Текст книги "Повелитель Ижоры"

Автор книги: Александр Егоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Ник помотал головой, не соглашаясь. А я мягко ухватил его за воротник – скорее, чтобы не упасть, – но он испугался и даже попятился.

– Так вот: никуда я не поеду, – объявил я. – Здесь мне нравится. И если вы не со мной, идите в ж…пу… Это там вы были богатые, а я на вас работал. А здесь я… здесь я сам хозяин. И могу иметь что хочу.

Ник чуть не плакал. И я отпустил его.

– Я думал, ты не такой, – кое-как пробормотал Ник. Язык его не слушался. Видно, этот парень тоже ухитрился напиться, и это с полутора кружек!

– Это какой я? Ну-ка, давай, говори.

– Я думал, ты мой друг.

Да, он и правда глотал слезы. Ему было всего пятнадцать. Интересно, как он рассчитывал всерьез стать моим другом?

– Это все слова, – сказал я. – Реальность, она другая. Мне нравится эта. А вы можете идти куда хотите.

– Это не слова, Фил. Были не слова. Мы с Ленкой… мы говорили про тебя ночью. Я даже хотел позвать тебя, вышел во двор… Но у тебя было открыто окно, и все было слышно…

«Что-о? – подумал я. – О чем это он?»

– Это никого не касается, – я злобно нахмурил брови, хотя внутри меня все оборвалось. – Это мои дела.

Я знал, что краснею, как свекла, и ненавидел себя за это.

– Извини, – сказал он.

Еле держась на ногах, я смотрел ему в глаза, и в моей голове все мешалось. Вот, значит, почему Ленка на меня не смотрит. Ничего нельзя сделать безнаказанно. Но сейчас мне было на это наплевать. И даже слишком напле…

Я перегнулся через резные перила крыльца, и меня стошнило снова.

Дорога до поселка не запомнилась. Там мы разошлись по своим комнатам – каждый со своими мыслями. Ленка заперлась изнутри на ключ.

Повалившись на кровать, я отрубился и проспал до самого утра. Мне снились какие-то тяжелые сны, ни одного из которых я не запомнил. Проснувшись, я понял, что голова болит слишком сильно, чтобы о чем-то вспоминать. Сейчас бы в горячий душ, подумал я. Но в шведском бараке был только умывальник.

Я даже не был удивлен, увидев под окном «лендровер» с водителем. Его послал отец специально для меня. «Сауна, только для молодого ярла», – пояснил водитель, глуповато улыбаясь.

– Вот это вовремя, – пробормотал я.

Дома такие штуки были мне не по карману. Вот только почему он зовет меня одного? – подумал я. Но думал об этом недолго.

Устало развалившись в джипе, я примечал все: и затаившуюся на дереве белку, и какую-то лесную дрянь – скелет крота или ежа, расклеванный воронами, и вырезанного из дерева божка, установленного на обочине вместо километрового знака.

По этой дороге, потерявшейся в лесу, кто-то да и проезжал временами. По обочинам не валялось мусора и пустых бутылок, как было бы у нас, но следы человеческого присутствия все же встречались. Вот на обломанном сосновом суку кто-то привязал тряпочку (она уже выцвела от времени). Вот кто-то неизвестно зачем воткнул палку в муравейник.

По этой дороге мы впервые пришли в Извару. Правда, Янис со своей болтовней не давал как следует оглядеться. И глупый Торик пыхтел над ухом.

«Тогда я был другим, – подумал я. – Всего-то… вчера».

Эта мысль оказалась неожиданно болезненной. А тут еще и джип свернул с дороги, и я едва не врезался башкой в пролетавшее мимо дерево (водитель в ужасе оглянулся, залопотал что-то по-своему).

«Лендровер» прогрохотал по сосновым корням и нашел колею. Потом проехал еще метров сто – и вдруг остановился перед высоким деревянным забором, каких много и в нашем времени, где-нибудь в пригороде, где эти заборы возникают нежданно среди соснового леса, а на них прикреплены видеокамеры, и ты ждешь, что вот-вот в тебя начнут стрелять. Я заставил себя успокоиться. Ведь здесь нас ждали. Ворота распахнулись, и дружинник приветствовал меня уже знакомым жестом.

