Текст книги "Человек с железным оленем"

Автор книги: Александр Харитановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

ГЛАВА 6 . ОБГОНЯТЬ ГОЛОД ИЛИ ЖДАТЬ У МОРЯ ПОГОДЫ…

ЭТОТ участок пути остался в памяти спортсмена как «голодный». Тюлени, которых он подкарауливал возле лунок-отдушин, исчезли, скверно ловилась рыба. А для того, чтобы прокормить пятерых собак, требовалось ежедневно пять-шесть килограммов рыбы, или мяса. На льду не подстрелишь оленя, не найдешь ни песца, ни куропатки. Попадались следы медведей, но идти за ними – дело почти безнадежное. Порции тюленины сокращались и сокращались. Отощавшая свора едва тянула нарты, на которых лежали велосипед, завернутая в нартовый чум одежда, боеприпасы и остатки продуктов.

Началась весенняя карусель. Вчера оттепель, сегодня проснулся – метель и на термометре минус двадцать. Это называется май. На следующий день снова тепло, над головой пронеслась на север стая уток. Куда? На землю Санникова?.. Собакам из-за сырости негде прилечь, лед, как каша, а к вечеру мороз – режут лапы о рашпиль ощетинившегося иглами снега.

Мучила жажда. Снег сползал, солонел. Донимала снежная слепота. Наконец, догадался спустить на лоб часть своей гривы. Никаких остановок. Сколько бы ни прошел, но только вперед – требовалось обогнать голод…

Нигде ни трещины, ни полыньи – сплошная, изрытая многолетними ледяными нагромождениями равнина. Это так называемый Айонский ледяной массив. От него в значительной степени зависит погода в Восточном секторе Арктики. В наши дни за состоянием льдов следят расставленные там автоматические радиометеорологические станции. Они работают по заранее заданной программе, регулярно передают сигналы о силе и направлении ветра, температуре воздуха и воды. А в 1931 году, в начале мая, на Айонском массиве вся механика, тонкая и грубая, была представлена в виде… велосипеда, а метеослужба – обыкновенным термометром, который Травин вез вокруг СССР от самого Петропавловска…

Берег открылся, когда человек уже отчаялся его увидеть. Глеб решил, что дрейфует со льдами к северу. И вдруг сильный порыв норд-оста сорвал белесую вуаль тумана – и перед взором открылся мыс, похожий на каравай. По самому его краю идет песец. Картина столь неожиданная, что Травин заподозрил мираж. Но четвероногие, по-видимому, обладают меньшей долей скептицизма: громыхнула нарта – и упряжка помчалась к земле.

Берег оказался самым настоящим, песец же – хозяином льдов, белым медведем. Зверь стоял на одной из скалистых террас и равнодушно взирал с высоты на беснующихся под берегом собак. Тут его и настигла пуля.

Глеб опустил винчестер, подождал. Выстрел удачный, второго не понадобилось. Впрочем, у него на счету вообще мало вторых выстрелов. Медведь – матерый самец: шкура от задних ног до морды вытянулась на шесть шагов.

Накормлены досыта и отдохнули собаки, запас свежего мяса погружен на нарту.

– Как думаешь, Бурый, двинемся? – мягко спросил Травин, поглаживая рукой лобастую голову вожака упряжки.

Пес неторопливо встал, потянулся и, твердо ставя на снег мускулистые, покрытые старыми шрамами лапы, направился к нарте.

…За время пути от Русского устья человек хорошо изучил характер этого мрачноватого индигирского зверя. Бурый уже в летах. Не одну тысячу километров отмахал он по льдам и тундрам. И не первый год ходит в вожаках. Ему, наверное, немало пришлось испытать на собственной шкуре. Потому он так мрачен и недоверчив, потому так решительно расправляется с каждым своим сородичем, если заметит, что тот финтит и ленится в упряжке. С коротким хриплым рыком бросается он на провинившегося, сшибает его грудью и треплет, выбирая самые чувствительные места собачьего тела. Вместе с вожаком за лентяя берутся все остальные, да так, что только шерсть летит по ветру.

