Текст книги "Распутин. Выстрелы из прошлого"

Автор книги: Александр Бушков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Французы не отставали – они еще в начале XX века создали в Российской империи так называемый Французский институт, организацию, которая должна была способствовать развитию меж двумя державами «отношений научного и интеллектуального характера». По сути, это опять-таки было заведение, кроме агитации и пропаганды занимавшееся массовой фабрикацией агентов влияния из числа русских «либералов», «демократов», «интеллигентов» и прочих «прогрессивно мыслящих». Не зря российский Департамент полиции, располагавшей во Франции отличной агентурой, с самого начала выступал против открытия означенного института – но к мнению спецслужб не прислушались…

Английский вице-консул (и разведчик) Локкарт в своих мемуарах писал о бывшем московском городском голове и бывшем товарище (заместителе) председателя Государственной Думы Челнокове: «Хотя он и был на двадцать лет старше меня, мы стали с ним интимными друзьями. Через него я познакомился с вождями московского политического движения – князем Львовым, Маклаковым (чуть позже тесно завязанным с убийцами Распутина. – А. Б.), Мануиловым, Кокошкиным и многими другими. От него я получил копии секретных резолюций Московской городской думы, руководимого Львовым земского союза и союза городов, одним из руководителей коего он был. Случалось ему снабжать меня и копиями секретных постановлений кадетской партии или даже документами вроде писем Родзянки к председателю совета министров, каковые я первым сообщал посольству, – маленькие успехи, создававшие мне репутацию особенно искусной ищейки. Мои связи оказали мне возможность быть полезным даже военному министерству».

Комментарии не требуются. Вышеописанное, правда, относится к 1915 г. – но, во-первых, и тогда подобные отношения дурно пахли, а во-вторых, англичане еще до войны работали в том же направлении. Еще в 1912 г. они организовали визит в Англию членов Государственной Думы, из числа «передовых» и «прогрессивных» – и там наверняка поработали с ними на всю катушку. Можно быть уверенным, что никого не вербовали, не подсовывали «смертельных обязательств» и не совали вульгарно пачку денег. Просто-напросто, нет никаких сомнений, их умело и непринужденно обработали по полной. Как это можно проделать с чванливым российским «интеллектуалом», догадаться нетрудно: комплименты, похвала «прогрессивности» и «цивилизованности», умелые проповеди касаемо «братства цивилизованных народов» и «тевтонского коварства» – и готово дело. Придурок прямо-таки в оргазме заходится, слыша, как высоко ценят его «прогрессивность» и «интеллект» в «стране старейшей демократии». А потом секретные документы таскает доброму британскому дяде и снабжает информацией.

Кстати, организовывал эту поездку ученый Бернард Пэрс, который чуть позже, во время войны, моментально поступил на службу в военную контрразведку Его Величества. У англичан на сей счет наработаны неплохие традиции: масса ученых, писателей и прочих обаятельных интеллектуалов в штатском, никогда официально не состоя на службе в конторах, тем не менее исправно выполняла деликатные поручения…

К слову, помянутый Челноков после революции обосновался на Британских островах, и не только не бедствовал, но был даже награжден орденом Подвязки – а этакую регалию британцы не всякому благородному лорду давали…

Вот еще один – Петр Львович Барк, российский министр финансов во времена Первой мировой и далее, вплоть до мая семнадцатого. После прихода к власти большевиков эмигрировал опять-таки в Англию, где удостоен титула баронета. Интересно, за какие такие заслуги? Ведь не из чистой филантропии! Но детали окутаны тайной. Однако ж тенденция налицо: многие некогда высокопоставленные российские англолюбы после семнадцатого обосновались в Англии и отнюдь не бедствовали…

Как и во всех остальных странах, будущих активных участниках Первой мировой, в России к четырнадцатому году сложилась неслабая партия «ястребов», твердо нацелившихся воевать. О ее участниках в генеральских погонах мы поговорим позже, они будут один за другим появляться из тумана по ходу повествования. А пока что – о штатских. Проявлявших, впрочем, нешуточную воинственность, почище, чем иные генералы.

