Текст книги "Человек с железным оленем"

Автор книги: Александр Харитановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

– Да, Таймыр, – оторвался от карты Евгенов, – это орешек. Вот здесь, – ученый показал на мыс Челюскина, – в 1915 году мы долго стояли во льдах. Могилы товарищей оставили… Лейтенант Жохов, совсем мальчик, перед самой смертью стихотворение написал:

Под глыбой льда холодного Таймыра,

Где лаем сумрачным непуганый песец

Один лишь говорит о тусклой жизни мира,

Найдет покой измученный певец, —

с чувством продекламировал Евгенов. – Эту строфу вырезали на его кресте. Так, запомните, через Таймыр путь только с низовьев Енисея на устье Хатанги, – дал последний совет Николай Иванович. – Желаю удачи. Встретимся ли…

…Встретились они через четыре года.

На ледоколе Глеб познакомился с корреспондентом какой-то французской газеты парижанином Транэном (в экспедиции участвовало много иностранных судов). Журналист предложил на память обменяться визитными карточками. Вот они:

Физкультурник-турист

вокруг света на велосипеде

Глеб Леонтьевич ТРАВИН

Псков – Арктика – Камчатка.

Эдмун ТРАНЭН

Журналист и географ.

Париж

От капитана ледокола Глеб узнал, что в нескольких десятках миль, во льдах, стоит пароход «Володарский», который пойдет на Диксон. Туда же пробивается с караваном ледокол «Малыгин». Заручившись разрешением начальника экспедиции, Травин решил перебраться на «Володарском» через открытые воды Карского моря.

20 августа поствлена печать ледокола "Ленин", и велосипедист по штормтрапу снова спустился с машиной на лед… Только вчера – тепло, душ, вкусные обеды, беседы с моряками в роскошной, отделанной красным деревом кают-компании, а сегодня – вой ветра, битый лед, плохая видимость и близкая ночевка в снегу…

На исходе пятнадцатых суток пути по торосистому льду Травин заметил над горизонтом дымок парохода. Вовремя добрался! Через сутки ледяные поля, среди которых застрял "Володарский", начала ломать зыбь – отголосок далекого шторма. Судно, не дожидаясь ледокола, самостоятельно пошло по образовавшимся разводьям к открытому морю. Четырьмя днями позже на горизонте показались скалы острова Диксона.

В морской бинокль можно было разглядеть высокие мачты радиостанции и маленькие домики, белевшие на фоне диабазовых осыпей. Остров вытянулся длинной дугой вдоль таймырского берега, образуя глубоководную внутреннюю бухту.

Сюда через узкий пролив Превен заходят корабли. Здесь снабжаются они топливом и водой, здесь спасаются от штормов.

Взгляните на карту Карского моря, и вы поймете, почему приобрел такое важное значение этот небольшой островок, прилепившийся к северо-западной оконечности Таймыра. Видите, через Енисейский залив он непосредственно связан с великой сибирской рекой – основной транспортной магистралью колоссального хлебного, лесного и рудоносного района нашей страны. Диксонский порт принимает и перерабатывает потоки грузов, идущих морем и рекой. Отсюда расходятся они по побережью и островам центральной и восточной Арктики.

Не менее важено и другое. Мореплавателям, идущим по Северному морскому пути, больше всего хлопот доставляют проливы Карские ворота и Вилькицкого. Они частенько в разгар навигации оказываются забитыми льдом, и тогда движение приостанавливается. Как раз на полпути между этими проливами находится Диксон, с его базой снабжения и ремонтными мастерскими.

Значение этого острова понимало даже царское правительство, которое, вообще говоря, почти ничего не делало для развития Севера. В 1915 году тут была построена радиостанция – одна из самых мощных в то время. Небольшая воинская команда, обслуживавшая станцию, много сделала для расширения наших знаний об этом районе. Здесь служили честные патриоты, понимавшие свой долг. В 1918 году контрреволюционное "Северное правительство" предложило диксонскому гарнизону присягнуть на верность "Единой, неделимой", грозя в случае отказа жестокими карами. В ответ в эфир полетели слова: вас не признаем, присягаем Советской республике, подчиняемся Ленину.

