Текст книги "Дневник А. А. Любищева за 1918-1922 гг."

Автор книги: Александр Любищев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

Симферополь, 12 июня 1919, 21.25–30 мин

Возражение Гурвича на мою критику (кроме заметок на полях, мы еще порядком поговорили) во многих случаях обнаружили, что в моих пониманиях было много недоразумений. Самым существенным пунктом разногласий остается вопрос о том, чье толкование витализма точнее и правильнее. Отчасти его возражения против моей формулировки покоились также на недоразумении: именно он считал, что закономерностью следует называть главным образом, так сказать, структурные свойства, общие и всем неорганическим телам, в организмах же преобладают свойства архитектурные. Я ему указал, что понятие закономерности мною понимается шире, включая в себя понятие о каноне, стиле и т. д. Тем не менее, он считает, что моя формулировка неправильная, так как понятие «особенных закономерностей» слишком неопределенно и не отличает витализма. (Оствальд создает понятия нервной энергии и т. д., оставаясь с биологической точки зрения механистом). В этом, по-видимому, Александр Гаврилович прав: видимо, моя формулировка неудачна и нужно приискать что-нибудь другое, хотя я по-прежнему считаю, что в моем понимании витализма остается нечто, не уничтоженное аргументами Гурвича.

Симферополь, 15 июня 1919, 23 ч. 25 м

Ходил на ботаническую экскурсию под руководством профессора Кузнецова. Некоторые впечатления относительно псевдомиметизма у растений записаны мною в тетради о миметизме, здесь же отмечу некоторые отдельные соображения. Прежде всего обратил мое внимание один вид шалфея, у которого, по-моему, как-то сама собой напрашивается мысль, что распространение окраски у растений также не детерминировано целлюлярно, а есть определенные сферы влияния. Именно верхушка цветоносного побега не несет цветов, а несет простые листья, но не зеленые, а фиолетовые (конечно, несколько иной формы), как бы дополняющие наверху цветы и служащие вместо ярких венчиков сугубой «приманкой» насекомым (оставляю толкование на ответственность Кузнецова). В фиолетовый цвет окрашены не только эти листья, но также шлем цветков и кончики зеленых прицветников (последнее совершенно непонятно с точки зрения телеологической). Было бы очень интересно проследить расположение всех этих частей в бутоне: вероятно, все фиолетовые части окажутся в одной зоне, хотя про распустившееся растение этого сказать нельзя. Характерно только, что фиолетовый цвет (уже сплошь фиолетовых частей) окрашены всегда верхние части.

Мне пришло в голову растение, виденное мною в Каире, где, насколько мне помнится, красные листья сидели ниже цветущего побега. Цветы, кажется, были там совсем невзрачны: интересно выяснить не будут ли у этого цветка нижние части окрашены в красный цвет, так как покраснение происходит снизу.

Определение пола

Мне пришло в голову, что против господствующей хромозомальной теории определения пола могут быть выдвинуты аргументы из статистики рождаемости, помимо того, что процент мальчиков (особенно, если принять во внимание недоносков) выше процента девочек, но также и те отношения в чередовании полов, которые, как будто, имеют место. Именно, мальчики и девочки, как будто, рождаются полосами (несколько мальчиков, потом несколько девочек и наоборот), а очень редко вперемежку. Кроме того, тот факт, что существуют матери с наклонностью производить определенный пол. Конечно, эти данные, как будто, не проверены строго, но если бы они оказались правильными, то здесь пришлось бы принять что-либо помимо добавочной хромозомы. Эти вопросы составляют любопытную проблему для приложения теории вероятностей, что, кажется, еще не было сделано.

