Текст книги "Дневник А. А. Любищева за 1918-1922 гг."

Автор книги: Александр Любищев

Жанр:

Биографии и мемуары

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Назад к карточке книги

Симферополь, 21 мая 1921 г.

Из прочитанных мною за последнее время книг и статей по философии (Аскольдов, две книги э. З, XX, Джемса, две – Пуанкаре, изложение Рибо философии Шопенгауэра – тетрадь 7, № 55–64) я с особенным удовольствием прочитал книгу Пуанкаре о ценности науки, причем приятным сюрпризом была доступность этого сочинения (в книге … мысли, многие главы оказались недоступны, но они часто касаются таких высоких материй, что и сам Пуанкаре сомневается в том, правильно ли он понял мысли некоторых авторов). На основании прочитанных статей у меня отчасти укрепились, отчасти изменились многие взгляды.

1) Отношение к трансцендентальному идеализму: всегда холодное отношение к этому образу мыслей превращается у меня в настоящее время в совершенно нетерпимое; я не только не могу понять, как могут умные люди придерживаться такой ерунды, но все это движение производит на меня впечатление какого-то умственного вывиха. Аргументы в пользу идеальности пространства и времени, приводимые Шопенгауэром (см. Рибо. Идеальность времени строится главным образом на законе инерции, который показывает, что время само по себе не может внести никакого изменения в идеальность пространства тем, что мы не можем исключить пространство из нашей мысли) кажутся мне верхом умственного убожества. Когда я сообщил об этом Гурвичу и дал ему прочесть статью Аскольдова о внутреннем кризисе трансцендентального идеализма, то он не нашел другого возражения, как то, что такое грандиозное построение как трансцендентальный идеализм не может быть опровергнуто журнальной статьей и что аргументы, цитируемые Рибо, не единственные, так как трансцендентальная эстетика, доказывающая трансцендентальность пространства и времени, занимает главную часть критики чистого разума Канта. Это, конечно, заставляет меня когда-нибудь познакомиться с этой аргументацией (хотя удивительно, что главные аргументы производят столь слабое впечатление), но странно слышать такое возражение в устах Гурвича, который считает вполне допустимым писать критику дарвинизма на нескольких страницах (как, например, в 2 Вольфа) или даже отделывается одной фразой, как это делает Дриш. Прочтение Уоллеса на меня подействовало в том смысле, что я убедился, какой обширный арсенал все-таки имеют дарвинисты и чтобы окончательно ликвидировать дарвинизм нужно создать построение не меньшей мощности. Та горячность, с которой Гурвич защищает трансцендентальный идеализм безусловно свидетельствует, что в этом вопросе он больше слушается известного застывшего убеждения, чем холодного рассудка и потому трансцендентальный идеализм (наряду с политикой и моралью) – это одна из тем, которых в разговоре с ним лучше избегать. Так как здесь, кроме совершенно догматической расстановки, убеждения с обеих сторон и взаимного раздражения ничего не выйдет. К сожалению, приходится убеждаться, что все более и более расширяется область нашего взаимного непонимания (которая раньше мне казалась или вовсе отсутствующей, или, по крайней мере, чрезвычайно ничтожной): мы идейные противники и в области политики и морали, и философии (я, почему-то, убежден, что мое отношение к трансцендентальному идеализму не изменится даже после самого внимательного с ним ознакомления); напротив, если что меня сейчас особенно интересует в системах Канта и Шопенгауэра – это надежда найти опровержение их самих. Взгляд Шопенгауэра на прекрасное как на нечто объективное, в изложении Рибо, меня в этом убеждении поддерживает. Но даже в научной области я все более убеждаюсь, что у меня до известной степени притупляется интерес к его работам. (Мне начинает казаться, что слишком нетерпеливый темперамент не позволит Гурвичу снять действительно ценных плодов в того пути, на который он вступил и продуктивность которого не подлежит никакому сомнению). С другой стороны Гурвич совсем мало затрагивается моими идеями: как по существу (его не интересует многообразие организмов), так и по форме изложения (я, видимо, если пользоваться классификацией Пуанкаре, сходен с геометрами, Гурвич с аналистами), так что он мои статьи считает натурфилософией дурного тона. Это расхождение (которое грозит в будущем усилиться) и желание общения с Беклемишевым (в котором я надеюсь найти близкого в идейном смысле человека) и заставляет меня главным образом, стремиться из Симферополя в Пермь.

Симферополь, 22 мая 1921 г.

