал землю, но им было тепло. Руки Дениса сами собой тянулись к девушке, он несколько раз делал попытки повернуться к ней лицом, но она молча их пресекала.
Денис долго не мог заснуть, несмотря на всю усталость, но вдруг забылся, а когда проснулся, его от холода бил самый настоящий озноб и уже светало каким-то мертвенным светом, а Фоти спала, повернувшись к нему, ангельское лицо ее было доверчивым, как у ребенка, и пахло от нее деревенским домом и даже парным молочком. Денис растроганно смотрел на нее, ресницы девушки безмятежно подрагивали. И вдруг снова послышался лай собак и роги охотников, которым не спится ни свет ни заря.
Пришлось вскакивать, вновь бежать, теперь-уж крепко держась за руки. Жесточе, чем охота, их преследовал холод, одежда набрякла от пота и влаги, превратилась в ледяные вериги.
А тут за ними увязались собаки какой-то очередной охоты, видимо, дичь уже сошла, и собаки от нечего делать переключились на наших путников. Да и со времен Плиния Старшего известно, как римские рабовладельцы ловят своих беглецов. Замаячили и тени всадников, привлеченных лаем собак.
– Туда! – нашлась Фоти, указывая на чинару – развесистое и высоченное, совсем необлетевшее дерево, обширное, как целая страна, – у нас оно зовется платан.
Денис ее подсадил. Несмотря на посконную длинную юбку, Фоти ловко полезла по ветвям чинары под зеленую надежную крышу кленоподобной листвы. Денис старался не отставать.
Всадники, цыкая на собак, выехали на поляну. Если бы Денис не держался крепко за самую толстую из ветвей, он мог бы упасть от изумления. Это был одноглазый пират Маврозум и целая разбойная кавалькада, а на низеньком простецком коньке и сам лукавый плут Костаки. Пираты отдыхали от тяжких трудов!
– Хлестай, хлестай их, этих собак! – приказывал Маврозум наемному ловчему. – Они за каждой крысой здесь гоняются, а пушного зверя упускают. Обленились у тебя, зажрались!
– Собаки на платан, на платан лают, ваше превосходительство, – усердствовал ловчий. – Может быть, здесь белка?
– Стоит ли из-за одной белки лезть нам на платан?
– А может быть, это медведь? Гляньте, всещедрейший, собаки лают по-крупному, они только по-крупному так лают – «оу-уау!». У нас тут водится анатолийский медведь…
– Если медведь… – стал сомневаться Одноглазый, готовый дать команду спешиться. Но тут вдруг раздался до тошноты знакомый Денису дребезжащий голос Костаки:
– Олень, олень! – кричал он истошно, указывая куда-то в самую глубину леса. – Глядите, олень!
Олень был голубой мечтой Маврозума как охотника. Он свистнул, наемные кони захрипели, вскинулись, поскакали, разбрасывая комья грязи. Костаки тоже скакал, свистя отчаянно, да притом еще и рукой махал, как показалось Денису, в его сторону.
Путешественники поспешили слезть и бежать в противоположном направлении. Лицо Фоти было в слезах, она узнала Одноглазого – ведь это он выкрал ее и увез от родителей!
Денис на бегу пытался узнать у нее все это подробнее. И кто на родине у нее остался, и даже есть ли у нее милый. Но ничего так и не понял, кроме того, что отец у нее вечно в долгах, а матушку зовут София. Дедушка же их почему-то живет в огороде (в сторожке, что ли?). Она несколько раз упомянула это обстоятельство.
– Да как фамилия ваша или род?
– Русин, – сказала она, мило улыбнувшись, как будто это было представление на танцах. – Это потому так, что мы не из римлян, а из русичей, русских, как греки говорят, из тавроскифов. Русич как раз наш дедушка, который на огороде живет в сторожке.
Денису казалось, что он отвык уже изумляться в Византии. Но тут он изумился более, чем появлению на охоте пирата Маврозума. Фамилия или прозвание рода – Русин! А там (Денис, по уже укоренившейся у него привычке, мысленно указал вверх) – Светка Русина. А здесь Фотиния, то есть Светлана, и тоже Русина. Все-таки все это проделки Сикидита (и он мысленно улыбнулся – тоже укоренившаяся у него теперь привычка).