В летопись Диксона вписан и такой факт. В годы Великой Отечественной войны фашистский линкор "Адмирал Шеер", пробравшийся в Карское море, появился неожиданно на траверзе острова. Без предупреждения гитлеровцы открыли огонь, намереваясь вывести из строя порт и радиостанцию.

Ответ диксонцев был столь быстрым и решительным, что пират счел за лучшее ретироваться…

На радиостанции велосипедист Травин встретился с летчиком Б. Г. Чухновским. На Диксоне организовывалась одна из первых баз советской полярной авиации. Самолет Чухновского так и назывался "Комсеверпуть-1".

Борис Григорьевич, занимавшийся ледовой разведкой, подшучивал над спортсменом: "На каких координатах разыскивать зимой ваш двухколесный вездеход?".

Неподалеку от Диксона, в Енисейском заливе, стоял "Малыгин". Приведенные им транспорты ушли за лесом в Игарку. Молодой полярный город давал первую партию продукции на экспорт.

13 сентября 1930 года Травин побывал на ледоколе, а утром следующего дня он уже на берегу материка, на Таймыре.

ГЛАВА 3 . ЧЕЛОВЕК И СТИХИЯ

НЕПРИСТУПНАЯ земля Таймыр, самая северная на Евразиатском континенте. Сколько раз о нее разбивался замысел мореплавателей – проложить вдоль берегов Сибири путь на Восток. Только в 1878–79 годах удалось пройти эту трассу экспедиции, возглавляемой шведским ученым Эриком Норденшельдом, да и то за два года с зимовкой. А первый сквозной рейс в одну навигацию совершит лишь полвека спустя, в 1932 году, легендарный «Сибиряков».

Таймыр с уходящей за восьмидесятую параллель Северной Землей, будто глухой стеной, отделял западную сторону полярного бассейна от восточной, деля его судоходную часть почти пополам. В советское время этот колосс был зажат, что говорится, в клещи. В 20–30-х годах началось планомерное освоение арктических морей, С запада наступали Карские экспедиции, а так называемые Колымские и Ленские рейсы – тоже регулярные и крупные транспортные экспедиции – пробивались со стороны Берингова пролива, осваивая Колымо-Индигирский край. Вдоль этих трасс на берегах и по островам создавались гидрометеорологические станции, базы, фактории; порты. Морские "ветки" постепенно удлинялись, приближаясь с двух сторон к Таймыру. Наконец, их сомкнул исторический рейс "Сибирякова". Северный морской путь отныне превращался в постоянно действующую водную магистраль.

Начали осваиваться и сухопутные пространства гигантского полуострова, считай, на два века забытого наукой после выдающегося штурма Великой Северной экспедиции 1733–43 годов. Настолько забытого, что в середине XIX века всерьез обсуждался вопрос о возможности отдать в аренду весь район среднего и нижнего Поенисейя, как совершенно бесполезный и лишь обременяющий казну.

Таймырская земля восхищала Травина примерами доблести Челюскина и Прончищева, Лаптевых и Миддендорфа, она скорее манила, чем пугала…

Сентябрьский утренник наложил серебряную чеканку изморози на уходящее вдаль полотно тундры; на северо-востоке висели голубые снежники отрогов хребта Бырранга. Рядом звонко плескались о гальку волны Енисея, раскинувшегося в этих местах километров на шестьдесят. Все было залито лучами яркого солнца. Лишь иногда по земле пробегали длинные косые тени, отбрасываемые отлетавшими на юг табунами гусей, уток, куликов и других крылатых кочевников.

И вот удача: недалеко от места высадки, на крутом берегу, пара рубленых избушек – по-северному уже селение, станок.

