Текст книги "Жертва особого назначения"

Автор книги: Александр Афанасьев (Маркьянов)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Теперь остальных бы. Пока не они меня.

* * *

Для Этерли начало стрельбы тоже стало неожиданностью. Хотя жизнь научила его готовиться к любой дряни.

Когда взорвалось, он видел сам взрыв лишь частично – выстрелил в пулеметчика, потом еще раз. «СВД» была не слишком точной на предельных дистанциях, но позволяла компенсировать это сдвоенными выстрелами или стрелять, пока не попадешь. Кажется, попал – пулеметчик упал. Теперь была гребаная машина, он видел людей и видел оружие у них. Но пулеметчик занял у него время, и он ни в кого, похоже, не попал – в прицел он видел, как эти, в машине, экстренно эвакуировались, то есть сматывали удочки, пытаясь укрыться за машиной. В этот момент ожил проклятый ганнер. Он услышал свист пуль, они ложились почти точно, совсем рядом с ним. В прицел он поймал пулеметчика – теперь щит пулемета был повернут лицом к нему, была видна черная полицейская каска и злые вспышки ствола. Но теперь он сделал достаточно выстрелов, чтобы найти и запомнить правильную поправку. Первым выстрелом он попал в край щита, вторым – в голову пулеметчика. Он видел, как слетела каска и как брызнуло кровью: этакое почти невидимое бледно-красное облачко вокруг головы. Отвлекаться было некогда – кончились патроны, пришлось перезарядить винтовку. Пока он перезаряжал, там, на дороге, началось движение. Он увидел, как кто-то перебежал от «Тойоты» к горящему внедорожнику и исчез за дымом, потом он увидел движение у насыпи и понял: эти не хотят рисковать, они хотят перебраться низким профилем, «low profile», то есть скрытно. Как и многие другие дороги в этих местах, эта была насыпана и укреплена армейскими саперами, торившими дорогу к фронту. Поэтому насыпь возвышалась над местностью сантиметров на двадцать-двадцать пять и, прикрываясь ею, вполне можно было проползти.

Этерли открыл частый огонь по насыпи, пытаясь заставить противника отказаться от намерения перебраться за горящую машину. Если противник окажется там, то он сможет, прикрываясь дымом, продвинуться и дальше – до поселения и первых домов, куда ушел СО[18]18
  СО, си-о, чарли-оскар – командир или лицо, исполняющее обязанности командира. Стандартный армейский сленг.


[Закрыть]. Нельзя допустить, чтобы они добрались до CO.

Этерли не думал о том, почему произошел взрыв, – просто он слишком часто видел, и видел своими собственными глазами, как по плану развивающаяся операция в несколько мгновений превращается в полное дерьмо. Все, что только остается, – минимизировать потери и пытаться как-то спасти то, что еще можно. Взрыв произошел потому, что он произошел, вот и все. И тех, кого он должен защищать, почти всех нет в живых, остался только один. И надо было попытаться вытащить его, а потом уходить.

Он попытался набрать номер CO – у них не было никакой связи, кроме мобильных телефонов, потому что на границе прослушивались все частоты. Номер был занят, но, пытаясь его набрать, он отвлекся и пропустил подачу: один из танго, скрывавшихся за машиной, проскочил опасный участок и залег. Теперь он сможет подняться к пикапу и взяться за пулемет – это очень хреново. Американский снайпер сделал лучшее, что он мог в такой ситуации, – «не заметил» прорыва, рассчитывая на то, что противник проявит неосторожность. Он клял себя последними словами за все – за то, что согласился работать без напарника, за то, что пошел на неподготовленную операцию, за то, что вообще связался со всем этим. Но все было как было, и дело надо было дорабатывать. Он открыл огонь по насыпи, вслепую, рассчитывая, что пули кого-то поразят хотя бы вскользь или заставят запаниковать.

* * *

Надо сказать – я обделался.

