Текст книги "Нефтяная бомба"

Автор книги: Александр Афанасьев (Маркьянов)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Ночь на 19 мая

– Еще раз…

Комната для оперативных совещаний, экран во весь стол. Смотрим. Снова смотрим. Данные с беспилотника – вся операция записана, конечно, кроме того, что произошло в домах. Дешифровщики уже успели почистить запись, совместить ее с переговорами на рабочей частоте и нанести разбивку по зонам ответственности. Каждый стоит так, как он работал там, по разбивке. И смотрит только на свой сектор – смотря на все разом, не увидишь ничего…

Я смотрю на свой. И знаю, что ничего не увижу…

Краем глаза посматриваю на то место, где, я знаю, – будет взрыв. Это не машина, это взрывчатка, как мы выяснили – заложенная в самой дороге, причем довольно давно. Дорога тут асфальтированная, так вот – под асфальтом она и была, эта бомба, этот заряд. Что это такое… Да скорее всего, снаряд от пятидюймовой советской гаубицы. Или два снаряда. Когда пал режим Саддама и военные разбегались – на жратву, а тем более на доллары здесь можно было выменять танк.

Есть. Вспышка – сначала ослепительно белая, настолько белая, что монитор не в силах это передать. Потом – стремительно темнеющая, расползающаяся по экрану, как чернильная клякса, захватывающая все и вся…

В этот раз нам «повезло» – всего один двухсотый. Зато семнадцать «трехсотых», многие в тяжелом состоянии. Еще троих нашли двухсотыми в доме недалеко от взрыва – Аль-Малика и след простыл.

– Разрешите?

Генерал-лейтенант Васнецов, новый начальник КТЦ и старший военный советник, посмотрел на меня больными, усталыми глазами.

– Вы что-то хотели?

– Один эпизод… Разрешите?

Генерал кивнул. Я перешел на другое место, самостоятельно перезапустил программу, выделив только интересующий меня сектор.

– Вот этот человек. Я его видел из здания, в котором находился за несколько секунд до взрыва.

– И что? – спрашивает Павел Константинович. – Обычный мухомор, что с ним не так?

– Мне интересно, куда он идет? Он ведь не офицер, так?

– Допустим… – произносит еще один фээсбэшник, стоящий напротив.

– Повторяю вопрос – куда он идет? По центру улицы, по жаре, в снаряжении?

– Он идет к штабу. Может, его послали с докладом?

– Тогда почему не бегом, товарищ полковник? Он не торопится…

Молчание.

– Как Аль-Малик ускользнул из Сети? Кто-то что-то видит на экране?

…

– Он – один из нас. Он знал все наши процедуры, черт, он тренировался вместе с нами. Если мы правильно его опознали, то это оперативник экстра-класса, джокер. Он не мог не знать наши процедуры, он не мог не знать про то, что над районом будут висеть БПЛА, он не мог не знать, что работает программа распознавания. Любой крадущийся, перебегающий от подъезда к подъезду, выбирающийся пешком на дорогу – любой такой человек будет замечен программой и выдан оператору как цель. Более того – я уверен и в том, что он ждал нашего появления. Так как он выбрался из кольца? Кого везут в первую очередь и никто и не подумает спросить у них документы?

– Раненых? – догадывается Павел Константинович.

– Их самых…

– Постойте, – рокочет генерал, – но это что получается? Он что, сам подорвал себя? Но это безумие!

– Это единственный способ быстро и гарантированно вырваться из кольца. В первую очередь я бы обзвонил все больницы, в которые доставили раненых. И если одного недосчитаемся…

Обзвон закончили через час. Как я и предполагал – одного раненого недосчитались. Он просто исчез из больницы, испарился. Судя по данным первичного осмотра, ничего серьезного, контузия, мелкие ранения осколками.

К утру создали временную сводную оперативную группу «Царь». Ваш покорный слуга в нее… конечно же не попал. Почему? А нельзя! Действующий резерв! И нашли, что допуск к государственной тайне давно не обновлен. Вот и усё…

Закончили, когда на востоке уже забрезжил рассвет. Спустившись вниз по скоростному лифту, вышли на двор.