Русские живут на Енисее по три-четыре семьи. Дома и хозяйственные постройки сложены из плавника: ниже Дудинки строевого леса уже нет. Из кривой, потрескавшейся от мороза лиственницы дом не построишь. Плавник – это, главным образом, бревна-кругляк. Где-то выше по реке разбило плот, а то и целую запань прорвало, и побежали бревна к студеному морю. Или Енисей в половодье подмыл берег – и кусок земли обвалился с целой рощей. И все это плывет вниз, частью оседает в протоках, на мелях, но основная масса выносится течением в океан. Деревья трутся друг о друга, теряют кору на камнях и в песке, костенеют от морской соли и штормами выбрасываются вновь на берег. Так появляется плавник в устьях тундровых рек, где вообще никакого леса не растет. Из такого вот плавника и была сложена избушка, к которой подошел Глеб. Возле нее запряженная оленья нарта.

Владельцем упряжки оказался председатель Карасинского самоедского Совета – старичок-нганасан, направившийся из своего стойбища, расположенного неподалеку от Дудинки, к месту летнего выпаса оленей: наступала пора перегонять животных к югу. На станок он заехал за новостями, дав крюку сотню-другую километров. По северным масштабам – это не расстояние…

Глеб познакомился и с хозяином избушки – кряжистым; промышленником: узкие острые глаза, полуприкрытые складками век, изучающе щупали путника и его машину.

"Возможно, потомок первых русских поселенцев, – подумал Глеб, – тех, кто еще в начале семнадцатого века двинулся из полулегендарного города Мангазеи на Оби за "мягкой рухлядью на незнамую реку".

Первая чукотская культбаза, 1931 г.

По просьбе велосипедиста, карасинский председатель поставил ему в паспорте печать и роспись – нечто напоминающее вилы. Знак, по-видимому, у неграмотного нганасана заменял русский крестик. |

После продолжительного чаепития было решено, что путешественнику лучше всего двигаться не на Дудинку, расположенную отсюда к югу в восьмистах километрах, а следовать вместе с председателем на восток до реки Пуры – правого притока Пясины, где сейчас пасутся олени, затем выйти на Авамскую тундру, а оттуда до Хатанги тропа.

– Только бежать придется, паря, – предупредил старик. – Снега нет, олешкам, однако, тяжело.

Ехали по местам, где почти не встречались топи. Через речки переправлялись на "ветке" – легком челноке, который везли с собой. В долинках собирали сухой тальник, разводили костер и чаевали. Чаевка в тундре – это этап пути, по количеству чаевок можно без верст сказать, сколько ехал.

Через пять дней, преодолев около трехсот километров, спутники подъезжали к Пуре. Отсюда их дороги расходились. Председатель сворачивал на север, к стадам, а Глеб – на юго-восток, в Авамскую тундру.

Нганасан внимательно следил за движением ножек циркуля – Глеб прокладывал на карте полуострова предполагаемый маршрут в тундре.

– Тут гора со скалой, похожей на гусиный нос… тут озеро, круглое, как птичий глаз. Через две чаевки юрта. Долган Никита охотится…

Все эти приметы Глеб помечал значками.

– У нас в Дудинке жил Никифор Бегичев, он тоже с картой ездил. И в Аваме бывал, и на Хатанге… Смелый человек и добрый, его вся тундра знала.

– А где же он теперь? – поинтересовался Глеб.

– Умер. Два года назад. Зацинговал зимой в низовьях Пясины. Там и могила. – Старик задумался. – Только мы не больно этому верим. Ушел Никифор, видно, на свой Сиз-остров, а может, и, дальше. Он смелый, удачливый…

Глеб слышал кое-что о полярном следопыте Никифоре Бегичеве. В двадцатых годах газеты были полны сообщений о русско-норвежской экспедиции по розыску спутников Амундсена – Кнудсена и Тессема, которую фактически возглавлял Бегичев.