Главный из них наверняка – министр иностранных дел Сазонов с классической программой своих предшественников вроде Милютина, Обручева, Александра III: проливы – захватить, Константинополь – занять, злых тевтонов – разгромить. Я долго разглядывал его фотографии и пришел к выводу, что это, конечно же, не «тигр» вроде француза Клемансо, но вот лиса изрядная. Есть что-то невероятно лисье в хитрых глазах, в загадочной улыбочке…

Интересно, что русский военный министр Сухомлинов, хотя и был опять-таки сторонником войны до победного конца со злыми тевтонами, в «мозговой центр» все же не входил – для Сазонова он был недостаточно тонок. Сазонов знал иностранные языки, музицировал на каких-то там инструментах, одним словом, лепил интеллектуала…

Новоявленные союзники откровенно подзуживали. Военный министр британской империи лорд Китченер совершенно искренне, сдается мне, преувеличивал мощь России – а вот во французскую армию не верил совершенно и считал, что немцы в случае войны ее просто сметут (как, собственно, и произошло). Французский посол в России Морис Палеолог с исконно французским тупоумием, наоборот, верил и всем растолковывал, что после разгрома Германии в Европе как раз будут верховодить Россия и Франция.

Вся эта компания давным-давно составляла точные планы для «часа икс», делила шкуру неубитого медведя, произносила высокие словеса о защите цивилизации от тевтонского варварства, словом, заводила друг друга, как кучка малолетних хулиганов перед нападением на пьяного…

Война стучалась в дверь!

И только Петр Дурново в последние мирные месяцы предсказывал трагический финал: деморализованная армия, охваченная жаждой передела земли, не сможет «послужить оплотом законности и порядка». И предвидел будущие события с потрясающей точностью, от которой сегодня становится жутковато: «Законодательные учреждения и лишенные действительного авторитета в глазах народа оппозиционно-интеллигентные партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению».

Но никто к нему не прислушивался всерьез…

Война была уже на пороге!

Но сначала мы подробно рассмотрим несколько вроде бы совершенно не связанных между собой громких смертей, случившихся на протяжении четверти века перед Первой мировой. Три из них – несомненные убийства. Четвертая носит все внешние признаки самоубийства, однако…

Все четыре смерти объединяет одно: погибшие принадлежали к тем лагерям, что не имели ничего общего с «ястребами». Все четверо были категорически не согласны с идеей о большой войне в уже знакомом нам раскладе. Они либо были категорически против войны вообще, либо стремились к иному раскладу.

Все четверо были категорически неудобны для «ястребов» той или иной державы – и, как назло, обладали настолько серьезной властью либо занимали столь высокое положение, что обойти их не было никакой возможности.

И загремели выстрелы…

Глава шестая. Эти четверо

1. Майерлинг

Именно так назывался охотничий домик под Веной, где 30 января 1889 г. произошло…

Собственно говоря, мы до сегодняшнего дня не можем точно ответить, что же там произошло. И, кажется, никогда не узнаем. Это одна из тех исторических загадок, что никогда не будет разгадана до конца. Что не возбраняет строить гипотезы и выдвигать версии…

Утром этого дня в доме раздались выстрелы – и перепуганные слуги нашли в спальне два трупа: наследника австро-венгерского престола кронпринца Рудольфа (тридцать один год, единственный сын) и его любовницы, баронессы Марии Вечера (семнадцать лет, возможно беременна). Рудольф предсмертные письма оставил. Баронесса – вроде бы нет. Судя по обстоятельствам, наследник престола сначала застрелил девушку, потом застрелился сам…

Дело вроде бы выглядело ясным: молодой эрцгерцог был человеком нервным, впечатлительным, пьющим, с расстроенной психикой, пристрастием к морфию. Депрессия, сложные отношения с женой и любовницей – вот любовники и решили в стиле эпохи покончить с собой, поняв наконец, что супруга наследника не даст ему развода, и им никогда не быть вместе…

Это – то, что лежит на поверхности. Так сказать, вершина айсберга. Но под темной водой еще немало всякого…

Начнем с того, что Рудольф довольно долго поддерживал тесные отношения с австрийскими либералами – слишком долгие и тесные, чтобы это сошло за простое хобби скучающего принца. К славянам он никакой любви не питал – но еще больше не любил Германию. Форменным образом ненавидел. И был ярым противником наметившегося тесного союза двух монархий.

У него самого были какие-то другие планы. Какие именно, так и осталось неизвестным. Другие, и все тут. Совершенно не предусматривавшие дружбы с Германией в каком бы то ни было виде.

Зато известно, что, будучи с женой в Константинополе, он ей сказал загадочные слова: «Здесь будет наша империя». Примерно так. О чем шла речь, никто сегодня не в состоянии внятно объяснить.