Павел Константинович кивнул – надо поговорить. Отошли.

– Куда ты лезешь! – Шеф не был настроен дружелюбно. – Тебе своих головняков мало – не вопрос, подкину. Куда нос суешь?

– Товарищ полковник, я Аль-Малика знаю лично. У меня с ним счеты.

– И слышать не хочу. Что у тебя с источником твоим? Где данные?

Я не мог сказать о гибели Джейка Барски. Пока не мог… Даже мертвый, он может быть скомпрометирован. Точнее, тот или те, кто стоит за ним. А если я не могу сказать, что источник погиб, – все другие слова превращаются в раздражающие оправдания.

– Товарищ полковник, на связь не выходил.

– А ты сам назначь! Активнее, активнее! Ты что – не видишь, что делается? Завтра нас тут в космос запустят. Работать надо! Понял?

– Так точно.

– Иди, работай. Ориентируй свой источник на Малика, и пусть работает. Без данных не возвращайся.

– Так точно.

Поутру оставил сигналы экстренного контакта. Надеюсь, что, кроме Барски, их знает кто-нибудь еще…

Садр-сити
Ночь на 20 мая

– Что с тобой?

Я ничего не ответил. Мы лежали на наспех застеленной кровати в квартирке Амани посреди Садр-сити. Пахло коноплей – это она курила, затягиваясь по-мужски, через особым образом сложенный кулак, чтобы дым остыл. Амани курит так, как курят уже подсевшие – хотя я знаю, что она контролирует себя. Большую часть времени.

– На…

Я отрицательно покачал головой:

– Нет. Не хочу.

Она вдруг хватает меня за руку, пальцы сухие и горячие. Глаза совсем шальные.

– Затянись. Ну!

– Я сказал – не хочу.

– Затянись. Докажи, что в тебе есть что-то человеческое.

Я выхватываю сигарету одним движением, давлю ее пальцами. В ответ получаю хлесткую пощечину, ловлю руку, крепко сжимаю.

– Успокойся, – говорю я ей, глядя прямо в глаза, – война на сегодня окончена. Мир.

Поднимаюсь. Иду на кухню готовить чай. На душе темно и муторно, не отключается голова. Голова – это мое проклятье, она не отключается никогда. Ни когда я с женщиной, ни когда я на ковре у начальства и процесс совершается… несколько обратный, скажем так. Кое-кто вообще считает, что я немного не в своем уме – иногда кажусь рассеянным, переспрашиваю то, что должен помнить. Но на самом деле я научился думать о нескольких вещах сразу. И еще я не умею отдыхать. Расслабляться. Посылать все к чертовой матери. Не дано мне это.

На запах крепчайшего чая появляется Амани. Молча берет кружку, садится. Раньше инвалидами называли всех, кто поучаствовал в войне, даже если на нем ни царапины. Например, до революции была газета «Русский инвалид», но она адресовалась всем, кто участвовал в боевых действиях, не обязательно инвалидам. Так и мы с Амани. Мы уже давно – инвалиды. И лучше, если мы не будем отягощать никого своей инвалидностью.

– Моего младшего брата убили, – говорит она, отхлебывая чай.

– В Иордании?

– Да.

Я ничего не говорю – а что тут скажешь? Идет война народная, священная война – и нет никого, кто смог бы избежать ее. Амани пьет чай, и по ее смуглым щекам медленно, очень медленно текут слезы, царапая душу бессмысленной болью.

– Он был… поэтом. Писал стихи. Они убили его… Знаешь, за что?

…

– Он не был нужен в борьбе. Знаешь, он был очень мягким человеком. Приносил домой птиц, выхаживал их. Приносил домой кошек. Он просто был бесполезен в борьбе, понимаешь? Ему нельзя было дать автомат и сказать – стреляй. Он не смог бы – и они это знали. Тогда они пришли и убили его. Просто чтобы его не было. Просто чтобы он не разлагал народ. Чтобы не показывал на своем примере, что можно оставаться в стороне от бойни. Не воевать. Не стрелять. Не взрывать. Вот за это они его и убили…

– Если хочешь, я попробую узнать, кто, – прерываю молчание я.