Симферополь, 18 июня 1919, 18 ч. 30 м

Удивительно, до чего в биологии ценят только «открытия» в области фактов и совершенно не ценят воззрения того же автора в теоретических областях; хуже того, нельзя сказать, чтобы их не ценили, их просто не считают нужным опровергать. Старая история с Ламарком, которому прощали его зоологическую философию; воззрения Ниссля насчет «Мервенграу», которые обычно совершенно игнорируются, взгляды Агати на закономерности в строении животных (у него есть какая-то работа о господстве числа три у пиявок, о чем с превеликим негодованием мне сообщал Филипьев) и т. д. В этом, в сущности говоря, и выражается невысокая степень развития биологии. Приходится утешаться тем, что и в физике из сравнительно недавнего прошлого можно было подыскать схожие примеры: практические работы Фарадея ценили высоко, а его теории ни в грош не ставили; сходное было с Менделеевской теорией растворов.

Обычное представление, что наивысшим критерием ценности какой-либо научной теории следует считать возможность предсказывать события, следует, на мой взгляд, несколько ограничить. Возможны предсказания и в ненаучных областях или на ненаучной основе. Характерной особенностью научного предсказания является то, что оно формулируется количественно (как, например, открытие Нептуна или новых химических элементов). Поэтому такие предсказания, где утверждение относительно неизвестного не дается в самой общей форме (предвидение Вейсманом процесса редукции, Гофмейстером – подвижных сперматозоидов у хвойных, предвидение, хотя бы в шутливой форме, двух спутников Марса и т. д.) стройно научным назвать нельзя. На почве общеэволюционистских воззрений можно постулировать переход между двумя формами, но научным предсказанием можно назвать только тогда, когда можно совершенно определенно указать свойства неизвестных видов.

Предсказания в органической химии на почве стереохимической теории являются до известной степени переходными. Уже теперь можно предсказывать некоторые свойства неизвестных веществ (например, Вернером, постулировавшим оптическую деятельность некоторых кобальтиаков, что со временем было получено), но в этих предсказаниях, как будто, далеко недостает той точности, которая требуется для истинно научного предсказания. Вполне научной можно считать лишь часть стереохимических предсказаний именно там, где указывается число неизвестных веществ и притом показывается, что это число количественно исчерпывает все возможные соединения.

Симферополь, 22 июня 1919, 12 ч. 50 м

Прочел первые два выпуска «Успехов физических наук». Содержание статей в общем оказалось доступным, хотя, конечно, я не мог проследить, например, рассуждений в статье Крылова о северных сияниях и магнитных бурях. Ряд интересных литературных указаний. Из речи Вейерштрасса, помещенной во втором выпуске, интересен совет Якоби о знакомстве старых научных сборников и научной переписке старых ученых. Последнее, безусловно, очень ценно: многие мысли и указания приходили часто в голову и старым ученым, но они не решались их произносить печатно, как, например, и методы свои (напоминающие приемы интегрального исчисления) Архимед изложил только в письме, а не сообщал в трудах, предназначенных для распространения. В моих собственных целях полезно было бы ознакомиться хотя бы с перепиской Негели и Менделя, письмами Дарвина и т. д. Несомненно, что там можно будет найти массу ценного.

Интересно (стр. 95) указание на интернационализм Лейбница. В письме к графу Головкину он пишет: «я не различаю ни наций, ни отечества, я предпочитаю добиваться большего развития наук в России, чем видеть их среднеразвитыми в Германии. Страна, в которой развитие наук достигнет самых широких размеров, будет мне самой дорогой, так как такая страна поднимет и обогатит все человечество». Если сопоставить с этим значительное равнодушие к отечеству со стороны Гете, Гумбольдта и даже (в культурном отношении) со стороны Фридриха Великого (не читавшего немецких писателей и писавшего по-французски), то придется, пожалуй, заключить, что интернационализм вовсе не является высшим достижением, а является уделом наций, не достигших еще национального сознания. Очень печальный вывод.

Интересно – (стр. 124 из статьи Лазарева: успехи в области акустики за последние 15 лет (отсутствие дисперсии звуковых колебаний в газах) нет изменения скорости звука в зависимости от длины распространяющейся волны): очевидно существует глубокое различие в световых и звуковых волнах; конечно, различие это никогда не скрывалось, но этим ставится дело особенно резко.