Предсмертные письма изобилуют опять-таки предельно загадочными местами. Например, что только смерть может спасти «его доброе имя». Такое, согласитесь, пишут, когда человек кем-то или чем-то принужден шарахнуть себе в висок.

Другие строчки еще более загадочны: «Однажды, когда папа закроет глаза, в Австрии станет очень неуютно. Я слишком хорошо знаю, что произойдет, и советую вам после этого уехать».

И это еще цветочки…

Кайзер Вильгельм терпеть Рудольфа не мог – и за несколько месяцев до выстрелов в Майерлинге Рудольф, когда кайзер заехал к венценосному соседу поохотиться… подробно разрабатывает в одном из писем идею «элегантно обставленного несчастного случая на охоте». «Несчастный случай», как легко догадаться, должен приключиться с Вильгельмом. Чтобы европейская история, уже без Вильгельма, повернула ход в новом и более благоприятном направлении. По мнению современных исследователей, письмо написано достаточно серьезно, и как-то не напоминает шутку…

Интересные дела, не правда ли?

Особенно если учесть, что, по воспоминаниями современников, Рудольфа чертовски интересовали итоги выборов во Франции – где к власти мог прийти генерал Буланже, о котором только дебилы не знали, что он намерен устроить переворот, ввести нечто вроде личной диктатуры и немедленно начать войну с Германией.

Потом, после выстрелов в Майерлинге, будут даже втихомолку говорить о замышлявшемся наследником перевороте. Никаких точных доказательств нет, но слухи ходили упорные и долгие. Достоверно известно, по крайней мере, что Рудольф представлял отцу некие достаточно проработанные «проекты национальной обороны», опять-таки решительно расходившиеся с курсом на австро-германскую дружбу…

А главное, вокруг самого Майерлинга немало тайн. По округе опять-таки слишком долго и слишком упорно кружили слухи о загадочных незнакомцах, болтавшихся возле Майерлинга перед случившимся. Достоверных свидетельств того, что же все-таки в охотничьем домике происходило непосредственно перед трагедией, не существует. Камердинер наследника Лошек столько раз менял показания, что верить ему перестали уже тогда. Сначала он говорил, что не слышал выстрелов вообще. Потом стал уверять, будто все же слышал – два подряд. Бросился в дом, но, увидев, что дверь спальни заперта, еще час ничего не предпринимал. Вообще-то это уже само по себе странно – но главное, врачи установили, что юная баронесса умерла несколькими часами позже Рудольфа, а выстрелов сделано всего два, так что «подряд» прозвучать они никак не могли…

Мрак совершеннейший! Револьвер загадочным образом исчез вскоре после событий в недрах «соответствующих органов» – а заодно в книге рецептов придворной аптеки кто-то (кто-то из своих, имеющих доступ!) вырвал все страницы, касающиеся Рудольфа – и вклеил на их место другие, несомненно содержащие список лекарств, полученных наследником, не имеющий ничего общего с реальностью.

Но самое интересное начинается гораздо позже. Тогда, в 1889-м, историю постарались замять быстро и решительно: о баронессе не упоминали вообще, будто ее и не бывало, смерть наследника сначала официально объясняют сердечным приступом, но уже через сутки объявляют все же о самоубийстве, совершенным «под влиянием минутного умопомрачения». И делают всё, чтобы все, абсолютно все забыли не только об этой истории, но и о самом Рудольфе – будто и не жил…

Проходят годы, десятилетия. Давным-давно не существует и Австро-Венгерской империи, и охотничьего домика Майерлинг, сразу же после трагедии перестроенного и отданного под женский монастырь…

1938 год. Гитлеровские войска входят в Австрию, присоединяя ее к рейху. И в институте патологии при венском Университете объявляется эсесовец Иозеф Фитцхум, штандартенфюрер из Главного управления СД, только что назначенный заместителем начальника полиции Вены. И требует немедленно отыскать для него протокол вскрытия Рудольфа. Сотрудники института в совершеннейшей растерянности – они про эти бумаги уже и забыли, в жизни в руках не держали, даже не знают, где они могут валяться…

Штандартенфюрер настаивает. После долгих поисков документы все же находят где-то в дальних уголках подвала, где они валяются под толстенным слоем пыли чуть ли не пятьдесят лет. И немец их увозит в Берлин.