Известный полярный исследователь Амундсен предполагал на судне "Мод", по примеру знаменитого дрейфа нансеновского "Фрама", пройти через полярный бассейн. Судно вышло в 1918 году из Норвегии, но уже в начале плавания вынуждено было дважды зимовать – у мыса Челюскина и острова Айон. Во время зимовки у Челюскина Амундсен решил отправить отчеты о плавании на родину, в Норвегию. Матросы Тессем и Кнудсен взялись доставить почту до Диксона, где перекрещивались пути – морской через Карское море и материковый – через Енисей. Направились они берегом Таймырского полуострова на запад и исчезли. По поручению Советского правительства, поисками норвежцев занялся Бегичев. И он нашел останки обоих матросов. Труп Тессема был обнаружен на берегу бухты Омулевой, в четырех километрах от острова Диксона. Там и сейчас, среди камней, окруженный желтыми и голубыми северными цветами, возвышается изъеденный ветрами деревянный крест с надписью на норвежском языке.

Погибнуть у самой цели?!. По окончании розысков правительство Норвегии наградило Н. Бегичева именными золотыми часами. И вот теперь Глеб случайно узнает, что отважного спасателя постигла судьба тех двух норвежцев.

***

Переправившись через Пуру, спортсмен собирался следовать вдоль ее берега на юг, а затем, как станут реки, по притокам Пясины на Авам. Поправку в план внесла погода. К вечеру следующего дня пошел мокрый снег, сменившийся проливным дождем. Тундра разбухла, раскисла, растеклась. Речки поднялись.

Глеб, меся сапогами бескрайнее болото, мокрый до нитки, мечтал о морозе, как о лучшем друге. Сбоку, по-собачьи верно, катился велосипед. С кочки на кочку с ним не попрыгаешь, надо тянуть напрямую. И ругнет его Глеб, и погладит холодный металл – ведь столько вместе пройдено…

А тучи слились с туманом, навалились сырой липкой ватой. Бесцветный тяжелый воздух просто физически хотелось раздвинуть руками, вылезти из-под него на свежий ветер, на простор. Идти трудно, но и остановиться – отдыха не жди, сразу начинают донимать "союзники" – сырость с холодом. Глеб уже не стремится к точной ориентировке, главное – не кружить, держать на юго-восток. Реки, озера при такой обстановке уже не приметы, их стало бесчисленное множество, все соединены протоками. И ждать – не переждешь: затопит или с голоду помрешь – все живое исчезло из тундры… Может быть, за этой рекой становище долгана Никиты, а может быть, просто бугор, на котором можно установить палатку…

Глеб, опершись на велосипед, внимательно вглядывался в противоположный берег. Туман скрадывал расстояние. Будь плавник, сделал бы плот, но нигде ни палки, единственный "валежник" – это сброшенные оленьи рога. Попробовать переплыть? Это не страшно, но есть ли смысл? Возможно, лучше двигаться вдоль речки на юг…

– Слишком много рассуждений,-тряхнул головой Глеб, – это, пожалуй, признак усталости. А глубина, наверное, порядочная. Любопытно, что это за черные точки на воде? Уж не утки ли?.. – Глеб замер, присев на сырой мох… Постой, да ведь это олени, множество оленей. Он уже ясно различает ветвистые рога над водой. Основная масса плывет в стороне, а с десяток животных – прямо на него. Что делать? Можно, конечно, распаковать ружье, но малейший звук вспугнет оленей да и убьешь в воде, все равно без толку – унесет или утонет.

А животные почти рядом, пахни ветерок – они учуют человека. Один четвероногий пловец уже выскочил на берег и стал отряхиваться в каких-то трех метрах от Глеба, под ним. Помотав головой, олень оглянулся на реку, и в эту минуту человек, с непостижимой для самого себя быстротой, словно пружина, метнулся вниз.

Животное взвилось. Глеб, слетев с него, увидал над собой вытянутую морду с огромными ветвистыми рогами и машинально ухватился за них. Надо сказать, что дикий олень, о котором много написано, как об очень робком и миролюбивом животном, когда надо – умеет защищаться и даже нападать. И не только рога в таких случаях служат ему оружием, но и острые, очень крепкие копыта передних ног. Ведь этими копытами олень разбивает зимой твердый, как лед, наст, добывая питание. И все же подбросить вверх человека, весящего почти центнер, олень оказался не в состоянии. Он волочил охотника по земле, по воде, пытался проткнуть его рогами, но Глеб каждый раз изворачивался так, что наиболее опасные, центральные, отростки проходили мимо тела…