Когда этот хрен с горы открыл пулеметный огонь по дому, я подумал – все, приплыли. В одиночку я дом не удержу, это без вариантов. Был еще вариант развязать и как-то вооружить американца, но это чревато пулей в спину или неприятным допросом под дулом автомата, который ты же ему и дал. Нет, спасибо.

Схема ясна: под пулеметным огнем трое, двое или даже один приближаются на дальность броска гранаты и бросают в окна пару подарков. Затем чистят.

Американец что-то крикнул. Его только не хватало.

– Замри! – крикнул я.

Сам бросился на второй, только бы успеть сделать. Сбросил крышку, достал мой козырь – единственный, которым не сходил, – «полтинник», винтовка пятидесятого калибра. Патрон уже в стволе, теперь – к порту. Пулемет лупит по дому не переставая, пули в стену – как молотком. Попадет один к тридцати, наверное, – тоже риск, но без него никак. Нет больше вариантов. Ложусь у порта. Я его специально выбил зубилом и молотком с видом на дорогу – вроде как от снаряда автоматической пушки дыра. Расстояния уже промерены, прицел настроен, наушники надевать некогда. Только бы не подвел патрон, пролежавший в коробке дольше года. Три – два…

Винтовка шарахнула, оглушила, ослепила вспышкой дульного тормоза, толкнула в плечо – такой размеренный удар. В отличие от «СВД», пятидесятый калибр позволяет не думать о препятствиях. Прикрывавший пулемет щит он проломил на раз. Я увидел, как что-то отлетело и как упал пулеметчик.

Готово.

Передернул затвор, рванул назад, к лестнице, – с автоматом, болтающимся на одноточке сбоку и почти двадцатикилограммовой винтовкой в руках. Если тот, кто снаружи, услышит выстрел – он попытается проскочить. Потом – ворваться и занять первый этаж. А вот гранату он вряд ли бросит: не захочет привлечь внимания. Хотя могу тут и ошибаться.

Бросит?

Я залег на лестнице, прямо там, в очень неудобной позиции, когда ноги выше головы. Возможно, сделал ошибку, но судьба покажет. На лестнице у меня минимальный риск быть порванным осколками гранаты. Американца, конечно, порвет.

Вот только что-то никто не спешил наступать. Никто не кидал гранату, не топал, как слон на улице. Только что-то с негромким хлопком рвануло на дороге – то ли бак, то ли кто гранатой себя подорвал.

Антересные дела.

Поняв, что время у меня есть, я заменил «полтинник» на автомат. В ближнем бою он куда сподручнее.

– Черт, развяжи меня!

– Заткнись, сукин сын!

Если кто на улице замер у стены и слушает, то можно ждать неприятностей. Опытный человек даже по голосу сможет определить, где примерно враг.

От того, что я так лежал, пот катился не вниз, а вверх, и шею жгло и саднило.

Похоже, все-таки всё. По крайней мере – пока всё.

Винтовку я перенес под лестницу, в темноту, держа автомат одной рукой – он легкий, такое позволяет. Целясь в направлении двери, подкрался к стене, переждал, прислушиваясь, потом выглянул – как мышь из норы. Ни хрена, только машина догорает да жмурик там лежит, где я его и пристрелил, никуда, гад, не делся.

Сколько их было? С американцем – трое или четверо. Один смотался, и я его пристрелил. Остальные, надо понимать, сгорели. Сколько было во второй машине? Можно предполагать, что семеро, и, может быть, еще трое в пикапе. Но там еще работал снайпер – часть из них прибрал он. Как минимум двоих – одного из автомата, через дым, и одного из винтовки, когда тот был на пулемете, успокоил я. Еще как минимум одного уделали на пулемете до меня.

Время идет.

Почему я занимаюсь этими подсчетами? Да потому что не хочу пулю в спину получить. Или в брюхо. Это еще со времен борьбы с басмачеством известно – врага не только стрелять, врага считать надо. Троих пристрелил – четвертый бах тебя из-за камня. Скажет – почему меня не посчитал, я тоже тут был.