– Кто? – Амани горько усмехается. – Какая разница, кто? В нашем народе отдельные люди ничего не значат. Я знаю, что это сделали люди Аль-Асира[14]14
  Шейх родом из Ливана, проповедник, крайне нетерпимый религиозный фанатик, исповедует агрессивный суннизм.


[Закрыть]. Я знаю, что это послание мне – будешь делать то, что ты сейчас делаешь, и мы убьем кого-нибудь еще.

Я тоже присаживаюсь на топчан, который здесь вместо табурета.

– Сколько ему было?

– Двадцать лет…

Двадцать лет… А знаете, в моем крестовом походе, в нем все-таки есть цель. Я не хочу, чтобы у нас, в России, там, где живет мой народ, это было. Не хочу, и все. Я сделаю все, чтобы этого не было. Скольких бы мне ни пришлось убить ради этого.

– Ты понимаешь, что он – жертва войны? Которую ведешь в том числе и ты.

Амани смотрит на меня своими зелеными глазищами. В темной кухоньке – подобно язычку пламени на болоте – колышется пламя керосинки.

– Да. Понимаю. Но что делать, скажи? Мой народ – народ из концлагерей. Из лагерей беженцев. У нас отняли все, что у нас было. Всё, понимаешь? Нашу землю. Наши сады. Наши кладбища. Наши святыни. Всё – до последнего. Всё, что у нас есть, – это враг, который расположился на нашей земле и живет там. Как можно не вести войну, скажи?!

Я молчу. Взвешиваю слова. Не для того чтобы что-то вытянуть у нее, пользуясь ее состоянием. А для того чтобы понять – поймет она то, что я ей могу сказать, или пристрелит. В спину. Наверное, если пристрелит – я пойму. Может, я и сам бы себя пристрелил.

– Ты знаешь нашу историю? Историю Руси?

– Откуда…

Да уж. Историю в лагерях палестинских беженцев учат по пересказам отцов и дедов. Там всё помнят. У кого что отняли. Кого и когда убили. Кто и когда умер в тюрьме. Кого забили до смерти. Нет палестинца, который бы это не помнил.

Зато в палестинских лагерях в школе преподают «Майн Кампф». Я бы сам не поверил, если бы не видел и если бы не покупал книжки на арабских книжных развалах. «Майн Кампф» занимает там почетное место, продаются, и не из-под полы, фотографии Адольфа Гитлера. И это значит лишь то, что для этих народов борьба не окончена.

– Я тебе расскажу. Знаешь, сто лет назад мы жили очень плохо. Мы жили намного хуже, чем даже вы живете теперь. Восемьдесят процентов наших людей жили в кишлаках, и хлеба, которого они собирали, не хватало на то, чтобы дожить до весны – а ведь с них правительство еще брало налоги. Да, были квалифицированные рабочие, которые получали в двадцать, а то и в пятьдесят раз больше, чем те, кто жил на селе. Но таких было очень немного.

И тогда они восстали и сбросили правительство. Потому что они подумали, что можно жить как-то по-другому. Потому что они хотели просто жить, обрабатывать землю, которую бы они делили поровну, и никому ничего не платить. Вот это они хотели, и ради этого они начали войну. Войну, в которой погибло больше двадцати миллионов.

Амани слушает. Она умеет слушать.

– Они прогнали богатых людей. Прогнали дворян… Это такие люди, которые благородного происхождения и у которых есть привилегии, примерно как шейхи. Они прогнали священников и закрыли церкви. Они отняли у всех землю, а потом и заводы. Землю поделили, а заводы – сказали, что они общие. А потом они пошли дальше, нести правду миру на штыках. И знаешь, что получилось потом…

…

– Они пришли в соседнюю страну, но там рабочие и крестьяне поднялись вместе с военными, вместе с богатыми и разбили их. Они просто ненавидели их – всех, до последнего, ненавидели за то, что они руси. Пленных они поместили в концлагеря и убили. Это было первое поражение.