Мы проехали внутрь. Сосны продолжали шуметь и за оградой: усадьба оказалась просторной. Земля-то здесь ничего не стоит, подумал я. Вдали виднелся бревенчатый дом под красной черепичной крышей, невысокий, но внушительный. Были и еще постройки неизвестного назначения, навес для автомобилей и даже бассейн с подогревом: над ним строители воздвигли стеклянный навес, больше похожий на парник.

Все-таки великий конунг Ингрии не смог отказать себе в удовольствиях двадцать первого века.

Отец встретил меня по-домашнему: в спортивном костюме, теннисных тапочках и (я удивился) с бутылкой французского коньяка в руке.

– Глотни чуть-чуть, – разрешил он. – Что-то ты с утра усталый.

– Пиво было кислое.

Он захохотал. На него-то пиво не подействовало.

В сауне уже было натоплено, пахло дымом и душистыми травами. Под потолком светилась обыкновенная лампочка в абажуре из толстого стекла. В полутьме мы разделись и уселись на дощатую лавку. Ковшик тоже был деревянным, похожим на бочонок с длинной ручкой; из этого ковшика отец плеснул водой на каменку, та зашипела, и в парной мгновенно стало жарко.

Я в первый раз увидел его голым. Поджарый, сухой, он казался старше своих лет. Его мокрые седые волосы неряшливо рассыпались по плечам: я догадался, что он начинает лысеть и перевязывает волосы ленточкой, чтобы не было видно залысин. Осторожно глянув вниз, я удивился. Я не ожидал, что увиденное будет настолько незнакомым и неприятным. Да, неприятным.

Правда, он был еще силен. Нарочно поигрывал мускулами, потягивался, посмеивался, глядя на меня.

– Ну что, сын? – спросил он. – Нравится тебе тут?

– Масса впечатлений, – честно отвечал я.

Пот уже выступил на моей груди и плечах и ниже. Может, поэтому тошнота отступала.

– Тебе надо тренироваться, – непонятно сказал отец.

– Тренироваться?

– Посмотри на себя. Ты еще совсем мальчишка.

– С этим я ничего не могу поделать, – огрызнулся я.

– Ты должен стать сильным, чтобы тебя уважали мои люди. Чтобы боялись. Ты – молодой ярл. Тебе здесь все позволено. У тебя будет своя собственная дружина, ты сам ее наберешь. Но ты не можешь быть слабым, иначе они это поймут, Фил.

В ушах у меня начинало звенеть от жары.

– Может, окунемся? – попросил я.

– Сиди.

Он дотронулся до моего плеча, опять усмехнулся и плеснул еще из ковшика. Стало совсем горячо.

– Динка тебя просветила в вопросах личной жизни? – спросил он вдруг.

– А откуда ты знаешь?

Таким вопросом, понятное дело, я выдал себя с потрохами. И даже как будто согласился с тем, что просвещение мне требовалось. Ну и черт с ним, решил я.

– Ты всерьез думаешь, что здесь что-то делается без моего разрешения? – презрительно спросил Ингвар. – Я сразу понял, Фил, что у тебя никого еще не было. После первого же разговора с тобой. И я решил принять срочные меры. Разве я ошибся?

– Не ошибся, – сказал я, краснея. Хорошо еще, что краснеть в сауне бессмысленно.

– У вас все получилось, – то ли спросил, то ли сам себе ответил мой отец. – Диана – просто потрясающая девочка. Лучше и не бывает… для начала.

Я почувствовал, что… даже удивительно, при такой-то жаре, что я могу об этом думать. Или наоборот – я об этом не думал, только оно как-то само… Вот ведь незадача. Я поджал ноги и обхватил колени руками, стараясь, чтобы отец ничего не заметил.

– Не стесняйся, парень, – посоветовал отец. – У тебя здесь будет много подобной работы. То, что позволено Юпитеру, не позволено всем остальным… козлам…

Тут он поднялся, распахнул дверь и сразу же бултыхнулся в бассейн. Наплевав на все, я последовал его примеру. Лазурная вода расплескалась во все стороны, и я сдуру ударился о дно коленкой. Вынырнул, пуская пузыри. Вода оказалась чистой и вкусной, хоть пей ее. Я чихнул.

– Ты должен заняться спортом, – строго сказал Ингвар, придирчиво оглядев меня. – И боевыми искусствами. У тебя будет свой наставник, я позабочусь об этом.