– Но теперь некогда рассуждать об этом. Чтобы сохранить жизнь, надо идти.
Что-то шумно свалилось в кустах и затрепыхалось, ломая ветви. Наши путники замерли, затем присмотрелись к источнику шума и увидели, что это гусь, молодой и крупный, подранок – крыло у него было повреждено, видимо охотниками. Сюда уж он как-то долетел, а тут не хватило сил, упал в кусты, бедняга.
Это был подарок судьбы. Они нашли глубокий овраг, в котором не виден бы был огонь. Денис, вспомнив, как на практике ходил в тайгу с сибирскими археологами, ножом выкопал ямку в глине, уложил туда обезглавленного им гуся, не ощипывая его, замазал тонким слоем глины и стал разводить костер. С непривычки выкресать искру ему никак не удавалось, пока зажигалку у него не отобрала Фоти, и у нее с первого же раза получился огонь.
Тесно прижавшись друг к другу, они грелись у жаркого пламени, поворачиваясь то одним боком, то другим, сушили одежду прямо на себе.
Когда костер погас и уголья выгорели, Денис, обжигаясь, выкопал гуся. С тушки птицы капал жир, один бок ее сгорел до угольной черноты, другой, наоборот, был еще сырым до крови, но все остальное – сплошная вкуснота.
И они провели еще одну ночь вместе. Опять Денис не спал, вглядываясь под свет звезд в ее милое лицо. «Светка», – произнес он.
– Что ты сказал? – сквозь сон спросила она.
– Светка.
– А что это значит?
– Это по-нашему Фоти.
– Свет-ка… – повторила Фоти и засмеялась, не открывая глаз. Видно, ей понравилось это самой.
Они выбрались наверх, и, кроме таких неприятностей, как начавшаяся поземка и усиливающийся холод, оказалось, что их преследуют волки. Это была местная порода, возможно, даже помесь с дикими собаками, известная со времен царя Митридата, некрупные хищники, трусливые и наглые, более похожие на шакалов. Волки мигом истребили в овраге все, что осталось после пира наших путешественников, затем по запаху нашли их след – и вот они уже стояли рядом в кустах, откуда даже при свете дня ненасытно поблескивали их зрачки.
– Вот те на! – расстроился Денис. – Придется шагать, не выпуская ножа из рук.
И они шагали, брели, тащились, пока не обессилели. Еда уже им не попадалась, гусиный бок доели на ходу, остановиться боялись, надвигалась новая ночь. А по пятам следовали неотступно зловещие точки волчьих глаз.
Денис наклонился, чтобы перевязать шнурок на сбившейся калиге – солдатском своем сапоге, как вдруг Фоти вскрикнула отчаянно, потому что передний волк решил напасть на наклонившегося Дениса, может быть, он принял его за большую овцу.
Благодаря крику Фоти Денис успел выпрямиться и испытал еще никогда не ведомый ему приступ ярости.
С нечеловеческой силой он вонзил сталь в упругую шею волка, другой рукой схватив его за челюсть, кровеня пальцы, но не давая укусить. Фоти бесстрашно хватала зверя за загривок, отвлекая на себя. Прочая стая выла на почтительном расстоянии.
«Как на фреске в Историческом музее. – Денис поразился: – Боже, о чем я сейчас думаю!»
Сильные и безжалостные лапы драли его кожу. В отчаянии он стал вращать ножом, воткнутым в шею хищника. И вдруг зверь оттолкнул его и прямо с ножом в ране кинулся в лес. Кровавый след потянулся по припорошенной снегом земле. Голодная стая, трусливо смолкнув, бросилась вслед.
Фоти всплескивала руками, оглядывая лежащего Дениса, который никак не мог отдышаться, унять сердцебиение. Волку все-таки не удалось его покусать, но он сильно поцарапал, а главное, элегантная хламида Дениса с красной каймой превратилась в лохмотья.
– Ой, баяй!
Фоти решилась зажечь маленький костерчик. Вблизи нашелся ручеек, принесла в пригоршне воды, омыла волчьи царапины. Денис лежал в забытьи, его трясло от нервного напряжения. Когда он пришел в себя, он почувствовал, что кто-то тихонечко лижет его руку и грудь.
Это была все та же Фоти, простодушное дитя средневековья, которая не знала лучшего способа заживления ран, кроме как их зализать. Денис рассмеялся и в первый раз ее поцеловал.