Потом евреи взяли себе слишком много власти. И начали воевать с теми, кто, по их мнению, был не прав. Знаешь, эти люди, простые люди, феллахи – они так хотели своей правды, что готовы были и убить и умереть за нее. Каждый, кто хоть словом, хоть полусловом, хоть намеком был против правды, – был врагом. И евреи сказали – мы найдем и убьем ваших врагов. И они стали это делать. Убивали и убивали. Убивали и убивали. Заключали в тюрьмы и опять убивали. Эти феллахи, простые и честные люди, они думали, что все и для всех братья. Но для соседей они были не братья, а смертельные враги. А для евреев они были как скоты. Которых можно убивать… Даже совсем без вины. Просто чтобы их было меньше. Чтобы освободить себе землю. Это было второе поражение.

Потом у этих феллахов отняли землю. У всех, и кто плохо работал, и кто хорошо, и кто получил землю честно, и кто получил ее нечестно. У всех – до последнего человека. Евреи придумали кибуцы – у нас они это сделали еще раньше, чем здесь, и загнали туда всех людей. А кто был против – тех убили, и таких было несколько сотен тысяч.

Потом к нам пришли фашисты. Тот самый Гитлер и тот самый «Майн Кампф», который изучают здесь. В самом начале войны наши люди кричали им, фашистам, – эй, мы такие же, как и вы, мы братья. В ответ слышали – вы нам не братья. Вы рабы. Мы победили их. Но они убили двадцать шесть миллионов наших людей.

Амани слушает. И слезы текут по ее щекам, как кристаллики льда, царапая душу. И ее душу, и мою…

– Потом… Я не знаю, когда точно это произошло – кто-то решил: хватит. Нас раз за разом бьют. Раз за разом нам плохо. Раз за разом мы страдаем, отдаем и ничего не получаем взамен. Никто не хочет идти по этому пути, кроме нас. Сколько можно – идти по этому пути? Ведь нас все меньше и меньше, нас бьют, убивают, обманывают. И мы сошли с него.

Мы начали лгать. И самим себе и всем. Мы говорили, что строим социализм, а сами мечтали о новом телевизоре. О новой машине. Мы уже не хотели справедливости. Мы хотели жить лучше, чем другие – какая же в этом справедливость. Нам не просто надо было иметь телевизор – нам надо было иметь телевизор, когда другие его не имеют. Нам не просто надо было иметь машину – нам надо было такую машину, какой нет ни у кого другого. И когда мы начали искать свои новые корни как оправдание этому – мы устыдились того, что мы дети и внуки тех нищих феллахов, которые восстали против несправедливости. Мы устыдились того, что они делали. Мы устыдились войны, которую они вели за справедливость и счастье. Мы устыдились крови, которую они проливали. Мы устыдились языка, на котором они говорили. Мы устыдились истории, которая была их историей. И мы сказали, что мы не дети феллахов. А дети шейхов, которых они тогда прогнали, чтобы создать свое государство счастья. И мы взяли и разрушили его. Все вместе.

Амани протягивает руку и накрывает ею мою:

– Бедные…

– Да.

– Вы отказались от своего народа, от его истории. Предали память отцов и дедов, отреклись от них. Бедные…

– Да, ты права. Но есть одно «но». У нас никто не убьет двадцатилетнего паренька-поэта просто потому, что он мешает борьбе, понимаешь?

…

– Это потому, что мы – потомки шейхов. А не потомки феллахов. Такова цена, Амани. Такова на самом деле цена…

Она снова молчит. И я молчу. Молчание прерывает взрыв за окном, вгоняющий осколки стекла в комнату, рвущий страшным ударом воздух. Мы падаем на пол, я обнимаю ее и прижимаю к себе…

Безумство огня сменяется истерическим воем сигналок, отблесками света на рваных простынях занавесок. Рвануло где-то совсем близко. И мощно…

– Цела?

Амани шевелится:

– Да, кажется.

– Не поднимайся, ползи…

Ползу первым. Царапаю руки осколками, но упорно ползу. Может быть всякое – от снайпера, наблюдающего за окнами, до… Нет, если бы был гранатометчик, мы бы уже просто сгорели. И это тоже была бы цена…

В спальне – все на полу, штора горит. Амани с криком бросается ее тушить.

– Ложись! – кричу по-русски. Она борется с огнем, обжигая руки и ругаясь грубо, по-мужски.