– Спасибо, – только и оставалось мне сказать.

– Ты умеешь водить машину?

– Ну, так, слегка, – соврал я. – Я умею на скутере.

– Скутер… – Отец выбрался на бортик и уселся там, опершись на одно колено, как пожилой древнегреческий олимпиец. – Когда-то я мечтал, чтобы мне купили скутер. А потом решил, что лучше самому брать себе что угодно. Чувствуешь разницу?

Я кивнул, подплыл поближе и ухватился руками за поручни. Я глядел на него снизу вверх, и ему это нравилось.

– Тебе нужно научиться управлять людьми, – сказал он назидательно. – Это примерно то же, что и машиной, но интереснее. Нужно просто давить на нужные педали. И подальше смотреть вперед. Понял?

– Понял.

– Отлично, сын, – улыбнулся он и встал в полный рост. – И это… не парься. Просто грейся.

Как будто дождавшись этих слов, возле бассейна откуда-то появились две девушки, завернутые в простынки, вроде весталок (или как их там), с махровыми полотенцами в руках. Они очень приветливо улыбнулись отцу – и мне, конечно. Одна очень грациозно склонилась вперед, протянула тонкую руку и помогла мне выбраться. Поднимаясь, я очень живо почувствовал, что день далек от завершения, и все самое интересное еще впереди. Девушка держала мою ладонь в своей. Ингвар деликатно развернулся и проследовал обратно в разогретую сауну. У меня была пара секунд, чтобы решиться: нырять со стыда обратно в бассейн, как мальчишка, или… я выбрал второе.

* * *

– А куда вообще ведет эта дорога? – спросил я на обратном пути.

– Заинтересовался? – Отец искоса посмотрел на меня, улыбнулся, потер руки. – Это правильно. Проедешь по ней до самого конца, там и увидишь. Обратно не тянет, Филик?

Я помотал головой отрицательно.

– А ведь это я придумал тебя называть Филиком, – сказал он. – Филик и Филик. Так мило звучит. Мы сперва тебя хотели Олегом назвать, но потом подумали – нехорошо, когда одно и то же имя – Олег и Ольга…

В первый раз он назвал ее по имени. Мать говорила о нем еще реже, вспомнил я.

– А ты знаешь, мы ведь с ней со школы знакомы, – продолжал конунг Ингвар. – Мы когда-то жили в этом поселке. В Изваре. Только за тысячу лет после.

– Я помню. Мы с ней ездили туда. То есть сюда. Но речки этой я не видел. И крепости не было.

– Речка там у них есть, но она в стороне, – ухмыльнулся отец. – Наверно, она себе новое русло прорыла. А крепость – действительно… ничего нет вечного, кроме того, что мы сами себе нафантазируем. Странно, да?

– Не думал об этом, – ответил я (и соврал).

– Ты ведь тоже, Филик, мое создание, – заговорил он снова, усмехаясь. – Моя фантазия. Когда я был в твоем возрасте… нет, помладше… я придумывал себе и друзей, и любимых девушек, а потом проверял, реальны они или нет. Оказалось, что не всегда… но ты все же родился, и ты довольно реальный.

Он оглядел меня с ног до головы.

– Меня в твоем почти возрасте забрали в армию. А в армии, Филик, я служил на РАС. Локаторы, излучатели, в общем, звездные войны. Все время за компьютером. Там я придумал все остальное. Теорию темпоральных направляющих. Для Мирского это все игрушки… а я мог бы Нобелевку получить. Как ты думаешь, может, еще не поздно?

Я притворился, что не понял, а он понизил голос до шепота, как будто хотел выдать страшную тайну:

– Черт с ней, с Нобелевкой. У нас большое будущее, Фил. Теперь я тебя так просто не отпущу. Да ты ведь и сам не уйдешь, Фил? Не уйдешь ведь?

Мне ничего не оставалось, как кивнуть.

– Я подкину тебя до гостиницы, – предложил он другим тоном, совсем не по-конунговски. – Отдохни, поспи… ярл Филипп.

И он потрепал меня по щеке.

Возле шведского дома я встретил Ника. Он гулял кругами, словно не находил себе места. Увидев меня совсем рядом, споткнулся, но все равно не удержался от улыбки. Я догадался, что он близорук. С визионерами такое случается. Особенно если они носят длинную челку, подумал я с усмешкой.