Очень любопытно, но вряд ли удастся самому в это вникнуть (стр. 140) указание на существование объяснения опыта Майкельсона на основании новой теории электромагнитных явлений, предложенной Гольдгаммером.

Прочел Рескин (см. реферат, 7, 26). Впечатление получилось опять-таки не соответствующее ожиданию. Я теперь почти убежден, что у Рескина я не найду того, что искал на основании указаний у Радля, именно намеков на обоснование объективной эстетики органических форм. Конечно, следует еще прочесть его главную книгу: «Камни Венеции» и затем какую-нибудь вещь о Рескине (хотя бы то, что приведено у Радля).

Впечатление от книги «Сезам и лилии» и два пути мною изложены в реферате. Наиболее интересным указанием надо считать то (стр. 163), что чем благороднее материал, тем менее он терпит симметрию. Можно сопоставлять простые геометрические формы, но поставьте два Аполлона Бельведерских спиной друг к другу и вряд ли вы будете считать, что симметрия улучшила их. В данном случае мы имеем нечто аналогичное в эволюции органических форм: первоначально дело сводится к повторению (последовательно или радиально) тех же структур, а потом симметрия делается все более и более ограниченной. Деградация животных сопровождается в большей или меньшей степени появлением уже исчезнувшей симметрии (сидячие животные, иглокожие и т. д.).

В области физиологии чувств интересно указание, что работа художника Турнера по точности (стр. 248) превосходит изготовление оптических инструментов. Очевидно, мускульное чувство идет впереди зрения.

Симферополь, 23 июня 1919, 18 ч. 30 м

Вчера был на публичной лекции А. Г. Гурвича «Современное состояние дарвинизма». Хотя я и записывал кратко ее содержание, но не буду его излагать, так как остался ею очень недоволен, и из разговора с А. Г. выяснилось, что я многое у него не понял. Начало лекции было очень многообещающим и в сущности им можно было бы воспользоваться для развития эволюционных идей совсем в другом направлении. Именно, Гурвич указал, что дарвинизм постулировал происхождение всех органических форм из одной, что является недоказуемым, маловероятным (и во что в настоящее время совершенно не верят), но что этот постулат был нужен дарвинизму в связи с его мировоззрением. Именно с точки зрения дарвинистов и механистов наиболее вероятным является наиболее простой путь, именно не развитие организмов путем осуществления заранее задуманного плана, а путем нагромождения заранее задуманного плана, а путем нагромождения единичных, случайных факторов; этот путь кажется простым потому, что исключает вопрос о разумном творце органического мира. Это безусловно верно, и последовательный дарвинизм, конечно, требует монофилетического происхождения организмов. Отсюда, мне кажется, и следует строить самую серьезную критику дарвинизма, критику не только разрушительную, но и творческую, именно указанием, что наличность определенных путей развития исключает теорию естественного отбора. Между тем, Гурвич даже не упомянул о наличности в развитии организмов определенных путей, а считает, что наряду с двумя указанными возможностями существует третья, по которой развитие организмов есть однозначное следствие параллельной эволюции среды и вообще вселенной.

Другой, по-моему, совершенно неверной идеей является представление (о чем Гурвич заявил в начале лекции), что Дарвин дал почти все положительное содержание дарвинизма и последователи его могли только повредить, почему изложение современного состояния дарвинизма почти всегда сводится на критику дарвинизма. Это опять-таки совершенно неверно: по-моему, лучшим выражением дарвинизма является не Дарвин, а Уоллес и Вейсман, в особенности последний, сделавший все последовательные выводы из дарвинистического мировоззрения. У нас склонны считать известной слабостью то обстоятельство, что Дарвин, первоначально придавший большое значение мутациям, потом от них отказался: это было необходимо, так как Дарвин, как последовательно мысливший человек, не мог отказаться от признания несовместимости мутаций (спортс) с его основным учением. Точно такое же отношение мы видим и по отношению к монофилетическому происхождению. Пока еще теория Дарвина не была достаточно продумана, полифилетическое происхождение допускалось (например, Геккелем и др.), но потом, когда ясно увидели, что эти две вещи несовместимы, возможность полифилетического происхождения отметалась, как явно еретическая. Обратное доказательство полифилетического происхождения организмов есть вместе с тем опровержение селекционной теории.