Натягиваю штаны, надеваю кое-как ботинки. Поверх рубашка, просто вдеваю руки в рукава. Рубашка, слава богу, черная, белая бы как маяк светила…

Счастье, что я не оставил автомат в машине…

– Прикроешь?

Она кивает.

Открываю дверь, выглядываю на площадку. Сначала ствол, потом я. Самое опасное – если они здесь, то накроют меня на площадке. Никого – только яркий луч мечется по стенам. Кто-то открывает дверь и тут же закрывает. Не лезть в чужие дела здесь уже хорошо научились…

Спускаюсь вниз. Амани за спиной, я слышу ее дыхание. Она не подведет – в таких ситуациях с ней лучше вообще не связываться. Порвет.

Дома здесь – почти как наши, немного получше хрущоб. Оно и понятно – одни инженеры строили. Ступенек нет, подъезд, можно сказать, на земле. Одного взгляда хватает, чтобы понять – моя машина разворочена неслабым взрывом, соседняя вовсю горит. Как, почему… Спросите что полегче, а? Всякое могло быть. Могли, например, подложить мину с таймером и неправильно выставить задержку. Могло что-то заглушить сигнал. Всякое могло быть. Факт же заключается в том, что это уже вторая бомба, подложенная мне в машину за неделю. И с этим надо что-то делать…

Решившись – снайпер может ждать, пока я выйду, караулить на соседней крыше, – я перебегаю к ряду машин, прячусь за чьим-то «Шевроле»-седаном. Прятаться за ним плохо, неудобно, не то что за внедорожником. Но это ближайшая машина к подъезду, и в меня никто не стреляет.

– Можно!

Ко мне перебегает Амани. Черт… Все это выглядело бы гламурно, как в фильме «Мистер и миссис Смит», если бы не происходило со мной. Поверьте, когда тебе два раза за неделю подкладывают бомбу в машину, когда ты не можешь выйти на улицу, не думая о том, что на соседней крыше тебя может поджидать снайпер, – поверьте, это совсем не гламурно. Кто хочет, может попробовать.

К тому же я совсем не Брэд Питт. Амани походит на Анджелину Джоли намного больше.

– Где твоя машина?

– Там. Серый «Форд».

Как и положено сотруднику спецслужб, пусть и сильно похожих на террористическую организацию, Амани постоянно меняет машины.

– Давай за мной.

Мы бежим мимо ряда горящих машин, от которых идет такой жар, что потрескивают волосы. Амани с силой хлопает по крыше автомобиля, я останавливаюсь и прикрываю ее. Мотор заводится с полтычка, на улице уже люди, и если бы это был какой-то другой район, то наша отъезжающая машина через пятнадцать минут была бы в городском розыске. Но это Садр-сити, и все, что нам грозит, – быть линчеванными разъяренной толпой. Здорово, правда…

– Куда? – Амани ловко управляет машиной.

– Давай в Кадимию.

Кадимия – один из районов Багдада. Там у меня лежбище, о котором никто не знает. Оружие, немного денег и документы, даже на Амани. И билет с открытой датой на Баку – на самолет меня посадят, я знаю, как это сделать…

Выскакиваем на одну из безымянных улиц, и тут же нас, как бомбардировщик в ночном небе, высвечивает прожектор. Всё… Приехали.

Черт…

– Экрой ха́лекс! Экрой ха́лекс![15]15
  Вылезайте, живо! (арабск.)


[Закрыть]

Делать нечего. Я выпихиваю из машины автомат, потом вылезаю сам, подняв руки над головой. Остается только надеяться, что ребра останутся целы…

Посольство США
23 мая

Эти дни прошли впустую. Никто на меня так и не вышел, никто не попытался еще раз меня убить – скажу прямо, меня это не сильно расстроило. Я метался по Багдаду, делая обычную работу для иракской стороны, съездил в Тикрит – на родину Саддама. И думал о том, как заставить проявить активность противоположную сторону… Я не знаю, дружественную или враждебную. Думал-думал и, кажется, придумал. Просто позвонил из Министерства нефти, представился и записался на прием в американское посольство, сообщив свои данные и дав американцам возможность их проверить.