– Где глаза забыл? – сурово спросил я, привыкая к новой роли.

– Линзы там… в клинике остались, – смутился он. – На тумбочке.

– Ты мне что-то сказать хотел?

– Да, Фил. Я хотел тебе сказать, что я тут подумал… Я готов остаться здесь, если и ты тоже останешься. Но вот Ленка…

– Что Ленка?

– Она сегодня не спала всю ночь, – прошептал Ник, оглянувшись на ее окно. – Плакала. Только теперь заснула.

– Ты думаешь, она скучает по дому?

– Нет. Дом ей не нужен. И возвращаться она не хочет. Она гордая.

Его голос вдруг стал похож на тот, другой. «Найди мне ее», – просил когда-то Николай Палыч. Боже, как это было давно. Как будто еще не со мной.

– Она по тебе скучает, – проговорил Ник. – Она ревнует. Зачем ты так с ней, Фил?

Что-то шевельнулось в моей душе. Шевельнулось и снова замерло.

– Ну а что, могут у меня быть другие дела? – спросил я безжалостно. – И… где она была раньше?

Это у меня вырвалось помимо желания.

Flea и Lynn. Гонщики-приятели из детской игры «Strangers». Реал оказался для них слишком тяжелым испытанием.

Жизнь ушла далеко вперед, Lynn. Ревнуешь ты или нет, но твой друг Flea сделался другим. Ему больше не придется рассказывать тебе сказки о своих подружках. Теперь у него есть своя игра, и в ней он самый быстрый гонщик.

– А тебе-то что до этого, Ники? – Я поглядел ему в глаза. Черт его возьми, дурака: он опять готов был заплакать. Как-то смешно его отец называл таких: emo-kid?

– Мне ее жалко, – сказал он. – И тебя.

– Чего-о? – Я не верил своим ушам. – Ты кого это тут жалеешь, пацан? Ты что о себе думаешь?

Он дернулся, как от пощечины. Но продолжил упрямо:

– Ты не можешь так, Фил. Ты же не… злой. Ты же помогал ей… и мне… что с тобой такое творится?

– Не знаю, – сказал я. – Повзрослел, наверно. Да ты и сам в курсе. Говоришь, окно было открыто?

Можно было про это и не напоминать. Для такого скромняги, как он, это было уже слишком. Он развернулся и пошел прочь.

– Стой, Ники, – я решил довести дело до конца. – Я ведь тебя не отпускал.

Ник замедлил шаг и остановился.

– Ники.

Он обернулся.

– Ники, ты пойдешь ко мне в дружину?

«Я должен научиться управлять людьми, – думал я. – Нажать на педаль, потом отпустить. Все просто».

– Да, – ответил Ник тихо. И добавил громче: – Пойду, конечно.

И все-таки шмыгнул носом.

– Сопли вытри, – сказал я. – С завтрашнего дня начнем тренировки.

Я думаю, если бы я приказал ему вымыть пол в моей комнате, он бы согласился. «Весело, весело, – думал я. – Это почище, чем „Distant Gaze“. Надо будет еще попрактиковаться. Кто следующий? Ага, бойскауты Янис и Торик… И надо бы познакомиться поближе с их предводителем».

Глава 3,
в которой Фил знакомится поближе с предводителем дружины, с новым городом и старым учителем

Корби, первый сотник дружины, был превосходным стрелком. Хладнокровный и зоркий, как все его сородичи, он, как говорится, первой же стрелой попадал белке в глаз. Умел даже прицельно бить из винтовки прямо из джипа, на ходу – почему-то он называл это «фристайлом». Откуда в его лексиконе появилось такое слово, было неизвестно. Лишних слов он не любил.

Любил же он свой безотказный карабин и своего конунга.

Когда-то – а было ему в ту пору лет тринадцать, – он пришел в Ингрию с севера – из земли карьяла. Стояли трескучие морозы, а он пришел налегке, в белом полушубке, на коротких карельских лыжах, подбитых мехом, деловитый, с фунтом вяленого мяса в узелке и коротким ножом на поясе.

Люди Ингвара заметили его уже на самой опушке леса – дальние дозоры он обошел играючи. Когда мальчишку доставили в башню, конунг встретил его уважительно, угостил кофе (известно, что и тысячу лет спустя карелы, а особенно финны, ни за что не откажутся от кофе). Он же расспросил перебежчика, откуда и почему тот проник в запретный край. И Корби рассказал.