В 1941 г. в Аугсбурге в богадельне умирает нищая старушка, когда-то в другой жизни, блиставшая при венском дворе. Это – графиня Лариш-Валлерзее, личность в свое время известная – одна из тех пронырливых кумушек, что обычно посвящены во все мыслимые секреты, между прочим, родственница Рудольфа. В свое время, вскоре после его смерти, графиня выпустила обширные мемуары, больше похожие на дешевый авантюрный роман. Решительно все тогда же признали их неприкрытой туфтой. Но десятилетия спустя, незадолго до смерти, графиня решила написать другие мемуары, уже настоящие. Как оно все было на самом деле, и что она об этом знает – а знала она, все историки сходятся, ох как немало…

Старушка успела поставить последнюю точку – и завещала рукопись одному из служителей богадельни, который к ней относился особенно заботливо: мол, озолотишься, сынок, если грамотно продашь издателям…

Так вот, едва старушка умерла, а наследник не успел еще полистать мемуары, в богадельне объявился эсесовский чин по фамилии Фитцхум. Никаких совпадений, это тот же самый. И отбирает рукопись у растерянного санитара…

Знаете, что самое интересное? Я проверил по справочникам: в то время Иозеф Фитцхум уже не имел никакого отношения ни к полиции, ни к главному управлению СД. Занимал чисто строевую должность командира батальона одного из полков войск СС. И тем не менее именно он выполняет несвойственные простому комбату функции. Полное впечатление, что, несмотря на все перемещения по службе, он продолжал курировать именно это дело…

Но главное – а что за дело, собственно? Почему руководство СД (ведь не по собственной же инициативе Фитцхум собирал относящиеся к смерти Рудольфа документы?!) даже сорок девять лет спустя охотилось за бумагами, имевшими прямое отношение к смерти эрцгерцога? О котором никто уже, собственно, и не помнил? Что в них было такого интересного… или опасного для Германии даже по прошествии полусотни лет?

Увы, не похоже, что мы когда-нибудь найдем ответ и на эти вопросы. И протокол вскрытия, и мемуары графини, попав в Берлин, исчезли бесследно и до сего времени никогда не всплыли. Быть может, погибли при бомбежках Берлина – а то и лежат до сих пор среди загадочного содержимого загадочных «кладов нацистов» – которые не все еще разысканы…

Но что же там все-таки было, в этих бумагах, заставлявшее нервничать чинов СД и через полсотни лет – хотя они, собственно, не имели к трагедии в Майерлинге никакого отношения, как и весь Третий рейх?

В чистое любопытство я нисколечко не верю, я не романтик…

Тогда?

Быть может, все-таки некие недвусмысленные доказательства того, что это все же было убийство? Или, по крайней мере, принуждение к самоубийству? Провернутое как раз германскими тайными агентами, поскольку замыслы и планы Рудольфа решительным образом противоречили замыслам и планам германских «ястребов»?

Я не знаю. И никто не знает. Но история крайне темная. И есть все же некоторые основания думать, что впервые появился след, отпечаток когтистой лапы «ястреба».

А вот вторично – теперь я в этом совершенно уверен – другие «ястребы», из другой стаи отметились в древнем городе Киеве, двадцать два года спустя после смерти незадачливого эрцгерцога Рудольфа. Когда вместе с императором туда прибыл премьер-министр Столыпин…

2. Молодой человек во фраке

Там, в Киеве, Столыпин и был убит 1 сентября 1911 г. – в городском театре, на глазах многочисленной публики и самого императора. Давали спектакль «Сказка о царе Салтане». Началось второе действие. О том, что произошло потом, остались подробные воспоминания тогдашнего киевского губернатора А. Ф. Гирса: «Простившись с министром, я медленно пошел по левому проходу к своему креслу, смотря на стоявшую передо мной фигуру П. А. Столыпина. Я был на линии 6-го или 7-го ряда, когда меня опередил высокий человек в штатском фраке. На линии второго ряда он внезапно остановился. В то же время в его протянутой руке блеснул револьвер, и я услышал два коротких сухих выстрела… В театре громко говорили, и выстрелы слыхали немногие, но когда в зале раздались крики, все взоры устремились на П. А. Столыпина и на несколько секунд все замолкло. П. А. как будто не сразу понял, что случилось. Он наклонил голову и посмотрел на свой белый сюртук, который с правой стороны, под грудной клеткой, уже заливался кровью…»

Дальнейшее нет смысла описывать детально. Слишком много написано о личности убийцы, поэтому можно вкратце: стрелявший – Дмитрий Григорьевич Богров, сын киевского адвоката не из самых бедных (один его киевский дом стоит 400 000 рублей). Богрова иные исследователи упорно именуют «Мордка» или «Мордехай», что с истиной несколько не согласуется: поскольку он был хотя и евреем, но крещеным, с момента приобщения к христианству никаким таким Мордехаем уже не был.