Отношение к прагматизму. Я всегда считал себя прагматистом, но ознакомившись с сочинениями Джемса и Пуанкаре, пришел к заключению, что поскольку я принимаю все положительные стороны прагматизма (т. е. предоставление большей свободы в выборе орудий познания), постольку я не могу согласиться с его отрицательными сторонами, т. е. наложением вето на определенные теоретические построения. Юшкевич в статье о прагматизме, приложенной к переводу книги Джемса, в сущности, вполне прав, говоря, что взгляды Джемса (расширение понятия практического введением туда всей сферы субъективно-ценного и принятием взгляда о свободном делании истины), в сущности, неизбежно приводят к солипсизму и только каким-то кунстштюком весь мир оказывается населенным бесчисленным множеством индивидуальностей. Также неприемлем для меня взгляд Пуанкаре (7, стр. 351), вернее, он для меня не совсем непонятен. Пуанкаре говорит, что теорема не имеет смысла, если она недоступна экспериментальной проверке, и на этом основании отвергает всю область теории множеств; он даже различает два сорта математиков – прагматисты и канторианцы (последние принимают и такие теоремы, которые недоступны экспериментальной проверке). Прагматисты являются идеалистами, канторианцы – реалистами (случай с Эрмитом, который был реалистом и вместе с тем антиканторианцем объясняется его религиозными воззрениями). Может быть, это деление до известной степени соответствует тому, которое я считаю характерным для всех наук, и которое в биологии является противоположностью витализма и механизма и, очевидно, я по духу принадлежу к канторианцам, так как на меня теоремы из учения о множествах действует прямо чарующе.

С другой стороны, мне кажется, что прагматизм типа Пуанкаре, который им самим связывается с идеализмом, как и всякий идеализм, не выдерживает собственных выводов. По-моему, несомненно, что наряду с идеалистическим прагматизмом существует и прагматизм реалистический (Джемс является представителем такого, но не на логическом основании, которое его должно бы привести к солипсизму, а на основании внутреннего убеждения). Как идеализм Шопенгауэра, в конце концов, приводит к признанию объективности прекрасного и к признанию постоянства видов как выражений идей (эта сторона его воззрений заставляет меня особенно им интересоваться), так и у Пуанкаре: в книге «Ценность науки», он определенно отстаивает объективную ее ценность (7, стр. 342–346) и указывает, что границы научного номинализма очень узки и что существует универсальный инвариант – отношение между грубыми фактами. В этом смысле Пуанкаре, безусловно является реалистом. Мне кажется, вообще, что изучение идеалистических философов позволяет всегда открыть их уклонение в сторону реализма (ряд примеров указан Аскольдовым).

Мне кажется, что для меня всего ближе прагматизм в духе основателя этого учения Пирса, с работами которого необходимо познакомиться (в настоящее время уже различают около 13 сортов прагматизма). Мой прагматизм не враждебен рационализму, как это делает, по мнению Джемса, прагматизм всегда.

Другая книга Джемса «Плюралистическая вселенная», произвела на меня совсем слабое впечатление (7, 59): не нравится мне его резкое антиинтеллектуалистическое направление (Джемс считает, что Бергсон убил интеллектуализм без надежды на восстановление), например, в старой платонизирующей форме. Интересно различие четырех типов рациональности: интеллектуальной, эстетической, моральной и практической, причем задачей философов является найти систему мира, показывающую высшую меру рациональности во всех отношениях. Мне кажется, моя система дает высшую меру рациональности в трех отношениях (я совершенно не касаюсь моральной стороны).

Интересна его лестница вероятностей какой-нибудь истины (7, стр. 326), учение о стиле занимает, конечно, одну из низших ступеней; можно прибавить еще одну низшую ступень, о которой не говорит Джемс: истина, высказываемая в шутливой форме, т. е. даже без веры в ее возможность, а лишь с подчеркиванием ее остроумия.

Симферополь, 24 мая 1921 г.

В книге Пуанкаре есть превосходные места относительно пространства и времени, правда, относительно времени его утверждение, что мы не имеем непосредственной интуиции относительно равенства двух промежутков времени (стр. 329), хотя оно и высказано как безусловно решенный вопрос, во мне все-таки вызывает сомнение: как примирить с этим факты в гипнотическом состоянии, когда пациент производит определенные действия по истечении определенного промежутка времени. Относительно же пространства он определенно указывает, что опыт был бы не нужен, если бы существовало априори пространство трех измерений, что странно говорить, что идея времени логически возникает после идеи пространства, так как время мы можем себе представить только в виде прямой; с таким же правом можно сказать, что время логически возникло после культуры полей, так как мы его представляем себе обычно вооруженным серпом. Мне кажется, вообще, что развитие математики, начиная с Лобачевского, оказало все еще недостаточное влияние на философию, так как философы по-прежнему толкуют об априорности пространства и времени. В этом меня убеждает и очень резкая статья, кажется, Ресселя (о новых идеях в математике), и недавно прослушанный доклад Сынопалова о принципе жизни в системе Когена. Коген (хотя он считается математически образованным философом) все время говорит о математике как о науке о величинах.