В посольстве попросил машину с шофером – надо все-таки действовать. Чего нет в действиях нашей разведки, так это драйва и наступательности. Рисковать никто не хочет. А мне что? Я свободный игрок.

Белый «Вольво» – с давних, еще советских времен МИД предпочитает именно эту, политически корректную марку машин – остановился у первого КП, за которым был еще один, и только потом – комплекс зданий американского посольства, подготовленный к осаде в одном из самых недружелюбных к американцам городов нашей планеты. Охраняли его конечно же контрактники. Морская пехота – только в самом посольстве. Их фирма по-другому опять называется, но, по сути, это тот же самый Блекуотер, мы, когда здесь размещались, – из «ютуба» фильмы и ролики их скачивали и смотрели как учебный материал. Опытные ребята. На меня они взглянули с интересом, по походке определив, что я человек непростой…

– Остановитесь, сэр. – Рыжий, с усами, здоровенный контрактник подошел ко мне. – Кто вы, к кому направляетесь?

Я представился. Сказал, к кому иду.

– Оставайтесь здесь, сэр.

Специально для визита я оделся очень легко – на мне были белая футболка и просторные тактические штаны. Под белой футболкой не скроешь пояс шахида.

Контрактник отошел немного, связался с кем-то по рации.

– Простите, сэр. Не могли бы вы по буквам продиктовать вашу фамилию?

Я продиктовал. В США с этим большие проблемы – это страна иммигрантов, поэтому там большие сложности с самыми разными фамилиями. Я когда записывался на прием, свою по буквам не продиктовал, забыл. Записать могли как угодно, и теперь могут быть проблемы.

Но проблем не было.

– Сэр, у вас есть с собой оружие?

– Нет.

– Сотовые телефоны? Любые электронные устройства?

– Нет.

– Поднимите руки, сэр.

Контрактник меня обыскал. Собственно говоря, обыскивать было почти нечего – в такой одежде ничего не спрячешь.

– Следуйте за мной, сэр…

Меня провели через полосу безопасности и передали с рук на руки внутренней безопасности, которая здесь была в руках diplomatic security service – дипломатической секретной службы США. Здесь меня еще раз обыскали и повели через все посольство. Как я понял – не в комнату для посетителей, такие на самом входе делаются…

Мы пришли в кафетерий, если можно назвать кафетерием место с отдельным постом на входе и с отсутствием окон. Приветливый молодой человек лет тридцати с небольшим поднялся мне навстречу, демонстрируя американскую белоснежную улыбку. Передние зубы – резцы – были слишком большими и делали его похожим на кролика – но он, по-видимому, совсем не комплексовал из-за этого.

– Адам Борн, – представился он, – помощник атташе по вопросам культуры. А вы мистер… Худяков, я полагаю?

– Да. Точно.

Вообще-то не Худяков. Так звали моего товарища по детскому саду.

Американец просиял.

– Прекрасно. Присядем. Что будете?

– Ничего.

– Да бросьте. Кофе здесь как в «Старбаксе». Латте?

Я сдался.

– Латте.

Американец бросился к стойке. Вернулся с поддоном.

– Извините…

Я почти вырвал у него из рук его стаканчик. Подвинул ему свой.

– Чужое всегда вкуснее, – улыбнулся я.

А если ты, козел, мне еще чего подсыпал… Вот сам это и пей!

– Простите…

– Чужое всегда вкуснее. Русская пословица. Вы знаете русский?

– Странная пословица. Нет, я не знаю русский.

Но кофе отпил. Может, я и зря на них думаю? Лишних предосторожностей не бывает.

– Итак, мистер… Худяков, чем обязаны?

– Ну… Для начала я хотел бы выразить соболезнования.

Американец делает недоуменное лицо.

– По поводу гибели мистера Джейка Барски. Он, как я понимаю, был вашим человеком…

Американец хмурится, вспоминая:

– Не припомню.

– Барски. С военной базы…

– А… Теперь понял. Да, точно. Прошу простить, просто его тело отправляли на родину сами военные, а не мы. Конечно, сэр, мы принимаем соболезнования. Очень большая трагедия.