Зато был давним сотрудником Киевского охранного отделения. Освещал анархистов-коммунистов (была такая разновидность революционной фауны), народу за решетку упрятал немало и безусловно был среди «источников» фигурой немаловажной: получал в месяц от ста до ста пятидесяти рублей, да вдобавок «премиальные» – рублей тридцать – сорок. По тем временам – очень приличный заработок, превышавший ежемесячное жалованье пехотного капитана.

С какого перепугу агенту охранного понадобилось стрелять в премьера, как он вообще попал в строжайше охраняемый театр, и кто его туда пустил? История интереснейшая – и до сих пор таящая немало загадок и темных мест…

Общее руководство охраной высокопоставленных гостей, царя и Столыпина, осуществлял товарищ министра внутренних дел, начальник Департамента полиции и командир отдельного корпуса жандармов генерал Курлов. Деталями ведали его подчиненные: заведующий Киевским охранным отделением подполковник Кулябко и его шурин, начальник дворцовой охраны полковник Спиридович.

Согласно последующим объяснениям двух нижестоящих, Кулябко и Спиридовича, история выглядела так. К Кулябко явился взволнованный Богров и сообщил, что в Киев нагрянула группа опасных и злобных террористов, намеренных покуситься на Столыпина и министра просвещения Кассо. Естественно, спецслужбы взвились. Поскольку единственным, кто знал об их перемещениях, оказался Богров (к которому бомбисты, не подозревая о его службе в охранном, запросто приходили на квартиру), Богрову быстренько выдали один из предназначенных для тайных билет в театр. Дальше начинается откровенная путаница. По одной версии, Богров должен был опознать заявившихся в театр террористов. По второй – оперативно доносить Кулябко об их перемещениях и планах. Кстати, самому Столыпину моментально донесли о прибывших по его душу злодеях, и он был в курсе…

Таким вот образом Богров и оказался в театре – с помощью сказочки о террористах. И выстрелил в Столыпина – хоть в этом факте сомнений нет.

А вот что касается многого другого – сомнений, подозрений и версий возникает множество.

Первый вопрос: с какого, собственно, перепугу вполне благополучный молодой человек, никоим образом не упертый революционер, вдруг взял да и шарахнул в премьера?

Сначала на допросах Богров заявил, что совершил теракт исключительно «по идейным соображениям». На правду это нисколечко не похоже: прежде всего оттого, что Богров на «идейного» не тянул. В меру циничен, в меру корыстолюбив – в агенты завербовался исключительно ради денег на красивую жизнь. Ни капли в нем не было от жертвенности…

Должно быть, то же самое пришло в голову следователям, уже достаточно осведомленным об этой персоне. И Богров резко изменил показания: теперь он не ради идеи пошел на такое – его, изволите ли видеть, вынудили. 16 августа к нему на квартиру неожиданно явился некто по кличке «Степа», из тех самых анархистов-коммунистов, и…

«“Степа” заявил мне, что моя провокация безусловно и окончательно установлена… мне в ближайшем будущем угрожает смерть, реабилитировать себя я могу одним способом, а именно – путем совершения какого-либо террористического акта, причем намекал мне, что наиболее желательным актом является убийство начальника охранного отделения Н. Н. Кулябко, но что во время торжеств в августе я имею богатый выбор… Буду ли я стрелять в Столыпина или в кого-либо другого, я не знал, но окончательно остановился на Столыпине уже в театре, ибо, с одной стороны, он был одним из немногих лиц, которых я раньше знал, отчасти же потому, что на нем было сосредоточено общее внимание публики».

Вообще-то подобные случаи известны – когда разоблаченного агента заставляли «во искупление» убить какого-нибудь жандармского чина. Однако тут далеко не все просто…

Начнем с того, что существование грозного «Степы», собственно говоря, ничем не подтверждено, о нем знали исключительно со слов Богрова. Да и выглядит «Степа» как-то придурковато: зная, что в Киев прибыли великолепные мишени вроде царя и премьера, он почему-то сосредоточивается на ничтожной по сравнению с ними фигуре подполковника Кулябко.