Очень интересно – о взаимоотношениях математики и эстетики (7, стр. 335); тройная цель математики: орудие для изучения природы, философская и эстетическая, физическая и эстетическая цели неотделимы и наилучшее средство достигнуть одной – стремиться к другой или не терять ее из виду. Дух аналогии чисто эстетической симметрии служит путеводной нитью; математический дух признает только форму и презирает материю (в особенности пример Максвелла, стр. 336).

Очень интересным у Пуанкаре является противоположение между законами в античном смысле слова (или неподвижный тип, или идеал, к которому стремится мир) и современными, построенными по типу закона Ньютона; соотношение между предшествующим и последующим состояниями в форме дифференциальных уравнений: современная физика (физика принципов в противоположность первому периоду – физике частичных сил, также переживает кризис и возможно, что законы новой физики вместо формы дифференциальных уравнений будут иметь форму статистических законов. Из этого уже явствует, что понятие закона имеет по крайней мере троякое значение: законы в смысле античном (я бы назвал их теоремами), собственно законы (и то, что Пуанкаре называет принципами, обычно это тоже называется законами – принцип сохранения энергии и массы, принцип деградации энергии, принцип равенства действия и противодействия, принцип относительности, принцип наименьшего действия). Собственно законы могут быть также разделены на несколько категорий:

1) законы, указывающие на соотношения между предшествующим и последующим моментами, не обязательно будут выражаться дифференциальными уравнениями, так как Пуанкаре указывает, что, например, теория квант заставляет сомневаться, выражаются ли многие физические явления дифференциальными уравнениями (очевидно вместо дифференциальных уравнений вставляют уравнения в конечных разностях);

2) статистические законы, которые, может быть, образуют переход к законам в античном смысле. Мне кажется, античное понятие закона получит особенно большое развитие в биологии, где относительная недетерминированность путей делает мало интересным установление, например, дифференциальных уравнений эволюционного процесса. Наиболее же интересным с биологической точки зрения является установление соотношений между идеальными концевыми этапами развития, что всего лучше может быть сделано в форме античного понимания законов природы.

К моим соображениям о полезности некоторых видов глупости или умственной ограниченности (см. также Левенфельд, 7, стр. 57, который, конечно, таких спасительных видов глупости не признает), можно прибавить указание Пуанкаре относительно Максвелла и прекрасное выражение у Шоу (7, стр. 349 – из мен анд сопермен, стр. 320), что весь прогресс зависит от неразумных людей, так как только они стараются приспособить мир к себе, тогда как рассудительные люди приспосабливаются сами к миру.

Симферополь, 31 мая 1921 г.

Сегодня послал заявление в факультет относительно допущения к чтению необязательного курса: «Элементы теоретической биологии». Программа составлена такая:

1. Понятие теоретической биологии, ее объем, задачи и методы.

2. Изложение попыток проникновения в механизм функционирования, строения и развития организмов:

а) целесообразный ответ на раздражение, выражающийся в поведении организма (теории Бючли, Румблера, Леба, Дженнингса);

б) функциональное строение в широком смысле слова (механизм кариокинеза, скелет, функциональные формы, функциональные приспособления);

в) проблема осуществления наследственных зачатков (вопросы эволюции и эпигенеза в современной постановке);

г) проблема целого и формы (регуляция, корреляция и т. д.).

3. Вопросы, касающиеся возникновения многообразия организмов;

а) понятие о виде и о таксономических единицах вообще в историческом развитии (до Дарвина, Дарвин, Фриз, современное состояние);

б) возникновение сходства независимо друг от друга (конвергенция, миметизм, псевдомиметизм, ортогенез, итеративное видообразование, параллелизм);

в) о связи форм организмов с геофизическим распространением.

4. Некоторые спорные вопросы биологии (значение оплодотворения и др.).

5. Общие вопросы, выдвигаемые теоретической биологией наряду с теоретическими ветвями других наук: а) пределы, допускаемые для пользования методом аналогий;

б) возможность предсказывать новые факты, как критерий допустимости или верности данной теории;

в) зависимость научных от ненаучных (метафизических) представлений;

г) в различном содержании и о различных формах понятия законности;

д) о различных, по существу непримиримых, направлениях в науке.

О нецелесообразности

Ряд работ в «Биологишес Центральблатт», тт. 29, 30, 31 (именно: Феврин, Костер, Ерермх и Бровачек, 10, 96, 100, 102 и 105) прекрасно иллюстрируют происхождение квази-приспособлений, очевидно, внеприспособительного характера (в особенности у растений: полые интерподии, вздутые шипы, тонкие места, удобные для прогрызания отверстий, экстерафлоральные нектарии, выделение пищи в мюллеровских и бельтовских тельцах; в галлах нет основания принимать специфичных ядов, но целесообразное для паразита устройство – твердый слой скопление белка и крахмала; наличность факультативных галлов делает иллюзорным приспособление и для паразитов). Хюстер считает (см. Поквачек).

