Текст книги "Долгая дорога домой"

Автор книги: Александр Афанасьев (Маркьянов)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Принц Николас молча выслушал старого волка из САС. Потом они долго сидели бок о бок и молчали…

– И какая у меня стадия, сэр? – наконец спросил принц.

МакКлюр усмехнулся:

– Это ты мне скажи, капрал.

Принц снова долго молчал. Потом начал говорить – и горечь, которая была в каждом его слове, заставила содрогнуться даже старого сасовца.

– Знаете, сэр, мне в детстве родители уделяли мало внимания, и я был очень одиноким. Конечно, у меня было сколько угодно нянек и воспитателей, но это все не то. Все не то… Я брал книгу у бабушки в библиотеке, чаще всего брал сам, ни у кого не спрашивая совета, садился где-нибудь, чтобы никто мне не мешал, и читал. Так получалось, что больше всего мне нравились книги о войне. И о приключениях. Я читал про колонизацию Африки. Про речную войну ^[49]. Я читал про Крымскую кампанию – «Вперед, кавалерия, вперед, долиной смертной тени» ^[50]. Мне нравилось читать про войну, я мечтал стать военным и воевать, нести свет угрюмым племенам и все такое. Глупо, да, сэр? Но это так. Я думал, что все будет не так, как сейчас. Что мы будем пытаться что-то сделать и изменить что-то к лучшему. В конечном итоге мы всегда что-то меняли к лучшему на тех землях, где мы были. А здесь мы – просто воюем. Да, сэр – просто воюем.

МакКлюр мог бы сказать, что мы воюем не просто так, мы воюем за торжество наших идеалов и за то, чтобы эта земля стала нашей. Но майор тянул здесь четвертую свою ходку и знал, что эта земля никогда не будет им принадлежать, и не стоит на это надеяться. И идеалов здесь никаких нет, а есть какая-то мобильная реактивная установка, которая обстреливает аэродром третий раз за неделю и которую никак не удается подловить. И есть укрепленный район, который восстановили после прошлогоднего налета и в который опять надо наведаться. Вот и все, что есть на этой маленькой, грязной и бессмысленной войне.

И еще он не сказал принцу про пятую и последнюю стадию. Пятая и последняя стадия – это когда тебе повезло не нарваться на пулю снайпера или мину на дороге, ты возвращаешься домой – и все вокруг кажутся тебе врагами. Сытые, наглые хари на Пикадилли, обстряпывающие здесь свои делишки, пока мы там… Цветные сны по ночам – вспышка фугасного разрыва на дороге, красный шелк маковых полей, разрезающие ночь трассеры. Волной накатывающая ненависть – и ты всеми силами стараешься держать себя в руках, а у кого-то это не получается, и скамья королевского суда ждет их. Со многими – Афганистан остается навсегда.

– Пойдемте, Ваше Высочество – поднялся МакКлюр и по привычке осмотрелся по сторонам – отбой уже сыграли.

1 июля 2002 года

Афганистан, Кабул

Операция «Литой свинец»

Оперативное время ноль часов двадцать пять минут

Первое июля этого года приходилось на понедельник. В странах, где не почитают Коран и где живут неверные, начало рабочей недели – день тяжелый. В Афганистане – самый разгар рабочей недели, ее середина. Выходной день здесь пятница, джума.

Рабочий день в Кабуле, как и во всех других городах Востока, начинался рано. Работали здесь с шести, с семи утра, но хазарейцы со своими телегами встали еще раньше. Не было еще и пяти, а пустые ночные улицы кабульской столицы вдруг разом наполнились стуком сандалий, скрипом колес, криками. До шести часов, пока улицы свободны и людей на них почти нет, надо успеть развезти по дуканам товар, развезти воду по домам – да мало ли что надо сделать в большом городе. Потом, в шесть – движение на улицах начинается – не протолкнешься. Бывают, конечно, и места, где тихо, никакого движения нет.

Вот одним из таких мест был район Вазирабад. Это самая окраина города, по дороге к Кабульскому аэропорту. Место глухое и тихое, малозастроенное – разве что дорога на аэропорт оживляет его. Но дорога эта тупиковая, аэропортом и заканчивается, это тебе не Дехкепак, от которого ведет дорога на Термез и дальше в Россию, и не Шахшахид, откуда начинается дорога на Джелалабад, Пешавар и дальше в Индию. В Вазирабаде в основном стоят тихие частные виллы, вокруг них – высокие ограды из бетонных плит, дорога – земляная, даже щебнем не засыпанная, в рытвинах и ухабах. Никому не было дела до того, что происходит за этими стенами. Полиция и нукеры Гази-шаха тоже сюда почти не совались.