Мне кажется, что для всех научных теорий является правилом непоследовательность их творцов. Даже самый широкий ум не в состоянии обнять всех выводов из своих положений и потому он бессознательно допускает противоречия (так как обыкновенно великие умы замечают и противоречия). Последователи их, развивая учение, находят непоследовательности и отвергают их, но благодаря этому открывают слабые стороны теории, которая оказывается несовместимой со многими очевидными фактами. Упреки, что ученики испортили теорию совершенно неправильны, так как в критическом положении теории виновата она сама, а вовсе не ее последовательный адепт.

Симферополь, 1 июля 1919 г., 20 ч. 30 м. – 1 ч… 20 м

Об университетском уставе

Мое пребывание в Таврическом университете сильно способствует развитию определенного взгляда на университетскую политику, так как в сущности Высшие женские курсы руководились не общеуниверситетским уставом и там не было таких нелепостей, которые встречаются здесь. Официально считается, что здешний университет руководится уставом 1884 года с новеллами временного правительства и с разъяснениями относительно новых университетов (Пермского, Ростовского и некоторых факультетов Томского). Фактически, за исключением вполне приличного физико-математического факультета, здесь собралась такая черносотенная свора (особенно Гензель, Деревицкий, Кадлубовский; им немного уступают Алексеев, Четвериков, А. Л. Байков и др.), что все время толкуют смысл законодателя устава, т. е., конечно, 1884 года, а не временного правительства. В особенности ярко это сказалось на истории с утверждением в приват-доценты Франка и Берсеванова, избранных на основании статьи об известности данных лиц своими научными работами. Гельвиг, руководствуясь тем, что по уставу ректор «принимает» приват-доцентов, о чем доводит до сведения совета, считал себя вправе не принимать их, хотя отказ факультета в допущении к приват-доцентуре может быть обжалован перед министром, а об отказе ректора ничего не говорится, тем не менее юристы заявили, что рассматривая исторически эту статью, право свое ректор получил в наследство от попечителя, которому раньше это право принадлежало. На сегодняшнем заседании, где решалась судьба Франка, Френкеля и Берсеванова (Франк получил 11 избирательных и 10 неизбирательных, Френкель 13 избирательных и 3 неизбирательных, а Берсеванов 13 избирательных и 1 неизбирательный) Деревицкий даже заявил (все время указывая, что для избрания приват-доцента по этой статье необходима особенная известность), что устав 1884 года был введен для поднятия университетского преподавания; так и хотелось долбануть чем крепким по этой башке, совсем недавно великолепно вникавшей в дух советского законодательства.

Вообще, видимо, при написании проекта устава придется основательно ознакомиться и с уставом 1863 года, и с уставом 1884 года. Я много говорил с Гурвичем по поводу университетского устава и тот меня неоднократно упрекал в том, что я сторонник просвещенного абсолютизма в области университета и что, несомненно, постепенно университет самостоятельно сможет выбраться на правильный путь. Хотя он мне во многом уступил (например, теперь согласен со мной, что здешние профессора дальше устава 1884 года органически не могут идти), но в этом пункте он, кажется, стоит твердо и не верит в возможность обновления высшей школы помимо самой высшей школы. В том, что я прав, мне кажется, указывает прежде всего опыт старых английских университетов (Кембриджского и Оксфордского), где при полной автономии университетское преподавание закисло и стало обновляться только под влиянием новых университетов, созданных иным путем. Мне кажется даже, что считая вообще желательным, что дело обновления школы есть дело рук самой высшей школы, мы должны для России признать, что государство должно прийти на помощь обновлению прежде всего созданием устава, а, во-вторых, радикальным освежением состава преподавателей и, в-третьих, уничтожением каких бы то ни было безапелляционных инстанций внутри школы, с созданием широкого контроля при самой широкой гласности.