Я улыбаюсь. Плюс один в пользу версии, что катастрофа была подстроена. Хотя принимать ее основной все-таки нельзя. У иракцев есть чей-то труп, и если требовалось имитировать смерть – можно было придумать и что-то попроще, без каскадерства на оживленной трассе. Слишком много свидетелей и слишком сложно технически. Да и про мою бомбу под машиной забывать нельзя, это отнюдь не шутка. К тому же объяснение посольского выглядит убедительно – армейские и в самом деле разбираются со своими трупами самостоятельно.

– Однако, помимо соболезнований, есть еще один вопрос, который я хотел бы разрешить, понимаете? Серьезный для меня вопрос.

– Сэр?

– Дело в том, что мы с Барски были компаньонами в одном… небольшом предприятии. Понимаете, о чем я хочу сказать?

Американцы всегда улыбаются. Даже тогда, когда ощутимо начинает попахивать жареным.

– Боюсь, что не совсем понимаю вас, сэр.

– Мистер Барски и я были компаньонами в неких операциях. И так нехорошо получилось, что мистер Барски остался должен мне пятьдесят тысяч долларов. Понимаете, очень неприятная ситуация, и мне хотелось бы с ней разобраться.

В нашем посольстве на этом этапе меня бы послали куда подальше… У нас это быстро, и каждый дипработник прекрасно знает, за что посольство не отвечает. Боюсь, что если его спросить, за что посольство все-таки отвечает, применительно к проблемам простых людей, не каждый сможет так сразу сказать. В американских же посольствах политика другая, это сервисные службы, и большей частью они защищают не американское правительство, а американских граждан и американские компании за рубежом. Все-таки нам есть чему поучиться у американцев, есть…

– Сэр, американское законодательство предписывает в таких случаях обратиться к адвокату в то время, когда будет открыто наследство, и…

– Полагаю, сэр, у меня нет в США адвоката. И нет никакого желания его искать.

– Тогда что же вы хотите, сэр? – сдерживая себя, сказал американец.

– Пятьдесят тысяч долларов. Или то, что я за них купил.

– Не могли бы вы пояснить, что именно вы купили?

Я многозначительно огляделся:

– Вам что, на бумажке написать? Ну хорошо…

Я вырываю из блокнота лист бумаги, пишу пару строк.

– Боюсь, сэр…

– Не надо бояться. По крайней мере, сейчас. Время бояться придет, когда я раскрою эту информацию. Тогда плохо придется всем.

Если верить той бумажке, которую я нарисовал, – это, кстати, была достаточно подробная расписка, – то Джейк Барски пускал налево оружие. Причем оружие совершенно секретное. Точнее, не оружие, а его компоненты, так сказать. Из навигационных систем. Которые могли сильно помешать Соединенным Штатам Америки, если тем вдруг вздумается воевать с Россией. Очень сильно помешать. Настолько сильно помешать, что войну лучше и не начинать вовсе.

Американец, сбледнувший с лица, перевел взгляд с записки на меня. Потом опять на записку.

– Видите ли, – сказал я, помогая сделать правильные выводы, – больших проблем это не составляет. Я имею в виду то, что мистер Барски должен был мне дать. Я и не претендую на это, раз так получилось. Но дело в том, что эти пятьдесят тысяч, которые он взял у меня, они не мои. И мне за них придется отчитываться, понимаете?

– Да… да…

Американец бледнел все отчетливее.

– Поэтому все просто. Верните мне деньги и разойдемся. Или я найду способ слить это хотя бы через Викиликс, будь оно неладно. И все пойдет кувырком. У вас, я имею в виду.

– Но…

– Пригласите ваше начальство. Им отвечать, не вам. Не берите это на себя.

Американец вскакивает со стула, как будто его в пятую точку ужалила пчела.

– Да, сэр, отличная идея. Оставайтесь на месте, сэр…

Я останусь. Мне-то что…

Через несколько минут – поразительная быстрота, видимо бегом бежал – Адам Борн возвращается еще с одним человеком. Лет сорок, обветренная, загорелая кожа, ранняя седина в волосах. Усы с проседью, черные очки. Не спрашиваясь, он присаживается. Борн остается стоять.