А надо было идти и идти, тем более что и оружие было утрачено, и без теплого плаща Денис попросту страдал.
– Волки! – вновь вскричала Фоти, кидаясь к Денису. Это была та же стая или не та, которая, уже по времени к вечеру, выскочила из-за гряды скал в лесу, где она чем-то пировала. На сей раз владыки леса были сыты, либо они помнили, какой отпор им дал Денис, но они лишь злобно оглянулись и унеслись в лесную мглу.
А там, откуда они выскочили, оказались мертвые, человек пять-шесть. Это был военный дозор или разъезд, перебитый стрелами врагов из-за засады, коней их победители угнали, а самих ограбить почему-то не смогли. Память, которая жила своими законами, вновь выдала Денису: «О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями!» И подобно же легендарному Руслану, он отыскал себе испанский меч – это был такой стиль в средневековье, – массивная, надежная рукоятка с крестовиной, обоюдоострое короткое стальное лезвие. Хорош в наступленье и в обороне, и для пира пригоден (мясо резать, орехи колоть), и в домашнем быту.
Фоти тихо молилась за убиенных, а Денис не удержался, спросил: что же ты молишься, это же нехристи, агаряне? Как и следовало ожидать, она ответила: перед Господом все равны – христианская дочь! Он, понимая, что его вопросы бесполезны и неуместны, все же еще спросил: а если б они тебя схватили, они бы тебя пощадили? И услышал: Господь бы этого не допустил.
У одного из агарян оказался весьма исправный шерстяной длинный плащ, очень теплый, а у другого, видимо, награбленная где-то попонка для мула. Денис и Фоти завернулись в эти трофеи, поглядели друг на друга и засмеялись.
– Смотри, – предупредила его Фоти, – как бы по этому плащу наши не приняли бы тебя за агарянина. Дозорные у нас стреляют без предупреждения.
Да, это был край вечной войны, вечных погонь и разграблений!
И они пошли дальше. И потом, когда все это прошло, как быльем поросло, они никак не могли сосчитать, сколько же ночей они бежали, шли и ползли по этим лесистым урочищам и как удалось вынести все это.
Но вот лесная узкая дорога нырнула между розовых скал из гранита и открылся простор моря и полей, разделенных на квадраты виноградников, теперь безжизненных и запорошенных снегом.
– Пришли! – вскричала Фоти, схватила и затрясла Дениса за руку. – Это же Филарица, моя родина! Ой, Филарица, ой, я больше не могу!
И опустилась прямо на мерзлую глину дороги, припорошенную ржавой хвоей.
4
У развилки дорог был постоялый двор, как все постоялые дворы тех времен похожий, с одной стороны, на маленькую крепость, с другой – на придорожный кабак. О вечной войне говорили зубцы на башенках, окна как бойницы, двери дубовые на цепях. О вечной жизни свидетельствовали куры, купающиеся в пыли, телеги с навозом, влекомые на поля. Был постный день, вечные игроки в ко сти и завсегдатаи-выпивохи, имеющиеся в каждом кабаке, сегодня явиться поопасались. Хозяйка, длинноносая страдальческого вида женщина, двигала со слугами скамьи.
Мебель кабацкая была тяжеленная, не в подъем, чтобы не служить орудием во время драки.
Денис решился, поднял молоток и ударил по висевшему билу.
– Ээй, Стративул! – закричала хозяйка. – Спишь? Протри глаза, встречай госте-ей!
Стративул, еще могучий мужчина со следами бурно прожитой жизни, явился дозевывая. Дверь и без того была распахнута, но уж таков порядок – встречать посетителей на пороге.
Денис стал проситься переночевать. Хозяйка, ее Стративул, слуги, бросив дела, недоуменно на него смотрели. «Хорош, должно быть, я», – с горечью думал Денис. Чувствуя их недоверие и в полном отчаянии он решился: выдернул из-за пазухи золотую цепь царя.
– О! – Стративул даже ударил в ладоши. – Это же ветеран, у меня тоже есть такая цепь. Добро пожаловать, боевой товарищ!
Хозяйка и слуги хмуро отступили в глубь харчевни, а Стративул усадил Дениса и его спутницу за стол. Принимать цепь за услуги он категорически отказался, хозяйке заявил:
– Ну видишь, человек в трудном положении? А что нам стоит накормить, напоить?