Это я в какой-то книжке про те времена вычитал.

– Борян! – заорал я во всю глотку. – Борян, говорить будем?! Базар есть! Нам делить нечего!

Если он жив, то откликнется. Зуб даю.

– Борян! Борян, непонятка это!

– Развяжи меня!

Американец. На мою голову.

Борян не отвечал и наверняка был мертв. Что ж, пусть иракская земля будет пухом. Сказать, что я особо переживаю, – значит покривить душой.

Держа дверь на прицеле, я переместился к американцу. Присел на колено.

– Снайпер чей был. Твой?

– Мой. Развяжи меня!

– А эти кто такие?!

– Не знаю.

– Врешь.

– Не знаю!

– Ладно. Верю. Тот, у тебя за спиной, за что тебя замочить хотел? Ты ему деньги был должен или что?!

Американец разразился бранью.

– Ладно, заткнись. И повернись.

Американец повернулся. Я разрезал наручники – пластик лопнул с легким щелчком. Надо дать ему немного пищи для размышлений – пусть тоже прикинет, что к чему.

– Не вставай. И слушай сюда в оба уха. Когда началось, я наверху был, смотрел за дорогой. Этот ублюдок, который тебе в спину целился, ему по телефону позвонили. Он из машины выскочил, и тут же рвануло. Соображаешь? Теперь скажи своему снайперу, чтобы выходил. И глупостей не делал.

– Ему надо позвонить.

– Так позвони.

Американец растер запястья, достал телефон и натыкал номер.

– Нам ракета сюда не прилетит на твой звонок? – спросил я.

– Очень смешно.

– Да как знать. Кто-то же пытался тебя убрать? Один из своих, что показательно.

Американец выругался, еще раз натыкал номер.

– Не отвечает? – догадался я.

– Нет.

– Не трудись. Сделаем так. Пойдем вместе к тому дому, что у зарослей. Вместе – это значит, как сиамские близнецы, понял? Ты постоянно между мной и зеленкой справа.

– Не так быстро. Где база?

– А где бабки?

– А ты не видел?

– Видел, – не стал отпираться я. – Но есть два нюанса. Я видел мешок и не знаю, что там, старые газеты или еще какая хрень. Второе – как я тебя кину, если тут твой снайпер. Да, и третье – после всего, что тут сделалось, мне удочки сматывать надо – другого выхода нет. А сматываться, имея на хвосте американцев, меня не улыбает.

Американец переварил. Потом попросил:

– Дай мне оружие.

– Обойдешься. Да и нет у меня лишнего. Ты что, ту винтовку потащишь? Там, на месте, что-нибудь найдем. Пошли.

* * *

Было нечем дышать. От жары потрескивали волосы, пахло паленым. Пахло раскаленным металлом, горелой резиной, гарью от солярки. Они прятались рядом с догорающей машиной, потому что другого укрытия у них не было.

Нога почти не болела. Боль сменилась на странное отупение, когда ты не чувствуешь ногу как часть своего тела. Хорошо, хоть кровь унялась, но он понимал, что все пошло наперекосяк. И что он не пройдет и сотни метров.

– Надо с ним договориться. – Борис сказал это таким тоном, как будто разговаривал сам с собой.

Никто не обращал на него внимания. Никакого. Курды не знают, как договариваться, они просто не умеют этого делать. Это народ, который вот уже сто лет, с начала двадцатых, находится в состоянии войны. За свой народ и свою землю.

– Надо договориться, – настойчиво повторил Борян. – Я его знаю, он крутой, но он не псих. С ним можно говорить.

Курды перебросились парой слов, один из них перекатился, залег на насыпи.

– Вы идете, да.

Борян просто еще не понял: он – лишний. Он никому здесь не нужен, и его жизнь ничего не значит. Он ни на грамм не проявил себя как командир, способный помочь выбраться из больших неприятностей, как вождь и как мужчина. И значит, для курдов он значил меньше, чем ничего. Все равно что грязь под ногами.