И пусть не вздумает каюр разнимать дерущихся. Травин уже испытал на себе, к чему это приводит. Больше недели не могла зарубцеваться его правая ладонь, прокушенная острыми клыками. Сейчас, если Бурый начинает расправу с нарушителем даже во время движения нарты, Глеб ждет, стараясь не обращать внимания на перепутавшуюся упряжь. Через несколько минут, когда вожак сочтет урок достаточным, он сам поможет человеку расставить упряжку по местам…

Что ни пес, то свой нрав. Особенно коварна белая Веста – так и норовит украсть пищу у зазевавшегося растяпы. Но вожак всегда настороже. Он и спит вполглаза. При нем не забалуешь.

Сколько раз в трудную минуту, когда приходилось десятки километров пробираться по мокрому снегу или всторошенному льду, когда, кроме неприкосновенного запаса шоколада, в багажнике не оставалось никакой пищи, у Глеба появлялось желание обрубить потяги и распрощаться с упряжкой. Но нет, не мог он этого сделать. Он чувствовал, что все эти животные – их осталось пять – стали его верными друзьями. А друзей в беде не бросают. "Потерплю еще", – говорил Глеб себе и двигался дальше, подталкивая по существу ненужную нарту. И терпение его вознаграждалось: кончался торосистый участок, мороз стягивал снег прочной коркой. А вскоре путешественник находил и пищу…

Бодро бежит упряжка рядом с велосипедом. Ярко светит весеннее солнце. Сверкает снег. И наш путник думает о тех, кто ждет его на Камчатке, теперь уж не такой далекой.

***

Обойдя остров Айон, запирающий с севера Чаунскую губу, Травин вышел к двугорбому Шелагскому мысу – границе Чукотки, входившей тогда в Камчатскую область. У этого, круто спускающегося в море мыса Глеб увидел несколько приземистых жилищ, покрытых шкурами. Навстречу ему вышли люди, одетые почти как ненцы: расшитые торбаза, штаны из молодой оленьей кожи, сверху кухлянка – своеобразного покроя свободная меховая куртка. На поясе амулеты, волосы заплетены в косы. Среди них и русский.

– Травин, Глеб Травин, путешественник на велосипеде? – раздумчиво протянул русский. – Извините, не слыхал. Давайте знакомиться. Я – учитель.

Молодые люди крепко пожали друг другу руки.

– Что ж, пойдемте в ярангу к моим хозяевам. Прошу, – учитель откинул меховую полость, заменявшую дверь.

Глеб огляделся. Жилище – шатер из моржовых шкур, натянутых на деревянный каркас. Над горящим костром висел чайник. Довольно темно, дымно и прохладно. Но учитель провел его в глубь шатра, где виднелась еще одна меховая дверь. Она вела в небольшое помещение, со всех сторон закрытое чистыми оленьими шкурами. Лоснящаяся моржовая кожа, наподобие линолеума, заменяла пол. По углам горели жирники. Тепло, чисто и светло.

– Это, так сказать, гостиная и одновременно спальня,– пояснил учитель. – Если учесть конструкцию яранги и материалы, довольно скудно отпущенные северной природой, то надо признать, что это весьма практичное жилище.

Занавеска то и дело отбрасывалась, пропуская внутрь чукчей, жителей стойбища. Когда в полог уже нельзя было протиснуться, наиболее предприимчивые гости, оставаясь снаружи, в холодной части яранги, просовывали под меховую "стену" только головы, стремясь не пропустить рассказ необычайного гостя.

Беседа затянулась надолго. Хозяин уже несколько раз костяными щипчиками подправлял скрученные из моха фитили жирников, а гости все не расходились…

– Спать тут по пословице: в тесноте, да не в обиде, – сказал учитель. – В этой комнате я и ребят учу. Обещают в нынешнюю навигацию привезти сруб для школы.

– Не беспокойтесь, я лягу в холодной яранге, не замерзну, – отговаривался Глеб.

– Смотрите как удобнее. – Могу предложить меховой спальный мешок… Вы не очень устали, товарищ Травин?

Глеб устал. Глаза слипались, но в голосе чернявого сов сем юного педагога было что-то такое, что не позволило ответить утвердительно.

– Не очень…

– Правда? Видите ли, мне хочется у вас спросить.. Только не удивляйтесь… Как вы думаете, я привыкну к Северу?