Денис принялся объяснять, что и ночлег был бы им нужен, ночь близка… Он не один, а как объяснить, кто такая ему эта женщина? Служанка, сестра, попутчица? Проще слов, чем «гинайка» – жена, не нашлось.
Стративул не стал требовать документы, громко приказал – хозяйке или слугам? – отвести комнатку наверху. «Где служил, товарищ?» – все доискивался у Дениса. Показал, где вымыть руки, достал личную фляжку с римским крепким, налил им и себе.
Изображая из себя страдалицу, хозяйка принесла сковородку со скворчащим мясом, поставила Денису, а Фоти шваркнула миску с тушеной фасолью. Таков пафлагонский обычай – женщины едят отдельно.
В доме оказалась и ванна – блаженство, горячая вода! Вымылись всласть – Денис, за ним Фоти, только не было чистого белья. И остались они одни, в теплой комнате, на широкой постели, остались они вдвоем.
Перед образом Богородицы лампадка ровным светом освещала потолок точно как там, в кувикуле Большого Дворца. От лампадки этой в бедной комнате пафлагонского постоялого двора был мирный полусвет и теплый уют, дороже всех самых дорогих византийских дворцов. Словно это родной дом, навсегда уж это пристань жизни после тяжкого кошмарного пути.
И Фоти совсем рядом, под тем же одеялом. Слышатся четкие удары сердца, будто идут где-то невидимые часы. Денис во тьме искал губами ее лицо, но встречал только отгораживающиеся руки. «Не надо, не надо…» – еле слышно шептала она, но не отодвигалась, не отталкивала его, как прежде.
Но вот страшная усталость и сладкий обморок после ванны взяли свое, они не заметили, как уснули. Денис очнулся от того, что его обнимали жаркие ее руки, а губы стремились прижаться к его губам. И тут все свершилось, что должно было свершиться. Все было легко и просто, хотя у Дениса опыта в этом деле было мало, а у Фоти его не было совсем.
Затем они проснулись, когда в потолочное отверстие вовсю лился веселый свет утра. Фоти велела ему отвернуться и начала вставать, сказала вдруг с оттенком грусти:
«Эйфе Фоти кора, исте автон Фоти гине…» – «Была Фоти девушкой, стала Фоти женщиной».
Волна любви и благодарности залила сердце Дениса. Он и так, из-за раннего развода родителей, испытал мало любви и доверия к себе, а ведь Фоти была первая девушка в его жизни!
И она, чувствуя это, заглянула снизу преданными глазами в лицо Дениса и с усмешкою сказала: «Свет-ка», затем положила голову ему на грудь. «О, единственная!» – хотелось думать Денису. И все та же услужливая память подсказывала патетические строки из какого-то тургеневского романа: «Здравствуй, жена моя перед Богом и людьми».
– Ой, послушай-ка, послушай! – вдруг затормошила она его. Снизу, из харчевни, доносился до них спор или, вернее, скандал. Хозяйка бескомпромиссно требовала у своего Стративула, чтобы он послал за стражниками, потому что этот проходимец в сарацинском плаще, наверное, кого-нибудь ограбил. Откуда у него эта почетная цепь?
– Ты сама всяких ворюг привечаешь, – парировал Стративул. – Они у тебя, Анна, не просто в кости играют, они разыгрывают награбленное добро.
– Зато они деньги хорошие платят, – не сдавалась хозяйка. – А от тебя одни убытки. На прошлой неделе каких-то паломников ты приводил, якобы из Святой Земли… Зачем я, дура, люблю тебя, беспутного, Матерь Божия, Иисус Христос!
– Да! – вспомнила она. – Как ты его вчера ни расспрашивал, где он заслужил такую награду, он же тебе ничего не назвал. Потому что он никакой не герой, он дезертир!
Стративул не уступал, но Денис и Фоти быстро собирались. Ясно было – скорее в путь.
Но тут среди разноголосья и кукареканья сельского утра раздался голос медный и призывный. Это был удар молотка о било, как мы теперь назвали бы – гонг, у ворот постоялого двора.