Постепенно человек набирался уверенности в своих силах, а олень слабел. Он хрипел, широко раскрывал рот, глаза у него наливались кровью. И думал он, видно, уже не о нападении, а о том, как бы самому унести ноги. У Глеба теперь задача – добраться до ножа. Только как высвободить руку? Резко повернувшись, он всей тяжестью налег на рога, стремясь завалить животного. Олень сделал попытку вырваться но, увы, человек оказался более ловким. Глеб еще и еще прижимал к земле голову зверя. Новое усилие – и тот упал. Понадобилась доля минуты, чтобы нож довершил дело.

А стадо, напутанное шумом борьбы, форсировало уже новую протоку.

Теперь у Травина есть пища. Пожалуй, можно и палатку поставить, переждать непогоду. Но за ночь похолодало, пошел снег, ударил мороз, запуржило – так за один сентябрьский день на Таймыр пришла зима.

Миновал Глеб и скалу Гусиный нос, и круглое озерцо Птичий глаз, и еще одно очень длинное и узкое озеро, добрался до становища долгана Никиты. Хозяин был в отъезде. Встретила спортсмена жена. Травин с любопытством оглядывал жилище, такого он еще не видал. Дом сооружен на санях: два полоза, а на них каркас из прутьев тальника. Сверху он покрыт нюком – своеобразным чехлом, сшитым из оленьих шкур шерстью наружу. Внутри – ситцевый полог, наподобие обоев, в углу – небольшая железная печь.

Женщина по облику и по бойкости походила на якутку, а возможно и была ею. Говорила по-русски. Глеб узнал, что они тоже скоро откочуют на Авам. Хозяйка предлагала подождать мужа и далее ехать вместе. Но Глеб не стал задерживаться.

В конце октября он подошел к Пясине. Это самая большая река полуострова, на север от нее высится хребет Бырранга и полярные пустыни – голые тундровые пространства. На зиму даже дикие олени, а за ними и волки покидают тундру, расположенную за этой рекой. "Пясина самой природой огорожена от посягательств человека", – писал один исследователь в 20-х годах.

Но в 1936 году в Пясину с океана войдет караван речных судов с… паровозами и вагонами для строителей Норильска. Поведет его прославленный енисейский капитан Мецайк. Следует добавить, что это тот самый Мецайк, который привез в 1915 году из Красноярска на Диксон первую в этом краю радиостанцию.

Значит, Пясина. На блестящем, чуть запорошенном снегом льду играли алые блики полуденной зари. Велосипедист осторожно опустился на лед, потоптался на нем – даже не хрустит. Сел на велосипед и нажал на педали. Вот уже позади середина. Выходить надо левее, где берег пологий. Он круто повернул руль и… грохнулся на затрещавший лед. Подвели поношенные шины, велосипед поскользнулся. Но выяснять причину падения, барахтаясь в проруби, пробитой тяжестью собственного тела, – занятие, конечно, несвоевременное….

Вцепившись пальцами и подбородком в острую кромку, бешено работая в воде ногами, Травин стремился выбраться на лед, Тянула вниз одежда, отяжелевшие торбаза…

Нельзя позволить себе ни минуты на раздумье. Одно неловкое движение – и конец. Как можно шире разведя руки, Глеб грудью оперся о кромку и вытолкнул вперед плечо. Еще один толчок – еще десяток сантиметров. В воде остались только ноги…

Распластавшись на льду, перебрасывая тело с боку на бок, путешественник по-пластунски продолжал путь, волоча за собой велосипед. Подняться рискнул лишь у самого берега. И только теперь почувствовал усталость, холод, сырость, страх. Как огнем жгло израненные в кровь лицо и дрожащие от напряжения руки.