– ?..

– Но поймите: я здесь почти год. Зимовал… и все время мне кажется, что это сон. Вот сейчас проснусь – и нет до воя ветра, ни льдов, ни этого запаха рыбьего жира…

– И снова вы в родном Ленинграде. И мама над вами склонилась…

– Смейтесь, я не обижусь. Только помогите понять, как же так получается? Я комсомолец. Мечтал забраться куда-нибудь в Арктику, приносить пользу. Добивался, чтобы послали. Вот чукотский язык выучил… А сейчас… не могу. Тоскливо как-то.

– Слушайте, друг мой, – сказал Травин, чувствуя жалость к этому растерявшемуся парню. – Вы же не один. Вокруг вас – люди. И какие люди! Честные, правдивые, благожелательные. Они же последним готовы делиться. И взамен ждут только ваших знаний.

– Все понимаю. Но тоска, одиночество….

– Да ты что, парень? – вдруг озлился Глеб. – Одиночество, говоришь? А как же сам я?.. – Он осекся, подумав: «Хвастаться начинаешь, товарищ Травин».

– Вот, вот, поэтому я и спросил, – подхватил юноша. – Вы в моих глазах герой. Научите…

И столько было искренности в этой просьбе, что Глебу стало совестно за свою вспышку. Вспомнилось, как бережно наставлял его самого на путь истинный Яков Никандрович. Вспомнилось, сколько мучительных раздумий, неуверенности в своих силах испытал за долгие месяцы похода. И ведь, действительно, он далеко не сразу привык к Северу. Что же помогло?

– Научить я вас не берусь, – сказал Глеб, словно продолжая свои мысли вслух. – Но главным мне кажется: ясное понимание цели и упорный труд. Остальное придет само собой…

В стойбище подтвердили сообщение встреченного Травиным охотника о фактории на Певеке. Назавтра Глеб двинулся туда по берегу Чаунской губы.

…Фактория – одинокий дом, построенный у подножья горы, оказалась заметенной до крыши. К дощатой двери проложена в сугробе траншея.

– Есть живые?

– Есть, есть!

Открывается дверь и появляется знакомая круглая фигура петропавловского культработника, скрипача Семенова. Воистину, гора с горой…

После приветствий, обеда, разговоров об общих знакомых заведующий факторией вспомнил, наконец, о служебных обязанностях.

– Послушай, сдай-ка мне медвежью шкуру, – говорил он, вороша чудесную белую шерсть с перламутровым блеском. – За нее экипируешься самому себе на зависть. А то одет ты, прямо скажу, неважно. – Заведующий критически посмотрел на травинские трусы из оленьей замши и выглядывавшее из-под них толстое шерстяное трико.

Велосипедист, нервы которого закалили не только ежедневные обтирания снегом, но и подобные скептические взгляды, отказался от костюма. Внимательно оглядев полки, где лежали "штуки" мануфактуры, сахар, чай, кули с мукой, табак, оружие, боеприпасы и многие другие товары, он попросил тысячу патронов к винчестеру и допотопную подзорную трубу – по всей видимости, копию той, которой владел известный Паганель. Колена ее выдвигались в общей сложности более чем на метр, диаметр объектива составлял три дюйма. Как она попала в факторию, заведующий не знал. Скорее всего принесли чукчи. По-видимому, это была находка, возможно, даже след какой-нибудь полярной трагедии.

Уже перед самым уходом Глеб задал Семенову вопрос:

– Как там Вера Шантина, не уехала?

– Нет, в Петропавловске. А сам Шантин Иван Иванович что придумал? Вышел на пенсию и вдруг предлагает: пошлите меня, говорит, фельдшером в колонию прокаженных. Знаешь, на той стороне бухты. И пошел работать. Отчаянный старик!.. Вера в нарсуде работает. – Все это Семенов выпалил одним духом, помогая Глебу укладывать нарту. – А что тебя так интересует Вера?.. – Но взглянув на Глеба внимательнее, счел не лишним добавить: – Замуж еще не выходила.

Из Певека Травин направился к мысу Биллингса. Он по-прежнему намеревался попасть на остров Врангеля: от Биллингса до острова через пролив Лонга самый короткий путь, всего лишь полтораста километров.