Один из курдов что-то выкрикнул и побежал, в то время как другой открыл огонь на прикрытие.

Дальше все произошло мгновенно. Огонь открыли с двух точек: из населенного пункта и откуда-то из болот. Из болот – близко, и из чего-то достаточно мощного. Курд, который пытался перебежать, споткнулся и рухнул на бегу лицом вперед. Второй упал назад, за машину. Брызнула кровь.

– Ты, козел, что ты делаешь? Надо договориться с ним!

Курд с искаженным от боли и гнева лицом сунул руку в карман и достал гранату. Выдернул чеку.

– Курдистан или смерть!

– Ах, ты! – крикнул по-русски Борян и вскочил на ноги. Что настигло его первым – осколки разорвавшейся гранаты или еще две пули – знает только шайтан.

* * *

И мы выбрались из здания, идя, как два чертовых педика на фестивале. Снайпер ФБР мог бы и попробовать, только с очень хорошей болтовой винтовкой. Не с «СВД».

И даже до половины пути мы дошли.

– Руки в гору!

По тому, как застыло лицо американца, я понял – нет, ни хрена не шутка. Не доверяя ему, я не дал ему оружие и теперь расплачивался за это. Контролировать триста шестьдесят градусов я не мог. И никто не мог.

– Салам алейкум! – громко сказал я. – Можно я повернусь?

– Заглохни! Стреляю на первое движение.

Какой нервный.

– Не дергайся. Дернешься – труп.

Это я уже понимаю. И, кажется, даже опознаю его – по голосу. Хотя слышал всего дважды в жизни.

– Хорошо, только успокойся. Давай поговорим.

– Заткнись! Брось автомат!

По шуму шагов я примерно понимал, где он, но нападать и не подумал. Это только в кино такие трюки проходят. А в реальной жизни при прочих равных проверяющий всегда опередит с выстрелом проверяемого.

Так что автомат я бросил. Недалеко от себя.

– Руки назад! Руки назад!

Я вопросительно посмотрел на американца. Тот едва заметно мотнул головой.

Нет.

– Что дальше?

Вместо ответа что-то тяжелое хрястнуло меня по башке. Я упал – лежащего не бьют, это есть в культуре многих народов. И все-таки здорово он мне прислал, гад, аж искры из глаз.

– Это тебе за бандеровца, москалина.

Еще один удар – с разгона и по почкам. Этак-то он у меня здоровый кусок здоровья отнимет, гаденыш.

Еще один удар. А потом я почувствовал, как на руках с треском затягивается пластиковая лента наручников. В этот момент – видел я уже хреново – американец решил попытать счастья. Резко ударил ногой по земле, посылая в лицо наклонившегося надо мной убийцы землю, песок и камни. Убийца взревел, но я уже знал, чем это все кончится. Хреново это кончится. Придурок ты, придурок. Церэушный. Тебе надо было раньше, когда у меня руки были свободны. Тогда могли бы выжить. По крайней мере, я мог бы выжить. А теперь.

Хреново все теперь.

Очень хреново.

* * *

В себя я пришел через несколько секунд. Убийца, а это был тот наемник, которого нанял Борян, тот самый украинский десантник-миротворец, замешанный в заказном убийстве, с наслаждением пинал американца у стены. Тот, наверное, проходил какие-то курсы спецподготовки на ферме, в центре подготовки американского оперативного персонала, но против украинского «кречета» был откровенно жидковат.

Украинец был в «пустынном», измазанном для большего эффекта грязью камуфляже, за спиной у него была автоматическая винтовка типа «AR10», короткая, с оптическим прицелом и выведенным набок, на сорок пять градусов, механическим. А слева лежал тот урод чернявый, которого я пристрелил. И рядом с ним – отличный пистолет «Беретта-92».

Рискнуть? Неохота подыхать вот просто так.

Я прикинул расстояние – ползти не получится. Не может быть, чтобы украинец не наблюдал за мной краем глаза, а боковое зрение – наиболее эффективное. А для того чтобы добраться до пистолета, мне надо перекатиться ровно семь раз. Семь раз, и пистолет будет у меня в руках.