Скинул обувь и вылил воду. Пока выжимает чижи, меховые чулки, босой танцует на снегу. Танец неописуем, главное в нем – максимум движений. Наконец, все выжато и мокрым снова надето. После этой операции – кросс…

Таймыр, словно испытав мужество спортсмена, решил вознаградить его. Мчась от реки с велосипедом, Глеб наткнулся на какие-то полузанесенные снегом кочки. При ближайшем рассмотрении "кочки" оказались тушами оленей, воткнутыми в снег. Тут же горой лежали шкуры. Это было заготовленное ненцами, жившими в этом районе, про запас мясо диких оленей. Почему на берегу? Осенью олени начинают переход на юг, ближе к лесам, где теплее и легче кормиться. При этом они форсируют многие реки. Охотники хорошо изучили маршруты кочевок и поджидают животных в местах широких переправ, бьют их в воде с лодки.

Травин прежде всего залез в шкуры и отогрелся. Потом досыта наелся мороженого мяса и уснул.

Новый день путешественник встретил бодро, будто не было ни купания, ни кросса в мокрой обледенелой одежде, которую он сумел выморозить почти досуха.

25 октября посчастливилось встретить людей. В дорожном паспорте появилась печать – "Авамский родовой самоедский Совет". А накануне 13-й годовщины Октябрьской революции Травин по оленьему тракту достиг реки Хатанги. Таймырский полуостров, переход через который занял в общей сложности два месяца, остался позади.

ГЛАВА 4 . БЕРЕГ ЛЕЙТЕНАНТОВ

В СТА ПЯТИДЕСЯТИ километрах от выхода реки Хатанги в море Лаптевых, на ее правом берегу, расположилось село Хатанга.

Заместитель председателя райисполкома Федот Васильевич Необутов очень обрадовался приезду путешественника, Собственно то, что Травин – путешественник, для него было неважно, он сам всю жизнь путешествовал по побережью: пас оленей, ловил песцов. Правда, транспорт иной, и это уже дело хозяина – бежать ли ему за нартой или ехать на ней. С большим уважением Федот Васильевич отнесся к военным документам Травина, к тому, что он командир Красной Армии.

– Помоги, друг, организовать торжественное собрание. Есть у нас учитель, но больно молодой, – говорил зампред, путая русские слова с эвенскими. – Председатель уехал в Якутск за культбазой. Госторг мы уже открыли. Всяких скупщиков как пургой смело, куда только попрятались…

Пока шел разговор, помещение райисполкома, разместившегося в небольшом срубе, оказалось забитым народом.

– Познакомимся, я местный учитель, – тряс Глебу руку совсем юный паренек, – Выступите, в самом деле, вы же столько повидали.

Глеба и не требовалось уговаривать. Оратор, правда, он неважный, но готов сколько угодно рассказывать о том, как поднимается страна, что купцам и другим мошенникам поставлена точка, что культбаза – это форпост борьбы с невежеством, с болезнями. Что сейчас всюду организуются колхозы, артели. Что советская власть все делает для того, чтобы простой оленевод, рабочий, крестьянин, все трудовые люди жили хорошо.

«Держи на память», – протянул Глебу фотографию зампред РИК'а Необутов

В заключение он поведал о своем путешествии, о виденном на пути, о приключениях, в частности, о купании в Пясине. Среди собравшихся звучали то возгласы сочувствия, то такой громкий смех, что подпрыгивало пламя свечей. А молодой учитель, узнав, что часы спортсмена после пясинской "купели" стали барахлить, предложил свои.

– Вам точность нужна, а эти я с первой оказией в Якутск направлю, там починят.

Глеб тут услыхал интересную историю. Оказывается, в 1921 году из бухты Кожевникова – это в Хатангском заливе, один промысловик выехал на собаках в Москву и таким же способом вернулся обратно. Он был на приеме у товарища Ленина, которому сообщил о всех бедах жителей Севера. Глебу не удалось установить его фамилию, но сам случай послужил хорошим поводом для разговора о Владимире Ильиче, о том, какие вопросы мог обсуждать вождь мирового пролетариата с посланцем Крайнего Севера…

Северяне не знакомы с традиционным обычаем "посидеть" перед отъездом. И когда назавтра спортсмен, наладив свой велосипед, повернул трепещущий красный флажок на Север, вся Хатанга была на ногах. Каждому хотелось пожать руку человеку с "железным оленем".