Недалеко от мыса спортсмен обнаружил под берегом нагромождение каких-то предметов и, спустившись, раскопал целый склад. Вперемежку с камнями, льдинами валялись обледенелые бочки с бензином, тюки сукна, вязаное белье, табак в свинцовой упаковке, сгущенное молоко в узких банках, масло… Позже Глеб узнал, что наткнулся на остатки раздавленной во льдах американской шхуны. Команда судна спаслась, а груз море время от времени выбрасывало на берег.

***

Что ж, пора направляться к острову. Но прежде необходимо найти проход среди многолетних прибрежных торосов. Уложив велосипед на нарту – ехать по крутым застругам тяжело – Глеб бежал рядом с упряжкой, останавливаясь лишь затем, чтобы глянуть в подзорную трубу. В одну из таких "оптических разведок" спортсмен обнаружил движущуюся по тундре упряжку. Вскоре можно было различить и пассажиров.

От Быкова до Камчатки…

– Каменев из Лаврентия, – представился высокий сухощавый мужчина. – Моя жена, – показал он на закутанную в меха женщину, – Евдокия Арефьевна.

Представился и Травин.

– Давайте чаевать, товарищи мужчины, – предложила Евдокия Арефьевна. Откинув капюшон, она спрыгнула с нарты и принялась развязывать баул. – Набери снега, – сунула мужу чайник. – Мы на Чукотке с прошлого года, в культбазе. Иван Семенович заведует факторией, а я в столовой, – продолжала она, разжигая примус. – А вы издалека?

– Судя по собакам, да, – ответил за велосипедиста Каменев. – Это ведь не чукотские, а индигирские псы? – спросил он довольно хмуро.

– Вы не верите, что я в самом деле спортсмен?' – в упор спросил Глеб и вынул из-за пазухи привязанный на кожаном ремешке паспорт-регистратор. – Смотрите.

– Другое дело, – потеплел Каменев. – Сами понимаете, граница.

– Да уж, шевелюра и сложение у вас, надо сказать, разбойничьи, – рассмеялась Каменева, глядя на почерневшее от загара, обветренное лицо Травина. – Пожалуйте к столу. – И она гостеприимным жестом указала на кружки с дымящимся чаем и хлеб с сахаром.

Глеб раскрыл банку со сгущенным молоком и вынул масло.

– Одеты вы слишком легко. Как можно без головного убора?

– А как ненцы да и чукчи без шапок зимой ездят?.. Вы куда сейчас направляетесь? – спросил Глеб у Каменева.

– В Певек. К Семенову. Фактория у нас сгорела. Едем взаймы просить. Нельзя оставлять людей на весну безо всего. Отчего загорелась фактория? Вот что непонятно. Неосторожность сторожа или хуже…

– Слушайте-ка. Зачем так далеко тащиться? Я укажу более близкий адрес, – спохватился Травин и рассказал о «кладе», обнаруженном им вблизи мыса Биллингса.

Попрощались и направились каждый в свою сторону.

Удобного прохода через стамухи Травин так и не нашел. Но решение идти на остров Врангеля – не изменилось.

Пролив Лонга, отделяющий остров Врангеля от материка, по многочисленным свидетельствам полярных мореплавателей, одно из самых трудных мест Ледовитого океана. Здесь капризнейший ледовый режим и чуть ли не самые высокие торосы. Но оставшиеся позади десятки тысяч километров, преодоленные препятствия давали основание для оптимизма. Наконец, попытка не пытка, хотя, по правде говоря, попытки у Глеба не раз походили именно на пытки…

Видимости никакой, туманы сменяются снегопадами, а хаос мелких торосов – ледяными хребтами. Обходить их не всегда удается, тогда приходится прибегать к альпинизму. Велосипед из средства передвижения снова превращается в тяжелый груз: пять пудов переправлять через остряки, в придачу еще груженую нарту…

Но где же Врангель? Прошла целая неделя, а острова не видать. Запасы тают. На десятый день показалась полоса воды. Травин направился вдоль ледяной кромки. Странное дело, он стремится на север, получается же, что с каждым километром спускается к югу. Загадка разрешилась через сутки, когда кромка повернулась еще и на запад: он попал на гигантскую льдину, даже на архипелаг смерзшихся льдин, – и кружит. Вскоре это подтвердили его же старые следы: кольцо сомкнулось. Оставалось ждать, куда ветер прибьет льдину.