Грустная это была история. Все его родичи, и молодые, и старые, пропали один за другим в один несчастный год. Отец еще весной ушел на озеро и не вернулся; только разбитую лодочку-«кутьку» нашли потом на отмели. Летом младшую сестру, малышку Пилтти, в малиннике укусила гадюка. Мать после того тоже долго не жила – в начале зимы в три дня зачахла от загадочной болезни, при которой сперва бросает в жар, а потом кровь идет горлом. Юный Корби не умел ей помочь, хотя и привел из соседней деревни колдуна-орбуя, который только и успел, что закрыть глаза умершей да еще напустить в их хижине можжевелового дыму, – так он изгонял духа смерти, чтобы тот не возвратился впоследствии и за сыном. А за свою помощь прибрал к рукам кое-что ценное из дома.

Мать похоронили на холме Калмистомяки, и Корби остался совсем один. Стрелял из отцовского лука белок, шкурки носил в ближнюю деревню. Тем и жил.

Но колдун не забыл сироту. Как-то зимой пришел, принес дров, напоил мальчика таинственным отваром, от которого ему сразу стало тепло и не так грустно, а потом (шепотом и с оглядкой) принялся рассказывать то ли предания, то ли правду.

Поведал он о краях и не далеких, и не близких: об ижорской земле и потаенном поселке Изваара – там, на горе над быстрой речкой, – и о старой башне, в которой живет могущественный волшебник, конунг Ингвар.

У этого конунга есть множество чудесных вещей. Он пользуется особым покровительством богов, поэтому никому еще не удавалось безнаказанно пробраться в его землю. Даже шведы-руотси его боятся и обходят границы Ингрии стороной. А сам Ингвар впускает к себе лишь совсем молодых ребят и девушек, учит их дивным наукам и отсылает спустя некое время обратно, с удивительными подарками. А кого и не отсылает совсем. Ходят смутные слухи, что самых лучших милостивые боги берут живыми в небесный город, который руотси зовут Асгардом… За это многие старейшины недолюбливают Ингвара, но он-то, колдун Велко, точно знает: конунг Ингвар – не просто волшебник, а никто иной, как сам Паркун, он же Перун, повелитель молний, а дети, побыв у него, тоже становятся посланниками богов.

Вначале Корби не поверил колдуну. Но тот сердито насупился, полез куда-то к себе под тулуп (изрядно потрепанный, однако крепкий, новгородской работы) и скоро вытащил мешочек, перевязанный бечевой; из мешочка он добыл никогда не виданную Корби вещь.

Вещь была с палец толщиной, из сияющего гладкого металла светлее серебра, и довольно веская. На широком торце ее поблескивало круглое слюдяное окошко, к другому концу прикреплен был черный крепкий шнурок. Колдун показал диковину и так и эдак, потом повернул слегка вокруг своей оси, и – вот чудо – слюдяное окошко осветилось изнутри, будто там, внутри, вспыхнула звезда с неба. Луч света проник в темные углы хижины, где прятался серый мохнатый домовой, и под просевший потолок. Старый дом сразу показался Корби постылым и убогим.

«Это Паркунов свет, – сказал колдун важно. – Паркун взял силу у молнии и заключил ее в волшебных палочках. Там внутри две такие, с рунами „GP“. Мне все это сам великий Ингвар подарил, в знак милости».

«Ингвар всемогущ? – спросил простодушный Корби. – Он сможет оживить мать и наших?»

Орбуй погладил его по голове.

«Они ушли в костяные леса Похъёлы, откуда нет возврата, – серьезно отвечал он. – Но говорят, что великий Ингвар бывал и там. Пойди, поклонись ему. Его сила велика, и не нам, смертным, судить о ней».

Бедняга Корби поверил всему и сразу. Американский фонарик «Maglite» горел для него путеводной звездой. Ему уже виделся могучий Ингвар, повелитель Ижоры, который умеет воскрешать мертвых и подчинять себе всех живых. А сам он, Корби, станет под его началом настоящим героем.

Он расспросил колдуна, куда нужно идти. И назавтра же отправился, не боясь холодов, – по замерзшим болотам, озерам, через Неву-реку. Ночевал у карел на заимках, где его кормили, жалели и даже хотели женить. Дорогу не спрашивал, шел по солнцу и звездам, как велел колдун. И вот пришел, и даже не устал в пути. Пришел, чтобы спросить: правда ли великий конунг Ингвар может все, как о нем говорят люди?