Одно из самых больших зданий в этом районе находилось вдалеке от дороги и последним в ряду зданий, дальше была только голая земля и запретная зона британской военной базы в аэропорту. Два этажа, обязательная ограда, колючая проволока поверху – оно и понятно, воры… Воры – настоящий бич Кабула, здесь нет уважения к чужой собственности, потому что уважение к чужой собственности начинается с власти. Если власть и ее представители уважают чужую собственность, то этого следует требовать и от ее подданных, если же власть нагло и бесцеремонно грабит подданных, прикрываясь фиговым листком закона – о каком уважении к чужой собственности может идти речь? Как могут не быть ворами подданные, если первый вор – король?

На этой вилле всегда было тихо….

Примерно в шесть тридцать по местному времени открылись ворота, и из-за ограды в проулок один за другим выехали два американских армейских внедорожника «Интернэшнл-10 ^[51]», модель «кэрри-олл», вези все, в тыловых частях распространена не меньше, чем в передовых – «Хаммер». Внедорожники направились на трассу, ведущую в центр города.

В одном из них ехал, привычно раскуривая утреннюю кубинскую небольшую сигару, Доктор. Его все так и называли Доктор, по имени не называли. Возможно потому, что от врачебной практики он был отстранен много лет назад, и тем, кто работал с ним, просто не хотелось лишнего напоминания о том, что они работают с шарлатаном и садистом. А может – еще почему. Доктор не нуждался в имени, потому что зло безлико и безымянно. Как сказано в Библии? Сатана безобразен. Не безобрАзен, а безОбразен. Без образа.

Добрый Доктор учился в Королевском медицинском колледже по специальности «психиатрия» и подавал большие надежды. Настолько большие, что его призвали в армию, верней, не в армию, а в гражданский корпус содействия. Тогда, в шестидесятых, ведущие державы мира развернули лихорадочную гонку по изучению человеческого тела и главного органа человека – мозга. В расстановку сил на мировой арене вмешался новый фактор – наличие у основных политических игроков ядерного оружия. Ядерное оружие делало невозможным массовые столкновения с участием целых дивизий и даже армий, оно полностью обесценивало все наработанные к тому времени доктрины военной силы. Концентрация сил – раньше это было непременным условием победы – сейчас стала ошибкой командующего, по сконцентрированным для удара силам немедленно наносился ядерный удар, одна бомба могла сорвать стратегическое наступление. На смену концентрации приходило рассредоточение сил, действия мелкими, ротными и ниже группами, в том числе на местности без ярко выраженной линии фронта. Фронт тоже теперь опасно было держать, сконцентрированные на сплошном фронте силы также подвергались ядерному удару. В этом случае резко повышались требования к отдельному бойцу, теряла смысл призывная система комплектования армии – и все страны мира начали гонку за познанием тайн человеческого мозга так же увлеченно, как всего пару десятилетий назад гнались за миражом «абсолютного» оружия.

Идеалом солдата новой армии стал… зомби! Очень сильный, не рассуждающий, ничего не боящийся, готовый без размышлений умереть, выполняя приказы командования, готовый идти через зараженные зоны, чтобы выполнить поставленные задачи. Исследования невысокого уровня сложности проводились с целью поиска химических препаратов, позволявших солдатам при их приеме не чувствовать усталости и воевать несколько дней без сна. В САСШ так появился ЛСД, в Священной Римской империи – первитин, так называемый «панцер-шоколад». Более сложные исследования предполагали работу непосредственно с человеческим мозгом, с использованием электрошокера, наркотиков, дезориентирующих помещений, где нет ни пола, ни потолка, где все стены обиты белой резиной и не за что зацепиться взглядом. Некоторые эксперименты проводились на заключенных и на пациентах психиатрических больниц.