Кстати, шлепнуть Кулябко Богрову было проще простого, не устраивая спектакль в театре – как-никак до приезда высоких гостей (о котором уже 16-го должен был прекрасно знать «Степа»), сто раз можно было встретиться с Кулябко где-нибудь на явочной квартире и пристрелить его там, не подвергаясь ни малейшему риску. Анархисты довольны, Богров прощен…

Кстати, почему Богров просто-напросто не ударился в бега? Подобно попавшему в подобную ситуацию, разоблаченному Азефу? Денег у него было достаточно, да вдобавок можно было нацелить кураторов из охранного на означенного «Степу»…

Одним словом, есть огромные сомнения в реальном существовании «Степы», так никогда впоследствии и не всплывшего в полицейских документах.

И есть повсеместная уверенность, высказывавшаяся практически открытым текстом в высшем обществе, а заодно и с трибуны Государственной Думы: смерть Столыпина – результат заговора спецслужб… В этом мало кто тогда сомневался. Об этом говорили даже не понижая голоса… И обвиняли в первую очередь генерала Курлова. На него «переводили стрелки» так беззастенчиво, открыто, не утруждаясь соблюдать видимость законности, что это опять-таки вызывает сильнейшее недоверие.

Начнем с того, что никакие террористы, будь они символом пронырливости и коварства, не могли бы попасть в театр. Тот же губернатор Гирс подробно повествует о принятых мерах безопасности: «В зале, блиставшем огнями и роскошно убранном, собралось избранное общество. Я ЛИЧНО РУКОВОДИЛ РАССЫЛКОИ приглашений и распределением мест в театре. Фамилии всех сидевших в театре мне были лично известны, и только 36 мест партера, начиная с 12 ряда, были отправлены в распоряжение заведовавшего охраной генерала Курлова, для чинов охраны, по его письменному требованию».

И один из этих билетов взял Кулябко для Богрова…

Вход в театр контролировался плотно. Билеты проверяли со всем тщанием – а также, никаких сомнений, следили, соответствует ли личность обладателя билета фамилии в списке Гирса. В таких условиях никакой террорист со стороны попасть в театр ни за что не мог.

Тогда?

Против Курлова выдвинули два взаимоисключающих обвинения (не следствие, а позднейшие исследователи). Согласно первому, он (и Спиридович с Кулябко) хотел инсценировать покушение на царя прямо в театре, чтобы потом эффективно его предотвратить в самый последний миг, сцапать виновника, получить награды, ордена и прочие блага…

А Богров, стало быть, вышел из отведенной ему роли…

Плохо верится в этакий авантюрный роман. Точнее, не верится вообще. Курлов за время службы – в армии, в прокуратуре, в губернаторах – не замечен ни в чем предосудительном, ни в каких таких провокациях, инсценировках. Так что не будем забывать о презумпции невиновности. И потом, авторы такой инсценировки безусловно должны были отдавать себе отчет в том, что риск громаден – и «террорист» может взбрыкнуть, и кто-нибудь из замешанных в инсценировке может потом проболтаться, а то и умышленно заложить остальных, после чего им придется несладко…

А потому родилась вторая версия, не менее авантюрная. Курлов устроил убийство Столыпина по насущнейшим шкурным мотивам – он якобы прикарманил немалые деньги из секретных фондов департамента полиции, а Столыпин об этом узнал, решил провести расследование, вот Курлов, спасаясь, и организовал убийство…

Эта версия кружила сразу после убийства. Однако в нее тоже плохо верится, не верится вообще…

Прежде всего оттого, что подробности прессовки Курлова, начатой после смерти Столыпина, слишком хорошо известны.

Дело против него возбудили с откровенным нарушением закона. Согласно тогдашним порядкам, для сенаторского расследования (а именно эту процедуру против Курлова инициировали) требовалось личное разрешение министра внутренних дел, т. е. Столыпина. А поскольку Столыпин находился на больничной койке, распоряжение должен был дать «временно управляющий министерством» С. Е. Крыжановский. Но его никто не спрашивал. Расследование начали по устному указанию новоявленного премьера Коковцова – и поручили не кому иному, как ярому врагу Курлова сенатору Трусевичу (в свое время тоже служившему по департаменту полиции, где они из-за чего-то и стали врагами).