Великий конунг с грустью смотрел на юного охотника, такого бесстрашного и упрямого – и такого при этом доверчивого. Он не знал, что ему ответить. Он размышлял.

«Нет, Корби, – сказал он наконец. – Я не все могу. Но я клянусь тебе: в свое время ты снова увидишь родителей. И твою сестренку, Пилтти. В свое время, понимаешь? И тогда ты поможешь отцу починить лодку, и сам приглядишь за сестрой, и твоя мама не умрет от скоротечной чахотки».

Он помолчал и добавил:

«Но если это случится слишком рано… извини: я не всесилен, Корби».

Корби, кажется, понял. Он с минуту постоял молча – и вдруг опустился на колени, прижал обе руки к груди и склонил голову.

В тот же день конунг Ингвар зачислил юного Корби из Суоярви в дружину на правах младшего гридника.

С тех дней прошло лет шесть. Корби служил конунгу верой и правдой. Он стал непревзойденным стрелком и начальником гвардии.

И вот теперь сделался боевым наставником молодого ярла.

Целыми днями Фил занимался с Корби боевой наукой. На заднем дворе казармы, заросшем мягкой травкой, они рубились на коротких карельских мечах, больше похожих на тесаки – с односторонней заточкой. Сперва такое оружие показалось Филу неудобным, но когда он приноровился отбивать удары тупой стороной меча, то понял, что северные кузнецы не были такими уж простачками.

Оружие нравилось Филу. Меч отлично ложился на руку, хоть и был тяжеловат, а с финским охотничьим ножом молодой ярл вообще никогда не расставался; нож этот ему подарил Корби. Рукоятка его была обтянута засаленным кожаным ремешком, а темное лезвие (нож был выкован из карельского болотного железа) было безупречно острым.

И все же меч он любил больше. «Было бы неплохо, – думал Фил, – оказаться в Питере с таким мечом. Там, на автобусной остановке. Пусть бы этот гад только протянул руку к моему спикеру».

Ему уже представлялось, как отрубленная рука лежит на асфальте. Интересно, будет ли она дергаться? Нет, наверно, не будет. Разве только пальцы разожмутся. И кровищи натечет целая лужа.

Фил сам сжимал кулаки, и молчаливый Корби хлопал его по плечу.

Понятно, что на первых порах они боролись вполсилы, но ученик делал успехи: в точности удара он, пожалуй, не уступал учителю (пригодились навыки визионера). Корби, даром что родился охотником, ловко умел перекидывать меч из руки в руку, Филу до этого было далеко. И еще он довольно скоро выдыхался. Не желая в этом признаваться, своей волей прекращал бой, предлагал наставнику поучить чему-нибудь и Ника. Выбив у младшего ярла оружие уже на третьем ударе, Корби останавливался и терпеливо ждал, пока меч будет поднят. А Ник садился на траву, жалобно смотрел на обоих, делал вид, что вывихнул плечо, но впустую.

– Ники, вставай быстро, – погонял Фил. – Дави, Россия! Бей лопарей! Чего тормозим-то?

Корби, поигрывая тесаком, скупо улыбался. Он не обижался даже на «лопаря», хотя лопари-саами, которые жрут сырую оленину, были гордому карелу противны. «Попробуй-ка его подлови, – думал Фил. – Да и лет ему сколько?»

Корби было двадцать, а может, и двадцать один. Поэтому или еще почему, но лицо его чаще бывало грустным, чем веселым; Фил замечал, с какой тоской иногда их наставник глядит на недавно принятых пацанов вроде Яниса с Ториком, да и на Ника тоже. Скоро Корби предстояло покинуть Извару и отправиться в деревню изгнанников. Никто не знал, когда и как это случится. Таков был порядок.

Порой они развлекались стрельбой из всего, что только могло стрелять. Здесь Корби просто не было равных. Он стрелял из винтовки с колена, с упора, навскидку и как угодно. Стрелял из «Макарова» не целясь – просто как будто бы указывал на мишень пальцем, после чего в ее центре возникала аккуратная дырка. Наконец, он стрелял из лука тяжелыми, убойными стрелами с черным оперением и другими, легкими, которые уносились к цели с опасным писком и вонзались в кружок целыми пучками.