Ждать, когда в лицо хлещет ледяная крупа с дождем, неумолчно звучит в ушах отдаленный гул торошения, когда над головой, что над головой, – над душой, вместо солнечного неба, нависла какая-то тяжелая сырая муть…

Ждать, когда может разразиться бешеный шторм, расколоться подтаявшая льдина, и унесет тебя черт знает куда, будешь болтаться поплавком посреди моря… – Сколько этих "против" при одном "за", да и то собственном.

К ночи Глеб снова вышел к южной кромке. Ветер усилился. На этот раз – норд-ост. Можно надеяться, что льдина переместится ближе к берегу. Кругом скрипело, трещало. Тяжелый лед гнулся, как стекло, лопаясь, становился дыбом, куски его вылетали вместе с фонтанами воды.

Собачий холод с промозглой сыростью. На лице нарастает ледяная корка. Брови покрылись сырыми снежно-ледяными валиками.

Выпить бы горячей воды. Но на чем ее согреть? Чукчи, те умеют разжигать костер из чего угодно, даже из костей… Может быть, пожертвовать сливочным, маслом? Он достал из нартового чума ленту сухой парусины, которую хранил в качестве бинта, завернул в нее кусок масла и поджег. Факел крошечный, можно накрыть ладонью, но его огонек веселит душу и достаточен, чтобы согреть немного воды. Зажав кружку в кулаке, Глеб бережными глотками выпил горячую воду. Он даже замурлыкал свое: "Вперед, восковцы, вперед!" – верный признак хорошего настроения. Собаки, тонко улавливавшие настроение хозяина, завиляли хвостами. А море гудело. Ветер и снег казались нескончаемыми…

И все же оно проглянуло. Да здравствует солнце! Опять заискрились, заиграли радугами ледяные пики, зажурчали весенние ручьи, образуя там и сям озерки. И, наконец, самое важное – восточная часть льдины уперлась в выступающий высокий берег.

Через несколько часов спортсмен стоял уже перед сушей. Нет, это не мыс Блоссом – южная оконечность Врангеля, это материк. Но теперь уже все равно – лишь бы земля. И надо же случиться такому: между льдиной и береговым припаем – разводье. Ширина его не более десяти метров, однако этих метров вполне достаточно, чтобы пойти ко дну. Так что же, сдаться перед стихией?.. Травин решительно стал раздеваться. Укрепил на голове паспорт-регистратор. Велосипед и одежду, плотно завернутую в нартовый чум, привязал к нарте.

Собаки тревожно скулили, глядя на непонятные манипуляции хозяина, а когда он начал их по одной сталкивать в воду, подняли дикий визг… Вот и сам нырнул.

Свора, замолчав, буксируя нарту, поплыла за человеком. Один взмах, другой, третий… Рука коснулась кромки берегового припая. Лед толстый, до верхнего обреза еще дотянешься, но как зацепиться? Вода, кажется, леденит сердце… Надо не только выбраться, но и вытащить нарту. Нарту?.. А что если превратить ее в опору? Расчет на то, что пока нарта будет погружаться, он успеет выскочить на лед. Упершись в полоз ногой, Травин резко подбросил тело и упал грудью на кромку.

Кажется, ушибся, но разглядывать некогда, надо выручать полузатонувших собак, имущество…

ГЛАВА 7 . НЕ УЗНАЕТЕ? ГЛЕБ ТРАВИН – ГОЭЛРОВЕЦ

ПРОЩАЛЬНЫЙ взгляд на север, где остался остров Врангеля. И снова на восток! На велосипеде ли, бегом ли за нартой – на восток! Берег – хаос скал и льда. Все чаще встречаются люди – береговые чукчи.

– Раа пынг'ль!? – Что нового?! – их первая фраза и одновременно гостеприимное приглашение в ярангу, отдохнуть.