Почти никто не осмеливается утверждать, что в нашей высшей школе все обстоит благополучно и в то же время считается, что этой самой школе, неблагополучной во всех отношениях, должно быть предоставлено право самостоятельно выбираться на правильный путь, даже не сбросив с себя вредного балласта.

Все эти соображения указывают, что автономия университета должна иметь определенные границы:

1) университет не может быть безапелляционной инстанцией, наоборот, на все решения университета должна быть возможность принесения жалобы;

2) в смысле установления экзаменационных требований университет и вообще все высшие учебные заведения могут только представлять проекты;

3) компетенция совета должна быть чрезвычайно сужена и от него во всяком случае должно быть отнято право кассации выборов, а только ходатайство о мотивированном отводе в том случае, если выборы профессора, по мнению части профессоров, произведены неправильно;

4) все преподаватели должны представлять отчеты о своей деятельности: несменяемость, например, ассистентов должна быть безусловно отменена (я только что узнал, что ассистенты могут быть увольняемы только чрезвычайно сложным путем);

5) я забыл еще упомянуть, что широкая автономия (в особенности выборы без мотивировки) неизбежно приводит к политиканству, и к этому политиканству приходят даже лица, не желающие вносить политику, просто из чувства самообороны. Например, будь я профессором, я, наверно, стал бы принципиально голосовать против кандидатов, выдвигаемых Кордышем или Деревицким, так как знаю, что они принесут такой сугубо черносотенный дух, что задавят всякое живое дело. Между тем, ограничение автономии и уничтожение безапелляционной выборности даст возможность совершенно не считаться с политическими взглядами кандидата. Вообще при избрании я считал бы необходимым, чтобы намеченные возможно меньшей коллегией кандидаты, сопровождались напечатанием отзывов о них, как и обо всех других аспирантах. Отсутствие в течение определенного срока возражений (положим, в течение шести месяцев по напечатании в специальном органе министерства народного просвещения) делает данного кандидата автоматически избранным. Коллегия выбирающая желательна значительно возможно меньшая 3–4 человека из специалистов (при большой коллегии больше вероятности, что будут проходить только сторонники рутинного направления, а новаторы затираться, малая же коллегия, по «закону малых чисел», дает больше шансов, что будут проходить новаторы). Большой коллегии должен принадлежать только контроль за делопроизводством (своевременное оповещение и т. д.), причем отрицательное голосование большой коллегии может приостановить только выборы; как в этом случае, так и в случае печатных протестов, дело решается третейской комиссией из представителей защиты и обвинения. Формирование новых университетов должно, конечно, происходить особым порядком (следует посмотреть, как обстоит дело на этот счет в уставе, а также вообще, сколько наименований докторов существует: доктор медицины, зоологии и т. д.); в этом случае следовало бы предоставить это дело особой комиссии из специалистов;

6) автономные университеты чрезвычайно взвинчивают требования на диссертации, экзамены и т. д. Крылов правильно привел слова Лагранжа против Лапласа, когда последний протестовал против кандидата Лагранжа ввиду его молодости: «вы уподобляетесь тем, которые привязывают клочок сена к оглобле, чтобы лошадь быстрее бежала и не видите, что бедное животное утомляется до смерти».

По вопросу о многочисленности кафедр мне пришлось несколько изменить свое мнение, отчасти под влиянием указаний Гурвича на немецкие порядки, отчасти из наблюдения над жизнью медицинского факультета (в России этот факультет отличается очень большим количеством кафедр). При таком положении каждый представитель старается елико возможно раздуть свой курс и сделать его, конечно, обязательным. Мне кажется, выход из этого положения можно было бы найти такой: несколько кафедр (например, по общей биологии):

1) физиология развития;

2) генетика, т. е. учение о наследственности и учение о видообразовании;

3) биопсихология;

4) натурфилософия;

5) биохимия (объединяется вместе: в такой группе может быть несколько профессур и несколько доцентур; такая группа образует мелкую университетскую единицу). Группа поручает одному из своих членов читать общий курс, являющийся там, где это вызывается потребностями, обязательным; остальные же читают по специальностям, в данном случае хорошо бы применить требование комиссариатского проекта, считающего обязательным или, по крайней мере, желательным, чтобы чтение курсов обязательных для разных специалистов, не осуществлялось из года в год тем же лицом, а происходила бы смена в определенных границах. Допущение широкой специализации парализует вред многих кафедр.