Всему этому он учил и молодых ярлов.

Иногда Ленка приходила посмотреть на их тренировки. Иногда приходила Диана. Но ни разу – обе вместе.

Шли дни, и Фил на глазах становился сильнее и ловчее. Однажды в бане отец с удовольствием ощупал его мускулы и сказал:

– Ну вот, уже что-то. Скоро и в поход не стыдно, а?

– Не стыдно.

– Как команда? Подбирается?

– Да, понемногу, – ответил Фил, недоумевая: к чему это он клонит?

Но великий конунг не привык говорить лишнего.

– Надо познакомить тебя с одним человеком, – заявил он. – Живет он, правда, далеко, в самом Новгороде, но мы быстро обернемся… туда и обратно… молнией.

– На вертолете, что ли? – спросил Филипп.

Ингвар усмехнулся:

– Вроде того. Скоро все узнаешь. Предупреди Ника, мы его с собой возьмем. Будьте оба вечером в точке перехода.

– Где? – не понял Фил.

– Ну… на Перуновой поляне. Где же еще.

Отец ласково похлопал сына по загривку. Пинком распахнул дверь и шумно обрушился в бассейн.

* * *

Программа грузилась медленно, и в нижнем углу экрана уже начинала мигать батарейка: «Rewinder» пожирал слишком много ресурсов. Конунг Ингвар со вздохом достал из сумки еще один комплект аккумуляторов.

Ноутбук он держал на коленях, и светящийся экран раскрашивал его лицо нереальными перламутровыми красками. Ингвар, не глядя, стучал по клавишам. Кажется, он пользовался командной строкой.

Ноут они привезли из башни. Это был довольно старый компьютер «Fujitsu», да и операционная система старая. Наверно, Игорь Матюшкин привык к таким еще в молодости. Спикером он не пользовался. «Какая ему разница, – думал Филипп. – Ему ведь не в игры играть».

Впрочем, подумал он дальше, все вокруг было его игрой.

Фил заглядывал отцу через плечо. Младший ярл Ники стоял рядом и с тревогой посматривал по сторонам.

Тревожиться было от чего. Перунова поляна ночью выглядела очень таинственно. Статуи богов светились ровным светом, исходившим как будто прямо из земли. И в самом деле, хитрая подсветка была устроена у подножия деревянных истуканов так, чтобы никаких проводов и лампочек видно не было: лучи света фокусировались на суровых лицах богов, и сверкание позолоты впечатляло даже Филиппа – что уж говорить о Янисе с Ториком, которых вообще впервые пустили на капище ночью. Грозный Перун (с горящим взором, всклокоченными волосами и острой бородкой) пугал их до дрожи в коленках. Они даже рады были отойти подальше от поляны и заступить там в дозор: видно было, как их длинные фигуры маячат на самом берегу речки.

Фил нащупал в кармане пистолет. Конечно, Янис одолжил ему своего «Макарова», а куда бы он делся. Главное, что отец ничего не заметил. Он-то ведь строго запретил брать с собой оружие. Неизвестно почему.

Ингвар потянулся и пододвинул поближе свой посох. В конец этой длинной палки был врезан крупный кроваво-красный камень – рубин или аметист. Он таинственно поблескивал в свете излучателей, которым оставалось греться уже недолго. Сияющие глаза Перуна и его друзей – Святовида со Сварогом – вычертили на земле замысловатые треугольники, которые становились все ярче и ярче, будто свечение исходило из самой земли. Это зрелище завораживало.

Филипп заметил, что картина меняется, если смотреть из разных точек: перед глазами возникали и исчезали голографические фигуры, призрачные пирамиды, падающие башни, и все это напоминало… да, конечно, все это напоминало графические модели, скажем, industrial, который он так любил когда-то в детстве. Ник смотрел туда же. Но никто не мог поручиться, что видел он то же самое.

– Сейчас начнется, – предупредил Ингвар. – Желаю удачного трансфера.

Ник хотел о чем-то спросить, но не успел: конунг подхватил свой посох, поднял его повыше, и камень рассыпался искрами, как бенгальский огонь.