На этом и попался добрый Доктор. Он уже был ведущим специалистом страны по «ускоренной забивке» – это когда человека погружают в медикаментозную кому, стирают все воспоминания (непоправимо уродуя психику при этом), а потом в ускоренном режиме «наговаривают» новую память и новые воспоминания. Просто несколько врачей из клиники, где он был главврачом, обратились в Королевское психиатрическое общество и тиснули статейку в «Ланцет ^[52]», а она привлекла внимание «The Sun» и других газет. Из-за поднявшегося шума Доктор был лишен практики и, чтобы избежать уголовной ответственности, срочно покинул страну.

С новой биографией он объявился в Британской Индии. Его привлекало здесь то, что в Британской Индии торговали рабами. И детьми рабами – тоже. Это его более чем устраивало – в последнее время он бо#льшую часть экспериментов ставил на детях. Детская психика более податлива, ее легко сломать, стереть и загрузить в память нечто новое. Основным, магистральным направлением его деятельности на тот момент стало изготовление «живых бомб», шахидов. Ребенок в качестве шахида подходит идеально, он не бросается в глаза в толпе из-за малого роста, от ребенка вообще никто не ждет опасности и не воспринимает его как врага, ребенок может быть одетым в школьную форму и легко проникнуть в школу. Или в больницу – туда, где от взрыва будет больше жертв. Именно Доктор и его центр подготовили шахидов, которых неудачно применили в Казани. А потом – в один прекрасный день – в здание центра попали три ракеты, отбросив исследования на несколько лет назад.

Сейчас Доктор занимался более сложными задачами, он уже не изготавливал шахидов, это был пройденный этап. Он поселился в Кабуле и создал новый центр, состоящий из «больницы» на одной из центральных улиц и виллы в окрестностях. Его новой задачей – грандиозной, надо сказать задачей – было добиться подчинения.

Задача была сложной. Прежде всего потому, что подчинения нужно было добиваться практически мгновенно. Если с шахидами он работал в клинике по году и дольше, то сейчас он должен был достигнуть результата за часы, а иногда и за минуты. Подчинения должен был добиваться человек, не имеющий психиатрического образования и навыков гипнотизера, то есть методика должна быть предельно простой. Кроме того – управляющий субъект должен был быть один, а управляемых могло быть и много. Новые задачи требовали новых финансовых вложений и новых объектов для опытов: доктор скупал на кабульском базаре всех похищенных русских, потому что именно против русских разрабатывались новые методики, и испытывать их нужно было тоже на русских. Еще одним направлением изучения стали мусульмане, исламский мир – для каждой этнической группы исследования приходилось начинать почти с ноля. На сегодняшний день Доктор мог с уверенностью сказать: поставленные задачи частично выполнены, основные элементы методик относительно мусульман прошли полевые испытания. Ему удавалось с гарантией захватывать контроль сознания мусульманина за считанные минуты и осуществлять простейшее биотехническое программирование, то есть манипулировать человеком и закладывать в него программу для исполнения. Захват осуществлялся при помощи технических средств за несколько минут. А вот что касается русских, то основные ряды образов и базовых наборов были готовы, но исследования еще далеки от завершения.

С мусульманами было проще, особенно с теми, кто ревностен в вере. Вера была основным компонентом успеха, потому что тот, кто верит, тем более фанатично верит – подчиняется без размышлений, нужно только понять, во что человек верит, и использовать эту веру. В случае с подопытными русскими Доктор отказался от прямого вмешательства в мозг и перезаписи памяти – в условиях временных и ситуационных ограничений это не подходило. Следовало использовать то, что там уже было – и умелым манипулированием перехватывать управление. Для этого требовалось знать о русских все – буквально до того, какие сказки им рассказывали родители перед сном. Если у мусульман набор источников, на основании которых мусульманин формируется как личность, со своими мифами, кумирами, набором убеждений весьма ограничен, то у русских он просто огромен…

Проблема заключалась в том, что русские были скептиками. Они все подвергали сомнению и изучению – хуже этого нет. У Доктора в клинике было шесть похищенных русских детей, он заказал еще десять – а кроме того, спонсируемый британской разведкой фонд открыл программу обмена опытом между британскими и русскими медицинскими специалистами-педиатрами. Все это делалось лишь для того, чтобы британские медики могли получить доступ к русским детям, находящимся в нормальной, не стрессовой ситуации. Еще два «фонда», русский и британский, собирали необходимые данные под видом «работы с неблагополучными семьями». Нужно было составить психокарту основных типов русских – и только потом двигаться дальше…

…Автомашины вывернули на Майванд – одну из основных магистралей Кабула, заливаемую встающим из-за гор солнцем.