– Сэр…

Цэрэушник – а это минимум начальник сектора – снимает очки, со стуком кладет их на стол. Презрительно, держа двумя пальцами, как будто боясь заразиться, смотрит на расписку. Точнее – ксерокопию расписки, я не дурак, чтобы оригинал сюда тащить.

– Бред, – негромко говорит он в пустоту и обращает свой взор на меня, грешного, – что вам здесь понадобилось?

– Ваш подчиненный не ввел вас в курс дела?

– Отвечайте на вопрос.

– Если кратко, то деньги. Пятьдесят тысяч долларов.

ЦРУшник отпихивает от себя ксерокопию расписки.

– Мистер… Худяков. Или как вас там… В чем смысл вашего визита, скажите честно?

– Я же сказал – деньги.

– Перестаньте. Я что, по-вашему, – идиот? Я выгляжу как идиот? Я действую как идиот?

– Отнюдь, сэр.

– Тогда почему русская разведка видит во мне идиота? Я что, похож на типа, который готов заплатить пятьдесят штук вот за эту фигню?

– Я не работаю на русскую разведку, – твердо говорю я.

– Да что вы говорите… А на кого, собственно, вы работаете? То, что вы работаете на себя самого, – это мы уже знаем. Про ваши махинации с золотом, с изъятыми ценностями – мы тоже знаем.

– При чем тут это? Речь про другое.

– Речь про то, что вы пришли сюда и делаете из меня идиота. Я не знаю, почему вы так решили, но передайте господину Черняхову, что с меня причитается. Это уже сверх предела.

– Сверх предела это будет, когда выйдет статья в «Нью-Йорк таймс».

Цэрэушник поднялся. Поманил пальцем сотрудника ДСС, который стоял на входе, баюкая на груди автомат.

– Мистер Худяков нас покидает, – заявил цэрэушник, – и прямо сейчас. Проследите, чтобы мистер Худяков был внесен в список нежелательных посетителей.

– Да, сэр.

– Вы об этом пожалеете! – заявил я, вставая.

Цэрэушник, ничего не отвечая, уходит.

Сопровождаемый агентом, иду в обратный путь. Стараясь не улыбаться – надеюсь, получается.

Не поняли? Да я только что поимел этих идиотов так, как и рассчитывал. Джейк Барски не мог работать один, у него были люди в посольстве, а может быть, все это и шло через посольство. Просто для передачи информации выбрали военного, чтобы лишний раз запутать следы. Нет никаких сомнений в том, что информация об обнаглевшем русском, посетившем посольство и требовавшем пятьдесят тысяч долларов, разойдется по всему посольству и всей станции ЦРУ. И имя Барски тоже будет названо. И те, кто работал с Барски, или те, на кого работал Барски, решат, что я ищу оборванный контакт с ними. И скорее всего – хотя бы во имя самосохранения – они решат выйти на меня, и как можно быстрее. Потому что в следующий раз я могу назвать и другие мои контакты, которые связывали меня с Барски. А насчет той информации, которую я сообщил, в лучшем случае сделают запрос, проведут проверку, и ничего не найдут. Сочтут, что я лжец, и закроют дело.

Так что дело сделано. Это американцы просвистели ситуацию вглухую, даже не попытались ни в чем разобраться. Не попытались установить мою потенциальную ценность, не попытались завербовать меня, хотя бы и не за пятьдесят тысяч долларов. Кретины, что тут скажешь. Потому они Бен Ладена и искали годами, и так и не нашли…

Агент выводит меня за забор.

– Сэр, полагаю, вам лучше держаться отсюда подальше, – напутствует он меня.

– Да пошли вы все! – раздраженно отвечаю я.

И гордо удаляюсь.

«Вольво» стоит в теньке. Водила, кажется, заснул – совсем мышей не ловят. Иногда думаю – хорошо водиле, сиди и баранку крути. Пока не взорвут. Хотя если водилу взорвут, то и пассажиров, по идее, тоже.

Сажусь в машину:

– Давай, просыпайся. Поехали…

Голова водителя валится набок. Я толкаю дверь… Только ноги почему-то не слушаются.

Приплыли…