Предстоял большой путь на Лену. Местные жители, как правило, ездили через тундру, раскинувшуюся вперемежку с горными кряжами между реками Анабаром и Оленеком. Но в такую погоду пускаться без проводника полярной ночью опасно. Надежнее двигаться берегом, по испытанной морской карте.

– Держи на память, – протянул Глебу фотографию зампред РИК-а Необутов. Правда, у него получилось "на вамят", но дружественный жест и фотография, на которой была изображена вся семья – сам, жена и двое ребят – уточняли не совсем правильный выговор оленевода.

Поднявшись по льду Хатангской губы к морю Лаптевых, Глеб направился на восток, почти копируя береговую линию.

Последний раз, в виде сплющенного кровавого диска, показалось солнце. До обеда еще светло, а потом смеркается и наступает ночь,

В один из таких полудней Глеб, пересекая бухту Нордвик, увидел севернее какой-то массив. Он не знал, что это и есть Сиз-остров, открытый Бегичевым еще в 1908 году, тот остров, который на сегодняшних картах именуется "Большой Бегичев".

Перейдя по льду через залив, Глеб вышел к высокому далеко вдающемуся в море узкому полуострову. Чтобы обойти его, надо сделать по меньшой мере двести километров. Если же пересечь напрямую, то сразу попадешь в устье Анабара. И еще удача – твердый наст.

Вторая половина ноября – начало полярной ночи. Впрочем, по-северному ночь вовсе не означает темень, о которой говорят "хоть глаз выколи". Солнце до какой-то степени заменяет луна, удивительно яркая в чистой атмосфере Арктики.

Велосипед легко катится по сверкающему полотну тундры. Над необозримыми пространствами из конца в конец небесного купола перекинулся бело-голубой шарф Млечного пути. Мир в зимней тундре, когда нет северного сияния, отчетлив и изображен в двух цветах – черном и белом. Тишина…

И вдруг с Травиным произошло непонятное. Все началось с того, что у него замерзла нога. Глеб сошел с велосипеда и начал прыгать на твердом снегу. Чтобы усилить циркуляцию крови в ступнях, он энергично пошаркал ногами. Ремешок, стягивавший волосы, сдвинулся, и длинная прядь упала на глаза. Глеб поднял руку к голове и почувствовал, что волосы у него поднимаются торчком вслед за ладонью. Снова поднял руку, и опять то же самое. "Что за чертовщина! – ругнулся спортсмен и, энергично отбросив прядь, наклонился к велосипеду. Но едва его пальцы приблизились к рулю, как он получил чувствительный электрический разряд, сопровождавшийся синеватой искрой…

Вскоре лица коснулось легкое дыхание ветра. Щеки ощутили уколы сухих снежинок. Пространство начало быстро меркнуть, порывы ветра следовали один за другим – надвигалась пурга. Глеб уже не раз встречался с ней, укрываясь обычно в снежной пещере, соорудить которую в сугробе очень просто. Но где искать убежища на обледенелой возвышенности?… Надо во что бы то ни стало успеть до непогоды пересечь мыс и укрыться под берегом. Подбадривая себя, он изо всех сил жал на педали, стремясь противостоять натиску ветра. Но тщетно. Быстро нарастающий разгул бури вынудил слезть с машины.

Наклонив голову, вцепившись обеими руками в руль, Глеб шагал на северо-восток, в лоб ветру. Порывы слились в сплошной бушующий шквал. С каждой минутой становилось понятнее, что до моря не дойти. Снег, жесткий, как песок, хлестал лицо, слепил глаза, захватывал дыхание. Его бесконечная лавина с бешеной скоростью скользила под ногами. Она толкала, рвала из рук велосипед, пронизывала одежду. Мечта – врыться в снег. Но под ногами ледяная корка.

Очередной свистящий удар пурги – словно подножка. Велосипедист упал как подкошенный. Ветер подхватил его и поволок вместе с машиной.