Русские были «social animal», общественными животными, но их отношение к обществу отличалось от других этносов. Для русских общество представляло собой средство совместного существования и выживания, но они не были рабами этого общества и не подчинялись безоговорочно лидерам. В их общественных структурах смена лидера происходила быстро и была менее болезненна, чем в других обществах, а основная активность в группе исходила не от лидера, а от целой группы «активистов», которые, как говорили русские, «болели душой за дело» и согласовывали свои действия уже в процессе этого самого дела. Это осложняло задачу Доктора, потому что русские по природе не привыкли подчиняться одному лидеру и его указаниям, а действовали «по обстановке», согласовывая действия «на ходу».

Русские были достаточно толерантным народом, но не в том смысле, в каком это обычно понимается. Толерантность означала возможность принятия в свое общество других людей, людей других вер, культур и этносов, но только в том случае, если они принимают общие правила игры и действуют совместно и согласованно с другими членами общества. Интеграции русские предпочитали ассимиляцию, при этом русская культура и сама впитывала в себя элементы других культур. Возможно, этим объяснялась ненависть русских к евреям – из того немногого, за что зацепился Доктор. Евреи упорно не желали ассимилироваться. Однако русские не терпели нарушения чужими (и своими) общественных норм, что писаных, что неписаных. В этом смысле они отличались от Запада, где воля большинства давно раскололась на воли бесчисленного количества меньшинств. У русских большинство было, по крайней мере пока.

Русские уделяли немалое внимание военной составляющей жизни, обороне. Это начиналось еще с детства, когда матери пели детям в колыбельке песни про подвиги былинных богатырей. Это продолжалось в детских садах – там малышам разрешали шалить, в определенных пределах драться и даже играть «в войну». В Великобритании, Североамериканских соединенных штатах и Священной Римской империи за гиперактивность детей запирали в «комнатах психологической разгрузки», заставляя томиться там в одиночестве, а военные игры и игрушки были категорически запрещены – потому что они способствуют развитию агрессивности у детей. Доктор немало удивлялся, когда видел эти «комнаты психологической разгрузки» – почти такие же он применял для своих опытов над людьми. Небольшая комната, обитая белым, мягким материалом, без окон, без светильников – только рассеянный свет. Почти полное отсутствие визуальных раздражителей – такие комнаты применялись не только для наказания «гиперактивных детей», но и в первых стадиях «перезаписи личности», для того чтобы подопытный потерял представление о времени и пространстве.

В России военное образование продолжалось и в школах, детям рассказывали о подвигах русской армии, вывозили в воинские части на экскурсии, разрешали стрелять в тирах. Часто и отцы давали своим сыновьям в руки семейное оружие, выезжали с ними в тир и на охоту. Это рождало в детях воинственность, готовность отстаивать свои права и свою страну, в том числе с оружием в руках. В САСШ политика была немного другая – оружие обращалось свободнее, но детей к нему не подпускали, – в итоге, став взрослыми, дети слабо понимали, что такое оружие, слабо понимали его смертоносную силу и применяли, в том числе в своих разборках – отсюда расстрелы в школах и кафе. С такой агрессивностью можно было работать, поскольку она не сопровождалась ответственностью. У русских же агрессивность была контролируемой, с этим могли сравниться только японцы, жестоко, с болью и кровью воспитывающие в учебных заведениях самураев, и частично – немцы, у которых молодежь проходит обязательную военную подготовку. Оно и понятно – за ними Африка, там спокойно не было никогда…

Русские были достаточно самостоятельны и даже в каком-то смысле разобщены. Это был очень большой народ, и у них, в отличие от многих других народов, было не так уж и много единых героев и единой мифологии. Иногда Доктор даже приходил к выводу, что русских, как единого народа, не существует, что это просто самоназвание разных этносов, живущих на одной территории. Однако почему-то эти разные этносы говорили о себе: я русский – и это означало, что народ был…

Доктор коснулся палкой плеча шофера.

– Давай на базар, Джон. Заедем перед работой, пока там не такая толпа, как обычно.