Боль была такой реальной, словно кто-то хлестнул кнутом прямо по лицу, и Фил поскорее зажал ладонями глаза. Это тоже был сдвиг, параллакс, но немного иной, не такой, как раньше. Вечером Ингвар что-то говорил о пространственно-временной координатной сетке, только Филипп мало что понял. Меж тем ощущения были такими, будто сама Земля уходит из-под ног и всей своей массой катится куда-то в сторону. На небо Фил глядеть боялся. Было ясно, что ничего хорошего там происходить не может: луна пересекла небосклон и остановилась, бледнея на глазах, потому что на другой стороне неба уже забрезжил рассвет. Путешествие заняло полночи – а по секундомеру меньше минуты. Но секундомера ни у кого не оказалось, да и поглядеть на него не удалось бы, потому что стало совсем темно и почему-то душно.

Затем где-то сверху заскрипели петли. В потолке открылся квадратный люк, и чья-то фигура показалась в ореоле света.

– Добро пожаловать на новгородскую землю, господа гости, – раздался голос. – Надеюсь, путешествие не было утомительным.

Говоривший медленно, тяжело спускался по лестнице. Вот он обернулся к гостям – и оказался пожилым толстяком с одутловатым лицом, клочковатой бородкой и лысиной вполголовы. В руке он держал толстую восковую свечу. Да и сам здешний воздух казался вязким, как воск, и пахло здесь воском, как в церкви, и как будто даже медом.

Вероятно, из-за этого толстяк сперва засопел, закряхтел, а потом оглушительно чихнул. Свечка погасла.

– Да будьте здоровы уже, Борис Александрович, – рассмеялся конунг Ингвар. – Помочь вам?

И он достал из кармана фонарик.

– Никшни, с-сатана, – нахмурил брови толстяк, возясь с зажигалкой. – Да знаю, знаю: анахронизм. Нет у нас еще нормального сатаны в одиннадцатом веке… Не додумались… Ну да какая к черту разница…

Ник с Филиппом переглянулись. Свеча кое-как разгорелась, и окружающая реальность снова раздалась вширь. Гости стояли посреди огромного подвала с низким бревенчатым потолком, где вдоль стен были уложены целые груды восковых голов и связки готовых свечей. Пока они озирались, выпуклые глаза толстяка тоже заблестели интересом:

– А кого это ты приволок с собой, дорогой мой Гарик? – осведомился он. – Что за мальцы? А уж этот-то, темненький, хор-рош… Да какая у нас челочка… В вашем классе тоже был один такой, помнишь?

– Не в нашем, в параллельном. Макс Ковалевский. Как же Макса не помнить? Он же у нас на деревне первым готом был.

– Точно, вы их готами называли… ох, мальчик… поглядишь у меня на настоящих готов в гостином дворе, в штаны наложишь…

– Я не gothic, – возразил Ник. – И вообще…

– Не обижай младшего, Борис Александрович, – перебил его Ингвар. – Да ты погляди на него. Узнаешь, чья кровь-то?

Старикан ткнул свечкой Нику прямо в лицо.

– Ну, ну… – Он вгляделся и довольно осклабился. – Конечно, конечно. Как не узнать. Вылитый Коля Мирский, только темнее. Кольт вечно морду Ковалевскому бил, вот и наградил бог сыночком… Ирония судьбы… рад знакомству, рад… Жаль, сестричку с собой не взял, тоже бы обнял с радостью…

Ник отвернулся.

– Ну хорошо… – Толстяк занялся Филиппом. – А ты у нас кто таков? Верно ли я догадался – молодой Филипп-ярл собственной персоной?

Свечка переместилась. Фил внимательно глянул сквозь пламя свечи прямо в глаза толстяку.

– У-ух ты, – воскликнул тот, нимало не смутившись. – Какие мы суровые. Да не сердись ты, не сердись. Ишь глаза таращит. Давай-ка лучше поздороваемся.

Фил пожал протянутую руку, пухлую, как котлета.

– Ты уж прости старика, – Борис явно наслаждался, играя в какого-то неизвестного Филу литературного героя. – Мне можно. Я же ведь был у самых истоков… твоего проекта… да, Филиппище, именно так. Они ведь с Олечкой думали, что их не запалит никто, – с этими словами он кивнул на Ингвара. – А Борис-то Александрович, педагог-новатор, может, вовсе и не спал в своей палатке… может, он все и слышал, да только не стал мешать. Сказать, почему?