Но однажды Глеб увидел европейца, одетого в кожаную куртку. Бросилось в глаза, что у него нет кистей обеих рук. Человек был явно озадачен приездом велосипедиста, тот же с удивлением смотрел на его култышки: как жить на Севере такому?..

Безрукий на ломаном русском языке предложил путнику зайти в юрту. Это уже не чукотская яранга без окон, с дырой вместо дымохода, шкурой взамен двери. Тут имелась дверь и железная печка и даже дощатая перегородка, делившая помещение на две небольшие комнаты.

– Моя фамилия Воль, – сказал хозяин. – Я здесь живу с дочерью Рултыной.

Действительно, из-за перегородки вышла черноволосая девушка, одетая в цветной сарафан.

Хозяин был сдержан и насторожен. На вопросы отвечал не очень охотно, отрывисто.

– Да, да, я иностранец, норвежец. Американский норвежец. Давно ли здесь? Давно, с 1906 года. Слышали о таком Северо-Восточном обществе? Вот оно и направило сорок проспекторов-золотоискателей с Юкона на Чукотку для разведки золота. Нашли, правда, только серебро и графит. Кое-кто так и осел тут. Одни охотились, другие торговали. Я тоже остался, поселился у мыса Сердце-камень. Женился на чукчанке. А руки потерял на охоте… Как живем?.. Ничего живем. Хотите, граммофон заведу? Как его… Шаляпин.

От предложения послушать музыку Глеб отказался. Гостеприимство норвежца казалось наигранным. Немного отдохнув, спортсмен направился далее. Неподалеку от Сердца-камня его ожидала еще одна любопытная встреча. В свою паганелевскую трубу Глеб заметил в море шхуну. Среди сверкающих торосов виднелись одни мачты. Через час с небольшим он уже карабкался по обмерзшей палубе к люку.

В свою паганелевскую трубу Глеб заметил в море шхуну

Навстречу выскочил человек с намыленной бородой. В руках у него винчестер.

– Мы подумали, медведь. Заходите. Аристов, – протянул он руку. – Уполномоченный Камчатского окружкома. А вы?..

– Не узнаете? – усмехнулся велосипедист. – Глеб Травин…

– Надо же! Гоэлровец! – поразился Аристов. – Пойдемте вниз. Сейчас же все расскажите.

Травин старался придерживаться народной мудрости, гласящей "в многоглаголении несть истины" и был предельно краток. Но все же рассказ занял несколько часов.

– Слушайте, так это же рекорд. Мировой! – восторженно крикнул Аристов. – Знаете, когда "торбазное радио", как у нас в шутку называют слухи, донесло весть, что с запада едет человек с "железным оленем", мы серьезно встревожились. Что бы это могло означать? На Чукотке еще много "стружек", выражаясь нашим, камчатским языком. Вот, например, эту шхуну конфисковали у одного американского контрабандиста. Есть еще тут такой Воль. Тоже иностранец. Явно торгует, но ловок, не придерешься.

– Я у него два дня назад был, – обмолвился Глеб.

– Или Алитет. Это уже свой, коренной притеснитель. Маскируется. Ведь надо же додуматься – умер у него сын, так он на могиле крест поставил с надписью «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». И вашим, и нашим. А у самого в долговой кабале полберега ходит… В общем, мы как до своего, так и до пришлого кулачья доберемся. Сейчас организуем первую зверопромысловую базу в Пловере. Это будет вроде морской МТС. С ее помощью артели создадим. Культбазу в Лаврентии строим. Я решил несколько подзадержаться на Чукотке, – сверкая крупными белыми зубами, говорил Аристов.

Михаил Гаврилович Аристов действительно "подзадержался" на Чукотке. Организовав Пловерскую зверопромысловую станцию, он проработал там двенадцать лет, а на Камчатку вернулся только в 1950 году.

…Наступило северное лето. Короткое, прохладное, но все же лето. Зеленая трава, голубые незабудки на проталинах, и день, бесконечный полярный день – утренняя заря встречает вечернюю.

Слишком много воды. Ее шумные потоки разрубают снежные карнизы обрывистых утесов – кекуров, пробиваются под сугробами, образуя арки и мосты. Все развезло, ручьи превратились в речки, низины – в болота и озера. Дорогу приходится выбирать по косогорам или уходить на припай, хотя и он ненадежен – ожившее море отламывает и уносит целые поля.