– Да, сэр… – привычно ответил водитель, он же телохранитель Доктора. Бывший британский парашютист, он потерял здоровье во время четвертого сипайского восстания, особенно сильного, был уволен из рядов вооруженных сил и теперь зарабатывал на жизнь таким образом. Заодно – он присматривал за доктором и писал отчеты милому пожилому джентльмену, которого почему-то иногда звали «Святой отец».

* * *

Аппараты типа «Скат» представляли собой не несколько отдельных боевых платформ-носителей, а единую ударную боевую систему, каждая часть которой выполняла свою функцию. Всего было шесть машин, им следовало действовать в едином строю, но перед атакой разбиться на две группы для поражения двух разных целей. Каждую из групп вел аппарат, в чьи задачи входило прокладывание и расчистка курса для двух других аппаратов. Для этого на нем была установлена станция РЭБ и две ракеты ПРР. Он был единственным в группе, локатор которого включен в активный режим: два других следовали в кильватере за первым, не включая свои локаторы и не передавая никаких сигналов. Управляющие сигналы они получали от головной машины по закрытому каналу связи.

Эти четыре аппарата – по два в каждой группе – были ударными и несли в своих бомбовых отсеках по две осколочно-фугасные бомбы типа ФАБ-500 и две объемно-детонирующие типа ОДАБ-500. Более чем достаточно для уничтожения целей, но послание Государства Российского должно было стать прямым и недвусмысленным. Тот, кто торгует рабами и наркотиками, и даже те, кто живет рядом с местом, где торгуют рабами и наркотиками, – подвергает свою жизнь смертельной опасности. Эти бомбы, ждущие своего часа в отсеках стремительно несущихся к цели аппаратов, и были таким вот посланием.

Все беспилотные бомбардировщики взлетели с аэродрома Мары на самой границе – они были переброшены к границе тайно, чтобы долететь до Кабула и вернуться обратно без дополнительного запаса топлива. Тем не менее баки подвесили – чтобы испытать аппараты при полной загрузке.

* * *

Та часть базара, где продавали рабов, была отделена от улицы и от других торговых рядов сплошным трехметровым забором с колючей проволокой поверху и двойными дверями – как в тюрьме. Они никогда не открывались одновременно. Рядом, охраняемая свирепыми пехлеванами, небольшая (в привычном к верховому транспорту Кабуле никогда не хватало стоянок) стоянка для машин богатых клиентов, а других на базаре и не было. Чтобы купить раба, надо быть богатым человеком, Пехлеваны выглядели комично – голый торс, чалма, широкие штаны, пояс, на котором одновременно висели старинная кривая сабля, полицейская резиновая дубинка и современный североамериканский электрошокер «Taser». Казалось, что они вышли прямиком из подпольно снимаемых здесь же, в Кабуле, в пыточных тюрьмах, видеокассет для садистов, которые в свободное от работы время обожал смотреть добрый доктор.

Протерев руки ароматизированной салфеткой – Доктор делал это постоянно, ощущение грязи на руках было для него омерзительным, – он вышел из машины. Джон моментально оказался рядом, раскрыв над Доктором зонтик от солнца. Доктор посмотрел на него – как будто впервые видел, – потом на пехлеванов, и направился ковыляющей походкой к старым, недавно покрашенным воротам. Дурные предчувствия не покидали его.

Рынок еще не работал, но хозяева его уже были на месте. Договаривались о том, какую цену держать на товар, продавали и обменивали товар еще до начала торгов, по «своим» ценам, смотрели, как расставлены клетки и как выглядит товар. Вопреки общераспространенному мнению, рабов хорошо кормили, не избивали, только если они не дадут к этому повода, а наказывали не плетьми, а подсоединяли к стальным прутьям клетки провода с током – и больно, и почти не остается следов. День обещал быть жарким – поэтому хозяева проверяли, дали ли в достаточном количестве рабам воду, и прикрыли ли клетки от солнца. Если раб потеряет сознание от солнечного удара или умрет – будет убыток.

Рабы делились на три категории. Первая – она составляла две трети от общего количества – должники, которые вовремя не расплатились с баями. Теперь продавали либо их, либо их детей, чтобы погасить долг феодалу. В основном это были нищие крестьяне-феллахи не пуштунских родов – ни один пуштунский род не допустит продажи сородича, это несмываемый позор. Невысокие, сгорбленные от тяжелой работы, с тусклыми глазами и угрюмой покорностью на лицах, им было все равно, что жить, что умирать, и своей судьбы они ждали с покорностью, не пытаясь сопротивляться.