Симферополь, 22 июля 1921 г.

Из пробной лекции Парфентьева о способах защиты растений от насекомых узнал довольно много интересных фактов относительно возникновения приспособлений. Сплошь и рядом то, что может казаться следствием долгого приспособления, на самом деле дается сразу без выработки. Хороший пример. В Крыму наиболее устойчивым против кровяной тли (привезенной из Америки) является сорт яблок кандиль-синап родом из Синопа; параллельный случай устойчивости американской лозы против филопсеры рассматривается как следствие медленного процесса. Вполне вероятно, что такие приспособления как защита от насекомых кислым или горьким соком, эфирными маслами развивалась совершенно независимо от целей защиты. Интересно также мнение Курдюмова, что шведская мушка не вредит, а помогает ячменю, так как поражает только нижние зерна и поэтому все соки направляются в верхние, отчего они лучше развиваются: Якушкин оспорил это и считает, что наблюдения Курдюмова, очевидно, имели какой-то особенный случай, обычно же шведская мушка поражает все зерна без различия положения. Как бы то ни было, в некоторых случаях такие случаи имели место, и, следовательно, при определенных числовых соотношениях растения и насекомого могло бы установиться прочное положение, при котором оказался бы новый вид «энтомофильного» растения. Таким энтомофильным видом является, например, юкка, которая при оплодотворении не может обойтись без содействия бабочки Гронуба юказелла, которая паразитирует в ее семенах.

Мне скоро придется покинуть Крым, пробыв здесь два с половиной года, и теперь невольно хочется бросить взгляд на все это время, столь обильное переживаниями. Я, конечно, не выполнил того, что предполагал, когда ехал сюда: я рассчитывал как следует разработать щетинки полихет и предпринять эксперименты над окраской и рисунком у зигенид и нарывников. Здесь, конечно, помешали внешние обстоятельства: разработка требовала такой лабораторной обстановки, которая здесь создастся не скоро, но зато в сфере теоретической я здесь сделал, может быть, даже больше, чем думал и реальным результатом являются мои четыре доклада («О творческой эволюции Бергсона», «О возможности построения естественной системы организмов», «Об эвристической ценности эстетики для биологии», «О стиле в биологии»), кроме них, я сделал еще доклад о щетинках и реферат о книге Белоголового. В Симферополе я пережил и вступление мое в зрелый возраст (30 лет) и здесь я вполне созрел в смысле умственного направления. Составление моих докладов доставляло мне большое удовольствие и приятно сознавать, что при писании на определенную тему, как то естественно возникают все новые и новые темы, органически связанные о интересующей в данный момент. Сейчас у меня уже намечается: «Приложение математики к биологии» (что я намерен взять в качестве пробной в Пермском университете) и очень большая тема «Сущность явлений сходства в биологии» (куда целиком войдут все собранные мною материалы по псевдомиметизму, миметизму и т. д.). В математике я прошел не так много как ожидал (полтора тома Чезаре, ознакомился с векторным анализом и теорией функций комплексного переменного в изложении Смирнова), но несомненно вынес много из бесед со здешними математиками (Крыловым, Смирновым и Франком). Штудирование Чезаре доставило мне громадное удовлетворение прежде всего потому, что я мог самостоятельно справляться даже с очень трудными (по свидетельству Крылова) отделами, так что, видимо, если мне дать достаточно времени, я сумею вработаться хорошо в математику.

Чтение докладов в тесном кругу биологического семинария (а одного на даче в Алуште), конечно, не встретило живого отклика: даже Гурвич отнесся довольно холодно к моим идеям, что меня сначала невероятно поражало, я старался по возможности принять во внимание его возражения, но вместо этого еще больше от него отдалялся. И в этом смысле чтение докладов было чрезвычайно полезно для самоограничения. Я теперь с нетерпением жду встречи с Беклемишевым, в котором рассчитываю увидеть единственную родственную душу.

Мои политические воззрения и взгляды на личное поведение и на мораль (реактивом послужило мое увлечение Екатериной Яковлевной), как оказалось, тоже радикально расходятся с таковыми Гурвича, но сейчас, как это ни странно, мне трудно найти почву, на которой мы можем хладнокровно разговаривать и это после того, как раньше мне казалось, что у нас нет вопросов, при обсуждении которых мы не стояли бы на общей плоскости; сейчас же даже философские воззрения наши глубоко расходятся: у меня увлечение Бергсоном, вообще прочь от критицизма и в особенности от всего, что пахнет солипсизмом; он же не может равнодушно слышать возражений против него. В этом радикальном расхождении с человеком, которого я считал наиболее близким мне по духу и кроется значительная доля того стремления на север (вернее, в этом заключается отталкивающая сила, притягательная же олицетворяется Беклемишевым).