Или лишняя дырка в голове. Для вентиляции.

Ну же, сделай что-нибудь! Хотя бы начни причитать, умолять не убивать. Хоть что-то.

Тем временем «кречету» надоело пинать американца, и он сделал с ним ровно то же, что и со мной – заковал в наручники. Точнее, не заковал, а просто застегнул пластиковую ленту. Затем, оставив американца в покое, подошел ко мне, для приветствия пнул ногой в живот. Я застонал, показывая, как мне больно.

– Ну чего, москалина?

– Бабки хочешь?

– Бабки это хорошо. Только потом. Чего это ты туда посматривал? Ага!

Вася посмотрел в том направлении и увидел пистолет. Хмыкнул, сделал несколько шагов, поднял оружие. Посмотрел, зачем-то взвесил, видимо, пытаясь определить, заряжен он или нет. Сунул за пояс.

– Чего, москалина? С кого начать? Кого за яйца подвешивать.

– Шефа твоего. – Я закашлялся и сплюнул кровь из надкушенной мною щеки, показывая, как мне плохо и больно. – Шефа подвесь.

– Дело хорошее. Только его кончили. И с кого мне теперь спрашивать?

– Работу хочешь?

– Чего-о-о?

– Работу, говорю. Развяжи – получишь.

Украинец снова пнул меня, но уже без особой злости.

– Вот наглая тварина. Одной ногой в могиле, а работу предлагает. Москальское семя, одним словом.

– Мы с тобой.

– Хорош трындеть. Никакие мы с тобой не одинаковые, ясно? Ты и рыбку хочешь съесть, и на х… не садиться. Поэтому на государство работаешь и себе гребешь, гнида. Со всех кормушек хаваешь. Я честнее тебя, понял?

– Дурак ты.

Эти слова мне обошлись в еще один пинок. Не детский, надо сказать.

– Дурак ты, – повторил я, – ты мне как брат щас должен быть.

По опыту скажу – если повторить то же самое, за что получил пинок, либо получишь пулю в голову, либо не получишь нового пинка. А Вася заинтересовался. Хоть и вида не показывает, но еще тогда, у машины, заинтересовался. Украинцы такие. Меня вообще-то вряд ли можно назвать укроненавистником, у меня своих дел за гланды, но они такие. Всегда взвешивают, что для них выгоднее, и соображения морали, верности данному слову, другой подобной туфты для них играют очень небольшую роль. Очень-очень небольшую. Может, оттого, что они живут намного хуже нас, у них так. У них ведь «хай гирше, або инше» – пусть еще хреновей, да по-другому. А спорим, я и сейчас смогу сделать такое предложение, от которого не отказываются?

– Тут бабла куча. В одиночку ты его не схаваешь, вытащат вместе с кишками. Но если вдвоем, я помогу тебе уйти на дно. У нас, в России. С легальными документами.

– Какое бабло?!

– Щас увидишь. Бабло, которое вот он привез мне. – Я кивнул на американца. – Миллион вечнозеленых. Вкуриваешь тему?

Василий подошел к американцу, пихнул его ногой.

– Что москалина кажет – правда?

Американец выругался.

– Ты его не спрашивай, дурак, ты со мной говори. Это ему деваться некуда. Правда, конечно, ты думаешь, на кой черт мы тут собрались все. На пикник, что ли? Бабло здесь. Лимон вечнозеленого грина. А чтобы нам окончательно в одной лодке быть, вон его, – я показал на американца подбородком, – кончу. Сам понимаешь, мне после этого никуда. Ну, чего?

– Ублюдок! – выкрикнул американец.

– Заткнись!

Украинец напряженно думал, это было видно. Наверное, он был, в сущности, не таким плохим человеком и в детстве его не учили тому, что он сейчас творил. Но, вынужденный выживать в самом прямом смысле слова, он сейчас выбирал самый надежный для себя путь выбраться из этого дерьма. Он понимал, что весь мир, как всегда, будет против него, и иметь хотя бы одного союзника в столь стремные времена…

– Бабки где? – наконец выдал он.