Вторая категория – дети из нищих семей, которых продали родители, чтобы расплатиться с долгами. В Афганистане детей рождалось много – сколько Аллах пошлет, а прокормить их было невозможно, потому что земля Афганистана большей своей частью была бедна и не давала достаточного урожая. Все это усугублялось еще и варварской ее эксплуатацией со стороны феллахов – они ничего не знали о современных методах земледелия, никогда не видели тракторов и обрабатывали землю так, как это делали их предки тысячи лет назад. Кроме того – самой популярной сельскохозяйственной культурой в голодающей стране было не зерно, не картофель, не просо, а опиумный мак. Которым, как известно, сыт не будешь. В возделывании опиумного мака все зависело от баев. Те, что думали о будущем, те платили работающим на их земле феллахам достаточно, чтобы они могли кормить свои семьи в течение года, пусть и скудно, но кормить. А некоторые – сгоняли крестьян-феллахов со своей земли и покупали таких вот рабов, часто совсем пацанов, заставляя их работать, где за миску похлебки, а где и за укол плохо очищенного героина. Согнанные со своих земель, никому не нужные в городе, нищие крестьяне были вынуждены продавать своих детей одного за другим, чтобы спасти от голодной смерти тех, кто еще у них оставался.

Наконец, третья, самая редкая категория – похищенные. Тут были и женщины, и дети обоих полов – товар для баев, для амиров, для раисов провинций и даже для самого монарха, который на базар не заглядывал, но присылал своих людей. Многие раисы происходили из богатых семей, они учились в Британии, где часто приобретали совсем отличные от афганских представления о женской красоте. Для таких был особый товар – похищенные молодые девственницы, от тринадцати до восемнадцати лет, чаще всего блондинки – потому что в Афганистане блондинок днем с огнем не найти, только крашеные, но это не то. Одна такая девственница могла стоить несколько сот тысяч афгани – как сотня с лишним феллахов-рабов. Для специфического клиента похищали также и мальчиков – ибо не все учившиеся в Британии становились ценителями женской красоты, кое-кто приучался ценить красоту мужскую.

Вот из-за таких бачалюбов у Доктора и возникали проблемы. Ему были нужны русские мальчики разных возрастов, но в этом желании он конкурировал с людьми, которые запросто могли выложить за русского бачу сотню тысяч афгани. А у профессора и так был перерасход по бюджету на тридцать с лишним процентов, и деньги ему выделяли с большим скрипом.

* * *

На пороге своего дукана – двухэтажного здания с решетками на окнах и на дверях – Доктора с распростертыми объятьями встретил человек по имени Нурсултан. Он был очень похож на японца – невысокий, жилистый, с узкими глазами, короткими черными волосами, только кожа его была заметно темнее, чем у японцев. Киргиз по национальности, Нурсултан был одет в новенький британский камуфляж, а у него за спиной маячили двое вооруженных автоматами британцев-телохранителей, настороженно озиравшихся по сторонам. Дело было в том, что Нурсултан жил как бы в долг и очень боялся смерти. Его приговорили к смерти на сходке азиатских наркобаронов, которых Нурсултан сильно «кинул» в свое время: крупную партию героина перехватили русские, и он остался должен всем и вся. Он не стал отрабатывать долг, как это делали в таких случаях – вместо этого он собрал все, что мог, и бежал в Афганистан, где вложил деньги в работорговлю и сильно поднялся на этом. Он знал, что рано или поздно приговор будет исполнен, что никто и никогда не уходил от мести наркомафии – и только поэтому брался за выполнение самых сложных и опасных заказов. Нурсултан специализировался на русских женщинах и детях, потому что имел хорошие связи, оставшиеся еще с тех времен, когда он торговал наркотиками на границе и в самой Российской империи. Приговоренный к смерти, он не боялся мести спецслужб империи, которая, несомненно, последовала бы, узнай они про род занятий Нурсултана – потому что приговоренному к смерти наркомафией можно уже ничего не бояться.

– Мой дорогой друг! – Нурсултан церемонно распахнул объятия, от него вечно пахло перцем и пряностями, у Доктора заслезились глаза, и он чихнул.

– Рад вас видеть в добром здравии, – сухо проговорил британец.