Естественно, Трусевич из кожи вон лез, чтобы закопать старого неприятеля. Трудился полгода, набивая пухлые тома совершеннейшей чепухой. Например, всерьез заносил в протоколы такие животрепещущие вопросы: ел ли Курлов в Киеве икру и пил ли шампанское? А также, неведомо с какого перепугу, ставил Курлову в вину… незнание того факта, что кухарка Богрова находилась в амурных отношениях с одним из филеров Киевского охранного отделения (вот уж ценнейшая информация, которую глава полиции и жандармерии империи непременно обязан знать!).

Так вот, что характерно: ненавистник Курлова Трусевич ничегошеньки не накопал о финансовых злоупотреблениях генерала! Ни единой казенной копеечки Курлов не присваивал! Так что «мотив» на глазах превращается в чушь собачью…

И тем не менее! С чьей-то подачи эта история уже после тщательнейшей ревизии, доказавшей честность Курлова, перекочевала в Государственную Думу. Профессор Милюков (очередной «прогрессивно настроенный либерал») чуть ли не в истерике бьется, вопя с трибуны, что генерал Курлов, мот и транжира, истратил на чрезвычайные меры охраны в Киеве девятьсот тысяч рублей – а премьера, мол, все равно убили…

Тут же, в зале, присутствует Коковцов, не только премьер, но и министр финансов. Который уже прекрасно знает, что на указанные цели Курлов потратил втрое меньше, триста тысяч, и давно отчитался в них до копеечки, представив ворох документов.

Но Коковцов промолчал, и эта цифра – девятьсот тысяч, подхваченная прессой, начинает странствовать по страницам газет…

Трусевич не унимается – он предъявляет Курлову престранное обвинение: «превышение власти, а также бездействие власти». Именно так: превышение, а равно бездействие. Курлов задает участвующему в «расследовании» сенатору Шульгину резонный вопрос: милостивый государь, объясните, собственно, в чем пределы моей власти? Поскольку для решения вопроса это необходимо, объясните мне, дураку, за какие пределы я вышел? И в каких пределах бездействовал?

Сенатор молчит и сидит с таким лицом, словно мысленно чешет в затылке. Подключается еще один «спец», обер-прокурор Кемпе, авторитетно заявивший: пределы власти вашей, господин Курлов, указаны в инструкции заведующему полицией, так что не стройте тут из себя дурачка…

Курлов не моргнув глазом отвечает: так ведь эта инструкция государем императором шесть лет как отменена!

Обер-прокурор, ничего не ответив, уходит и более в допросах не участвует…

Профессионалы, блин! Следствие ведут знатоки…

Короче говоря, ничегошеньки Курлову пришить так и не смогли – и доверительно посоветовали самому подать в отставку. Он и подал…

А между прочим, поведение Курлова во всей этой истории выдает не заговорщика, а как раз озабоченного недочетами профессионала. Именно он настойчиво требует, чтобы к Столыпину приставили в качестве персонального телохранителя жандармского ротмистра Дексбаха, знающего в этом ремесле толк. Но от этого отказывается сам Столыпин, считающий меры предосторожности «чрезмерными». И при нем остается один-единственный офицер, обыкновенный армейский капитан есаулов. Который в момент покушения вообще ушел от подопечного и болтался где-то в фойе…

Есть много лестных отзывов о Курлове, но приведу только один. «Ни малейшего намека на правильность такого обвинения (в организации убийства Столыпина. – А. Б.) никогда найдено не было». Это свидетельство тем более ценно, что оно принадлежит бывшему начальнику Петербургского охранного отделения генералу Герасимову, который к друзьям Курлова не принадлежал. Наоборот, отношения у них были настолько своеобразные, что Курлов ранее всерьез обвинил Герасимова в подготовке покушения на него, Курлова.

Герасимов, правда, пишет о «дилетантизме» трех главных фигур – то бишь Курлова, Спиридовича и Кулябко. Ничего они, мол, не задумывали коварного, но все же были дилетантами, вот и проморгали.

Крутит что-то умнейший и хитрейший генерал Герасимов… Уж ему-то, старому волку политической полиции (в жандармах с 1889 г.), прекрасно должно быть известно, что дилетант в этой троице один-единственный – как раз Курлов, до 1909 г. трудившийся то прокурором, то губернатором.