– Развяжешь – скажу.

Новый удар.

– Ты и так мне скажешь, москалина. Харкая кровью!

Ответ неправильный.

– Я тебе сказал. Замочишь – потом отвечать будешь. Ты знаешь, против тебя и ЦРУ будет, и наши. Нигде не скроешься.

Василий поморщил лоб, потом решил, что, наверное, я все-таки в чем-то прав. И переключился на американца.

– Где бабло?

– Пошел ты!

– Где бабло?! – Он даже не трудился спрашивать по-английски, кретин. – Говори, где бабки, с…а!

А мне надо было, чтобы этот козел хоть ненамного отвлекся и я мог смотаться. До того здания, где и была моя позиция, а там у меня – винтовка калибра 50 и нож, которым я смогу перерезать пластиковые наручники. Точнее, не нож, а небольшой ножичек в инструменте – он входит в прилагаемый к винтовке набор для обслуживания, но такой острый, что перехватит пластик на раз. Но для этого мне надо, чтобы этот урод зашел вон в то здание и немного там покопался и чтобы перед этим у него гарантированно не въехало в голову пристрелить меня. Он понимает, что он один, нас – двое, и зеленка рядом – вполне может и пристрелить.

Я про себя решил, что как только американец потеряет сознание, то я намекну, где бабки. Но все, как и обычно, получилось не так, как планировалось.

Откуда-то из зеленки, справа, на слух, с очень близкого расстояния, метров со ста, прогремел выстрел. Одиночный, явно «СВД». Я в это время смотрел в сторону дома, примерно вымеряя расстояние. Обернувшись, увидел, как украинец упал и пытается встать. Потом вторая пуля ударила в него, я перекатился, как-то умудрился со связанными руками вскочить и побежал. Мать его так.

Американец что-то закричал, но я не слышал, что именно. По мне снайпер не выстрелил, то ли не смог, то ли не захотел. Я ввалился внутрь, винтовка была на своем месте, но мне надо было не это. Принадлежность! Вот она. Если американец опередит меня, то будет хреново, ведь я только что обещал его убить, и вряд ли он поверит, что это все была туфта для отвлечения внимания. Чтобы немного прийти в себя и действовать хладнокровно и уверенно, я начал считать. На счет сорок семь – за это время небо могло обрушиться на землю – мне удалось добраться до инструмента. На шестьдесят три – перепилить пластик наручников. На семьдесят – добраться до винтовки. Она была заряжена.

Вот теперь – играем.

Выглянув через проем, я понял, что американца на месте нет. Моя винтовка лежала в пыли, но до нее не добраться, не получив пулю из зеленки. А вот есть ли оружие у украинца, я не видел. Вряд ли есть. Значит, винтовка и несколько патронов к ней у него уже есть. Он, наверное, сделает то же, о чем думал я, – попробует отступить к машинам. Там найдет еще оружие. Возможно, рискнет атаковать, возможно, просто попытается унести ноги. Как минимум одна из машин на ходу, и «пристрелить» ее я не могу – мне самому она нужна, чтобы убраться отсюда.

– Эй, парень! – заорал я во всю глотку. – Как там тебя! Выходи, слышишь! Сюда летят два «Ночных охотника», я вызвал подмогу! Они вас на куски порвут! Хочешь жить – вылезай, клади оружие! И снайпер твой тоже!

Нет ответа.

– Слышал, что я сказал?! Выходи, это не шутка! Трасса перекрыта, выходи!

Снова нет ответа. Потом раздался крик, какой-то приглушенный.

– Помоги!

– Я серьезно, выходи! Иракцы уже рядом!

– Помоги! Здесь раненый!

Вот козел.

– Выходи на открытую местность!

– Помоги!

Что, в самом деле?!