– Я как раз собирался сесть за достархан, вкусить скромной пищи, что послал нам Аллах, а как сказано, любой дар и любая пища удваивается, если поделиться ею с другом.

Доктор не принимал местной пищи, чересчур жирной, наперченной, сдобренной пряностями, потому что ему не давала покоя язва, нажитая от постоянных нервных стрессов и питания в лабораториях всухомятку. Но он знал, что отказывать нельзя – Нурсултан обидится.

– Я с радостью вкушу с вами даров достархана, – церемонно произнес Доктор, нащупывая в кармане флакончик маалокса.

* * *

Достархан был накрыт в комнате, использовавшейся в качестве кабинета и выглядящей довольно дико: капитальные стены, утоптанный и накрытый коврами до последнего сантиметра земляной пол, огромный, североамериканского образца стол-аэродром с компьютером и несколькими телефонами, а рядом, примерно на половине площади кабинета – достархан. Чуть в стороне тощий и смуглый бача раскуривал кальян с индийской табачной смесью, в которую добавлены сушеные листья яблони и конопля, а сам Нурсултан привычно расположился в сидячей позе у достархана и что-то гортанно приказал – вероятно, чтобы несли угощение.

– Я хотел поговорить с вами относительно товара, – заговорил британец.

– Вах, какой товар. Сейчас плов принесут, кушать немного будем, потом разговоры говорить будем!

Сам Нурсултан родился в нищей, живущей пастбищным скотоводством семье в Ферганской долине, известном рассаднике всяческого лиха. Народа там было много, более того, народ этот принадлежал к самым разным этническим и национальным группам, а земли хватало не всем, что провоцировало конфликты. Часть племен – например, киргизское племя саваттаров – почти в полном составе служило Белому царю в армии и пограничных дозорах, живя этим, части все же хватало земли и воды из ирригационных систем, часть занималась пастбищным скотоводством, доходя со своими стадами едва ли не до Уральских гор. Ну а часть – такие, как Нурсултан, – начинала промышлять транзитом наркотиков или вставала на джихад. В пятнадцать лет он прибился к банде Черного Айбека, в двадцать лет его соизволил одарить милостью, пригласив себе в дом, Алиджон-хан, один из владетельнейших баев региона, которого судили трижды, и ни один суд не посмел его осудить. То, что нищий паренек с перенаселенных гор увидел во дворце Алиджон-хана, потрясло его настолько, что он и сейчас старательно копировал повадки Алиджон-хана и других баев, несмотря на то что они приговорили его к смерти.

– Разговоры говорить будем сейчас, – припечатал британец, – не далее как вчера от тебя пришел твой нукер и назвал цену, которую ты хочешь. Эта цена выходит за грань разумного.

– Каждый товар стоит своих денег, – философски заметил Нурсултан, и в этот самый момент женщина, с головы до ног закутанная в паранджу, внесла большое блюдо, на котором горой благоухал рис с бараниной и специями – плов. Никаких столовых приборов не было, это полагалось есть руками, а пиалы с водой, в которой плавали лепестки роз, подавались для того, чтобы омыть руки перед едой.

– Этот товар не стоит таких денег. Ты пытаешься заработать на мне втрое.

– Только барану кажется, что на соседнем склоне трава слаще, и он идет на соседний склон, не замечая, что рядом – пропасть. Мой товар стоит столько, сколько за него готовы отдать люди. Ты не единственный покупатель, уважаемый.

– Но я единственный, кто покупает у тебя оптом.

– Оптом… Белый бача – ходовой товар, то, что ты берешь оптом, заставляет меня отказывать другим покупателям, а это плохо.

– Но мне они нужны не для этого!

Нурсултан пожал плечами, отправляя в рот горсть риса.

– Для этого – не для этого, какая мне разница. У тебя есть деньги, ты пришел и купил. У других есть деньги – они пришли и купили. Нет денег – не пришел, не купил. Согласись, уважаемый, что если у тебя есть денег только на четыре лепешки – ты же не будешь требовать пять? И тебе никто не продаст пять, если деньги есть только на четыре.

Раздраженный Доктор, чтобы немного отвлечься, тоже съел пару горстей риса, взяв их руками. Он был цивилизованным человеком и от необходимости есть именно таким способом его просто коробило. К тому же он ненавидел ощущение грязи на руках…