У ворот постоялого двора остановилась фура, повозка, крытая брезентом, запряженная парой симпатичных мулов. Из повозки выглядывала чернокожая миловидная женщина, испытующе смотрела на кирпичные зубцы и бойницы. А у ворот стоял, подняв молоток, которым он только что ударил, непривычно безбородый молодой мужчина. Разнообразные гиматии и хитоны были на нем надеты как листья на кочне капусты.
– Да это же Ферруччи! – воскликнул Денис, увидев их из бойницы. – Как он здесь оказался?
Он почувствовал: юный предок Колумба нес ему мир и освобождение. Они с Фоти, по-прежнему держась за руки, спустились по лестнице в харчевню (мимо обойти было невозможно), а там уже Ферруччи разговаривал с хозяйкой и, завидев Дениса, он сорвал шляпу, стал кланяться и восклицать:
– Ба, Санкта Мадонна! Это же мой синьор, мой господин!
А чернокожая Тинья даже встала на колени.
– Мы вас там, во дворце, прямо обыскались, я даже до самого Агиохристофорита дошел! – спешил все рассказать темпераментный генуэзец. – Никто ничего не мог понять… А я на вас получил императорский моливдовул, вот он!
И он поднял над головою внушительный свиток, с которого свисала печать на свинцовой пломбе, и обвел всех присутствующих победным взглядом.
Тут уж перед императорским рескриптом все благоговейно преклонили колени: и сам ветеран Стративул, и его хозяйка Анна, и слуги, и успевшие зайти посетители.
– Вам пожаловано целое поместье, – радостно повторял Денису его верный кувикуларий. – Тут и поля, и виноградники, и даже рыбные ловли… И вы теперь именуетесь, кроме всего прочего, иперипат, то есть рыцарь фемы Пафлагония, кавалер, командор!
– Ге! – закричали все, кто имел отношение к службе стратиотов. Таков был их сборный полевой клич.
Денис многого не мог понять в этой истории Ферруччи, но не здесь было это выяснять, тем более в такой радостный для него день. Он чувствовал, что в первую очередь надо рассеять тревогу Фоти. И он полуобнял свою суженую, прекрасней которой на свете сегодня не было другой! И обернулся ко всем со счастливой улыбкой. И все поняли это и начали снимать шляпы и кланяться Фоти.
Особенно рад был Стративул: ведь он не ошибся в своем гостеприимстве. Разве дело в роскоши платья, даже в такой роскошной стране, как Византия? Да ведь случалось, и священные монархи надевали вретища, а потом свершали подвиги мудрости и благовластия… Лишь хозяйка постоялого двора не согнала с лица напряженного выражения, несмотря на то, что по приказу своего синьора Ферруччи сполна за него расплатился.
Некоторая заминка произошла и при начале завтрака. Ферруччи и его чернокожая помощница наотрез отказались садиться за стол, где изволил кушать синьор, как было заведено в демократической кувикуле Дениса в Большом Дворце. Таким образом, ели двое – Денис, который понимал, что иначе он не выйдет из затруднительного положения, и Фоти, которая вся раскраснелась от смущения, но, по-видимому, считала это в порядке вещей. Все прочие, даже Стративул, хозяйка и прибывшие постояльцы, почтительно разговаривали с завтракающими стоя, не садясь.
– Ну и что там у вас в столице столиц, – спросил Денис, чтобы что-нибудь спросить. – Что там происходит?
– О, синьор! – воскликнул Ферруччи, выступая вперед. – Там такое происходит… Вы не можете себе представить, что там происходит!
Но при всей своей экспрессивности и бурной жестикуляции он не смог конкретно передать, что там происходит. Единственное, что он рассказал наглядно и с большим благоговением, как они в конвое встретили принца Андроника. «Неужели ему семьдесят лет? – ахал генуэзец. – Какой богатырь!»
– Семьдесят один, – уточнил Стративул, который гордился Андроником как национальной святыней:
И рассказал, что в Энейон – имение принца и место его ссылки, а она, говорят, уже отменена, то и дело прибывают знатные люди из столицы… Стративул перечислил несколько имен, среди которых Денису были знакомы рыжий Исаак Ангел, Феодорит и даже Никита Акоминат, полюбившийся ему молодой человек, историк. С некоторым трепетом ожидал имен Теотоки и Манефы Ангелиссы, но не услышал.