Но теперь словно сам ветер помогал велосипедисту. Вот уже десятки километров отделяют его от крайней северо-восточной точки страны – мыса Дежнева.

Сначала засинели воды Берингова пролива, затем на косе показалась россыпь домиков и яранг – Уэлен.

Все население вышло встречать путника с невиданной в те времена на Севере двухколесной машиной.

– Член общества «Динамо» Глеб Травин, с Камчатки, – коротко и официально представился Глеб первому председателю Северного туземного РИКа народов чукчей Камчатского округа Владимиру Подкорытову. Да, да! Тому самому Подкорытову, организатору комсомольской ячейки в Милькове, с которым спортсмен встречался во время поездки по Камчатке. Владимир закончил Владивостокскую совпартшколу и был направлен на Чукотку…

11 июля 1931 года "полярная одиссея" камчатского велосипедиста Травина закончилась. Оставалось ждать оказии в Петропавловск.

Уэлен тогда был районным центром. Здесь имелись школа, радиостанция, магазин. Русских в селении жило человек десять – молодых энтузиастов, отправившихся по зову партии на крайний Северо-Восток: председатель исполкома Володя Подкорытов, Михаил Аристов, кооператор Александр Тарасов, секретарь РИКа Владимир Баум, учитель из соседнего поселка Наукан Евгений Головин, комсомольский работник Сычев, уэленская учительница, выпускница Ленинградского педагогического института имени Герцена, Анастасия Семеновна Абрамова, она же секретарь местной партийной организации. Жили молодые коммуной, вносили деньги в "общий котел", делились чем могли и ничего не боялись, кроме цинги.

Приезд Травина пришелся очень кстати. Всех, конечно, заинтересовали его рассказы о путешествии вокруг СССР, в особенности полярный переход. Но, пожалуй, больше всего молодежь осталась благодарной Глебу за организацию в Уэлене спортивной работы, которая началась с массового пошива трусиков. Теперь каждый день, после подъема, коммуна занималась физзарядкой, бегом. Устраивались стрелковые соревнования. Лето хоть и нежаркое, но для спорта прохлада – не помеха. Постепенно к русским присоединились и молодые чукчи.

В один из дней вся уэленская молодежь направилась в эскимосское селение Наукан, расположенное на мысе Дежнева. Науканцы справляли "праздник кита". Отважные зверобои, они не только промышляли моржа и медведя, но даже китов. Животных перехватывали у мыса Дежнева, где проходит "морской тракт", по которому киты движутся из Чукотского моря в Берингово. Охотники гарпунили с байдарок, затем окружали и добивали. Чтобы раненый кит был приметнее, к гарпуну привязывались поплавки – надутые нерпичьи шкуры или моржовые желудки.

Когда уэленцы добрались до Наукана, то застали все его население – взрослых и детей, стариков и женщин на берегу. Ждали охотников.

Вот показалось с моря множество байдарок, буксировавших затравленного морского великана. На первой – лучший стрелок. На носу этой лодки, в качестве благодарственной дани морю, прикреплен кусок бледно-розового китового сала.

Берег встретил флотилию звоном бубнов, громкими песнями. Кита разделывали прямо в воде, затем начался пир. В воздухе реял аромат жареного и вареного. Кругом танцевали, пели, состязались в борьбе, беге, играли в кожаный мяч…

Какой живучестью, каким характером и умом надо было обладать народам, оказавшимся по разным причинам исторического, геологического и другого порядка на побережье Ледовитого океана, чтобы выжить и не только выжить, но и закалить здоровье, создать свою небольшую, но своеобразную культуру!?..

Вскоре после приезда в Уэлен Травин зашел на рацию и попросил передать радиограмму в Петропавловск. Начальник радиостанции вместо ответа показал на мачту. Там на клотике болтался обрывок антенны.

– Я немного понимаю в радиопроводке, – заметил клиент, оценивая взглядом высоту раскачивающейся на ветру обледенелой мачты. – Если не возражаете, попробую починить.

Согласие было охотно дано. Момент, когда Глеб достиг клотика, запечатлен фотолюбителем.