Выборы оставленных при кафедре должны производиться по указаниям профессора, но с правом отвода коллегией лиц, работающей по данной группе наук; отвод, конечно, должен быть мотивированный; конечно, предполагается оставление со стипендией. В ассистенты – инициатива должна принадлежать исключительно профессору, но должен существовать контроль в смысле недопустимости вечных ассистентов.

Вознаграждение должно исходить из следующих соображений: деятельность ученого-педагога состоит из трех частей:

1) научной;

2) текущей педагогической;

3) работы по организации и управлению кафедрой и по выработке программы преподавания. Все три функции выполняет профессор, две первые – ассистенты, только первую – оставленные при университете. Сообразно с этим вознаграждение трех категорий должно относиться друг к другу как 3:2:1 с возможностью в каждой категории более мелких градаций.

Срок избрания может быть укорочен:

1) вследствие недостаточной определенности решения коллегии при избрании;

2) при наличии позорящих научную деятельность фактов.

Может быть продлен (свыше пяти лет):

1) при участии в организации нового университета или кафедры;

2) при обилии выпускаемых научных трудов и научных сил (определенная апробация);

3) при получении научных отличий (присуждение премий, избрание иностранными научными организациями).

Участие в научном совете – по заявлению преподавателя, сообщающего программу работ на трехлетие. Если в течение трех лет преподаватель совершенно не выполнит намеченного, то он устраняется от дальнейшего участия впредь до выполнения своей программы.

Ассистент избирается профессором из лиц, имеющих научные работы, на 3 года; если в течение трех лет нет новых работ, то публикуется сообщение об освобождении места. При отсутствии научных работ – выбирается на 1 год. Факультет только контролирует и избирает избирательные комиссии.

Симферополь, 28 сентября 1919 г., 16 ч. 25 м. Писал 1 ч. 35 м.

За лето, вследствие большого числа поездок (в Тамань, Евпаторию, Севастополь), прочел довольно много сочинений в отбросах времени (около 5000 страниц), так как читал почти исключительно серьезные вещи, то теперь накопилось много отметок на полях: понемногу их разбираю. Выписки делаю большей частью в тетрадь № 7. Здесь же отмечаю, что для меня представляет непосредственный интерес.

С удовольствием прочел работу Браггов «Рентгеновые лучи и строение кристаллов». Действительно, рассуждения поражают своей последовательностью и убедительностью; излагать результаты (не конспектировал, а только кое-что отметил в № 7, № 28) нет смысла, так как для меня они представляют только методологический интерес. Очень интересным является строение спектров рентгеновских лучей металлов (стр. 88); большинство металлов обнаруживает две линии, сплавы линии металлов, входящих в сплав; кобальт (и отчасти никель) носит характер сплава, хотя не вполне.

В успехах химии конспектировал только одну статью Перрена («Можно ли с точностью взвесить атом»). Сборник интересен, но для меня имеет второстепенный интерес. Как новые случаи непризнания великих открытий, следует отметить (стр. 58), что Гилдебрандт, открывший выделение газов из урансодержащих минералов, опубликовал, что этот газ азот; он не упомянул, однако, что его спектр содержал неизвестные линии, и он высказал бы мнение, что имеет дело с неизвестным элементом, если бы его коллеги не подняли его на смех. Слова Рамзая: «это показывает нам, сколь опасно обращать внимание на мнение толпы (в данном случае – ученых, – А. Л.) публика обыкновенно бывает не права».