В разговор осмелилась вмешаться хозяйка постоялого двора, видимо, она имела здесь порядочный вес. Она сказала, что все приезжие везут за собой целые караваны сопровождающих лиц – друзья, приживальщики, слуги. Что уж делать, так повелось со времен Древнего Рима, чем больше челяди, тем выше мнение об ее хозяине. В Энейоне уже заселили все, вплоть до курятников и все окрестные деревни. Теперь и до ее постоялого двора добираются, предлагают хорошие деньги.
– Молчала бы ты, Анна! – прервал ее Стративул. – Все бы тебе деньги! Тут большая игра, политика. Наш, например, мегадука (губернатор, великий правитель) Аргир, тот Андроника терпеть не может, говорит, что в феме все безначалие от него… Некоторые даже принцу готовы приписать и неурожай и голод…
– Чиновники царские все продажные! – в голос закричал какой-то только что зашедший посетитель, который спервоначалу не мог понять, что здесь происходит, , может быть, приехал судья? – Телку нарочно на общественный выгон загоняют, потом штрафу полцены за нее берут!
«Эге-ге, – подумал Денис. – Да здесь целый митинг назревает. Этого нам не надо». И вообще ему было с непривычки неловко, вот он ест, а остальные стоя смотрят ему в рот. И он спросил, чтобы переменить тему:
– Так где же находится это самое дарованное нам поместье?
Ферруччи развернул свиток, причем все смотрели на него так, будто он собирается напустить на них огнедышащего дракона. Однако юный предок Колумба, хотя и получил порядочное для генуэзца образование, ничего не мог разобрать в греческом минускуле. Взялся Стративул, он при этом перекрестился, даже подул на строчки, словно сгоняя с них беса. Но и у него ничего не получилось, Стративул оправдался тем, что учился читать воинский устав, а там все слова другие.
Пришлось взяться самому Денису, наш Археолог напряг память по занятиям греческой палеографией. Если учесть все точки и значки, которыми отделяются сокращения и все слитности, если взять во внимание небрежность писцов, то можно установить следующий текст: «Пафлагонская фема, в округе Филарица, имение бывшее воина Русина».
– Как, как? – встрепенулась Фоти.
– Ру-си-на, – по складам перечитал Денис.
– Не может быть! – просто вскричала она. – Ой-баяй!
Денис еще раз просмотрел текст, вновь учел все значки и сокращения, но выходило все то же – имение воина Русина!
Тогда Фоти положила голову ему на плечо и заплакала.
– Матерь Божия, заступница! Значит, мой отец умер!
5
Накануне Пасхи, которая выдалась ранней – не расцвело даже персиковое дерево, что в этих широтах приходится на конец зимы, по столице поползли слухи, будто правительница Ксения-Мария и ее первый министр протосеваст Алексей раскрыли заговор на свою жизнь, а главное – на жизнь и достоинство малолетнего василевса Алексея II. Верховный прокурор Пантехни произвел энергичные аресты. Были схвачены старшие сыновья опального принца Андроника, затем еще ряд влиятельных лиц, в том числе Каматир, тот самый принципиальный правдолюбец, очень желавший стать патриархом, а побывший только городским эпархом и то скоро выгнанный за пьянство.
По самому набору арестуемых лиц все сделали вывод, что заговором, если таковой был, руководил не кто иной, как сам принц Андроник из своего пафлагонского далека.
«Приди, Андроник, – пели бродячие кифареды, – ТЫ на охоте поражаешь льва в поединке боевом. Ты всех врагов своих сражаешь, ведь ты со страхом незнаком. Приди, Андроник, нашу нечисть метлой железной выметай. Всех иноземцев беспородных, всех тунеядцев благородных и всех грабителей народных в пучину ада отправляй!»
Вовсю шел праздник, гудел пасхальный звон, когда эту весть разнесли глашатаи по перекресткам, но с одним существенным дополнением. По случаю великого праздника патриарх Феодосии заступился за виноватых (или невиноватых?), и по его ходатайству юный василевс и царственная его мать простили их и они вышли на свободу.
Но тут новый слух захлестнул урочища и предместья. Теперь страшилась за свою драгоценную жизнь другая Мария, кесарисса, и ее благоверный кесарь Райнер. Они вновь, бежав из-под домашнего ареста, спаслись у алтаря Святой Софии. Как раз в этот час грандиозный крестный ход с хоругвями, мощехранительницами, чудотворными иконами достиг площади Августеон.