Момент, когда Глеб достиг клотика, запечатлен фотолюбителем

Повреждение устранено, в Петропавловск полетела депеша о том, что на мыс Дежнева прибыл камчатский велосипедист Глеб Травин, успешно завершивший велопробег вокруг границ СССР.

Наконец, в августе в бухту Провидения пришел китобойный пароход, который должен был следовать на Камчатку. Глеб начал спешно собираться.

Молодежь поселка решила в честь его похода установить памятный знак. Место выбрали на высоком берегу мыса Дежнева, вблизи Уэлена. Затащили туда чугунную станину, в которой закрепили снарядную гильзу с флагом из оцинкованного железа. На снаряде выбили зубилом надпись: "Турист-велосипедист Глеб Травин" и дату, а на флаге – "СССР". Внутрь замуровали записку с сообщением о пробеге Травина и поломанную велосипедную деталь.

Чукчи, замечательные художники, вырезали на память спортсмену пластинку из моржовой кости, о которой уже упоминалось в начале повести, и вышили бисером нарукавный знак. Глеб Леонтьевич бережет эти подарки до сегодняшнего дня.

…Сданы в райисполком собаки, оружие. Последнее прощание с товарищами, и снова в путь по побережью, но теперь на юг, к бухте Провидения. 30 сентября Травин отмечается в Чукотской культбазе Комитета Севера при ВЦИК – первой на Чукотке, а 3 октября – в Провидении. По льду добрался он до китобоя, стоявшего в бухте Эмма. Капитан подтвердил, что в ближайшие дни отправляется в Петропавловск-Камчатский.

24 октября 1931 года перед взором Травина снова открылись тихие воды Авачинской бухты в ожерелье оранжевых вулканов, покрытых папахами ледников. В этот же день спортсмен поставил в паспорте-регистраторе последнюю печать – копию первой – "Камчатский окружной исполнительный комитет". Но первую от последней отделяли три года!..

Утренняя физзарядка в Чукотском море

Путешествие на велосипеде вокруг Родины было завершено. Мужество, целеустремленность, железное здоровье, в сочетании с поразительной силой воли победили стихию.

Травин остался жить на Камчатке. "Турист-велосипедист", совершивший великий переход на велосипеде по северному краю, встал после полярного рейса в ряды ударников Камчатки", – сообщает нам Почетная грамота Осоавиахима, выданная ему в день XV годовщины Великого Октября. Местный областной совет физкультуры и спорта зарегистрировал протяженность маршрута – 85 тысяч километров и вручил спортсмену личный вымпел с надписью:

"Камчатский облсовет физкультуры активному ударнику физкультурного движения Камчатки". 7.10.1932.

Велосипедист Травин, первым на Камчатке, получил серебряный значок ГТО, значок, который в те годы носил на груди вместе с боевыми орденами Народный комиссар обороны СССР Климент Ефремович Ворошилов.

***

Весной 1934 года Петропавловск, первым в стране, принимал участников исторической эпопеи – коллектив "Челюскина" и героические экипажи летчиков Водопьянова, Доронина, Слепнева, Молокова, Бабушкина, Каманина, Леваневского, Ляпидевского, которые следовали на пароходах "Смоленск" и "Сталинград" во Владивосток.

После торжественной встречи в каюту ответственного работника Совморпути Н. И. Евгенова вошел стройный, подтянутый человек в осоавиахимовской форме. Он протянул Евгенову телеграмму. В ней содержалось распоряжение оставить для аэрофлота Камчатки самолет.

– По этому вопросу следует обратиться к командиру звена Каманину. Простите, ваша фамилия, товарищ?..

– Травин.

– Да?! – вскинул очки Евгенов. – Так все-таки прошли!.. Чем же сейчас занимаетесь?

– Опять спортом, только с иным уклоном. Заместитель председателя областного комитета Осоавиахима.

– Очень рад за вас. А в отношении самолета – к Каманину.

– Выгрузите для камчатского Осоавиахима один «У-2» и один «Р-5», – приказал Каманин, ознакомившись с телеграммой.

Эти два самолета, оставленные звеном Героя Советского Союза Каманина, положили начало созданию на Камчатке гражданского аэрофлота.