Напрягая мускулы, Травин стремился удержаться, но разве уцепишься за лед?.. Нет, только бы не потерять самообладания, должен же попасться хоть бугорок на этом проклятом мысу. "А что если…" – в голове молнией пронеслась мысль. Выхватив из-за пояса нож, он с размаху всадил его в наст. Широкий и длинный клинок пробил гололед и застрял в нем. Скольжение прекратилось.

Травин готов закричать ура и, возможно, закричал бы, позволь пурга открыть хоть на секунду рот: он зацепился, опора есть! Прочный наст из врага стал союзником.

Держась за нож и не выпуская из другой руки велосипед, Глеб затаскивает машину перед собой, укрыв голову за багажными сумками. Только бы не вырвался нож, только бы хоть несколько минут удержаться…

Снежные вихри бурлили в колесах машины, струями текли вдоль тела. Но напор заметно слабел. Глеб чуть приподнял голову – перед велосипедом образовался небольшой холмик. Снег мчался поверх него, нужда в опоре миновала. Высвободив нож, он вырубил несколько пластин слежавшегося тяжелого снега, нарастил спасательный барьер и прижался к нему спиной. Ветер в какие-то минуты снова замел его. Приподнял машину – сумки снова оказались на поверхности снежного бугра. Потом еще раз… Вскоре он уже смог сесть за этим терпеливо возводимым укрытием.

Постепенно над путешественником вырос сугроб с пещерой, каркасом которой, столь необычайным образом, оказались рама и колеса велосипеда.

Расширив и уплотнив телом берлогу, он, наконец, почувствовал себя в безопасности. Теперь можно поразмышлять. Сопоставив "электрические эффекты" с тем, что за ними последовало, Травин пришел к выводу, что все объясняется концентрацией электричества в атмосфере в результате трения больших масс быстро летящего сухого снега.

Наверху неистовствовала буря, тут же было тихо и сравнительно тепло. Закусив куском захваченного из Хатанги мяса, Глеб поплотнее завернулся в малицу и уснул. Смекалка, мужество человека и на этот раз оказались сильнее стихии.

***

21 ноября Травин отмечался в Хатанго-Анабарском районном наслеге. Дальше рейс на реку Оленек. На тот самый Оленек, куда был в 1667 году отправлен нести службу атаман Семен Дежнев после свершения исторического плавания вокруг Чукотского полуострова и походов по Анадырскому краю. Травин не раз встречал в селениях на северных реках потомков русских казаков-землепроходцев, которые по образу жизни мало чем отличались от оседлых якутов. Прапрадедовское наследство у них заключалось в старинных оборотах речи и кремневых ружьях…

Переход с Анабара на Оленек занял лишь неделю.

Выбор дороги у нашего спортсмена прежний – по мысам, где твердый наст, либо через бухты и заливы. Впрочем, ледовые нагромождения столь велики, что их легко принять за возвышенный берег. Но все же лучше обходить препятствия по твердому припаю, чем "плыть" по рыхлым сугробам. Места пошли сравнительно обжитые – Якутия. "Обжитые ли?! – средняя плотность населения Якутской АССР в то время – десять человек на каждые сто квадратных километров, а в бассейне Оленека – 0,5 человека. Обжитые места!

На берегу попадаются "пасти" – ловушки из бревен для промысла песцов. Стоят они через каждые двести-триста метров точно батареи, нацеленные на океан, фронт их прерывается только скалами. В устьях рек – охотничьи землянки, срубы или чумы, обложенные дерном. Где речушка – ищи такое жилье. В нем найдется небольшой запас дров и продуктов.

Опять случилась неудача – треснул руль. Ни о какой сварке в этих местах не приходилось, конечно, и мечтать. Выручили мастера из Оленека, куда Глеб прибыл в конце ноября. Смекалке северян можно только удивляться. Самый бросовый кусок металла в искусных руках превращается в очень нужную в быту вещь. Увидит ненец или эвен на берегу ржавый барочный гвоздь – обязательно поднимет его. Очистит, расклепает в пластинку, потом свернет желобком, вчеканит сверху медь и серебро от монет, вырежет из корневища плавника мундштук. Соберет все – и готова красивая трубка.