Я поднялся наверх вместе с винтовкой. Я не такой дурак, а веру в людей еще в девяносто первом потерял и так до сих пор и не нашел. Поэтому решил действовать с минимальным риском.

– Сейчас!

Бегом, насколько позволяла винтовка, я поднялся наверх. Тут у меня были заранее заготовлены несколько позиций, я даже маскировочную сеть с прорехами повесил, чтобы не светиться. Сначала посмотрю, что делается – мне тут одного джедая бандеровского хватило. Но искать особо и не пришлось – я заметил движение в зеленке, а потом через прицел увидел и все остальное.

* * *

Вы когда-нибудь пробовали вытащить раненого, еще и таща двадцатикилограммовую винтовку на спине? Ну, может, не двадцать, но ненамного меньше. Нет? Много потеряли.

Американский снайпер был в настолько плохом состоянии, что я удивляюсь, как он вообще сюда дополз и как смог стрелять. И не просто стрелять, а попадать. Мало того – он полз по болотистой местности, явно подхватив инфекцию. И теперь, если мы буквально в течение нескольких часов не доставим его в больницу, в настоящую больницу, – он покойник. Еще один выход – ампутация. Но это только в фильмах и в компьютерных играх легко. Вы вот сделали бы? И я навряд ли. Только если совсем край.

Пострадавшего мы затащили в здание, где у меня, конечно же, оказалась аптечка. Человек, который имеет оружие, но не имеет приличной аптечки, – полный идиот. Поручив американцу наложить настоящий жгут вместо самодельного и показав шприц, тюбики с антибиотиками, я выбрался на улицу.

Один убитый лежал прямо на дороге, рядом с ним – карабин «М4» с режимом автоматического огня. В карманах – сотовый, немного денег. Документов нет. Чуть дальше, на обочине, еще один труп и рядом – настоящее месиво. Кто-то подорвался на гранате.

Нашел я и Боряна. Он лежал чуть дальше, на животе, лицом в луже. В луже – кровь, такая маслянисто-бурая пленка.

Ну что? Нацарювать бы сто рублив да втичь. Нацарювал? Втик?

Мудак. Более крепкого слова и не заслуживаешь. Мудак.

Дальше «Лексус» – из всех машин он пострадал меньше всего. Фара разбита, и кое-где следы осколков, но это все ерунда.

Завел. Осторожно тронул вперед. Там, впереди, все отгорело, но мне надо было освободить дорогу, столкнуть с нее дымящиеся останки. Не без труда, но мне это удалось сделать, после чего я проехал по освободившейся дороге и по одному из трупешников, на ней столь неосторожно лежащему (дедушка старый, ему все равно). Развернулся, подал машину задом. Нам немного проехать, чуть дальше – стоит моя машина. «Мицубиши Паджеро», подержанный, купленный мной за наличку, скорее всего – угнанный в одной из стран Персидского залива или брошенный из-за долгов[19]19
  В том же Дубае, если ты не можешь выплатить долг, скажем, по ипотеке или потребительскому кредиту, тебя сажают в тюрьму, кидать, как у нас, не получится. Потому, например, в 2008 году многие иностранцы (в том числе европейцы, американцы) уезжали из Дубая полулегально, дорогущие машины бросали на стоянках. Другие – жили в этих машинах, потеряв работу, скрывались от полиции. К описываемому периоду получила распространение практика, когда воры дают треть стоимости машины и получают ключи от владельца, а тот говорит, что машину угнали. Воры перегоняют машину за границу и продают на приграничном автобазаре в Ираке.


[Закрыть]. На моей доберемся до Багдада.

– План на ближайшее время. Доберемся до Багдада, я устрою нашего друга в больничку, потом поговорим.

Подольски скептически хмыкнул.

– Нас остановят на первом же посту.

– Насчет этого не переживай.

Я продемонстрировал свою ксиву с «живой», кстати, подписью генерала Рафиката, он не всем подписывает, и на постах хорошо разбираются, где факсимиле, а где реальная подпись. Черная обложка, тиснение золотом – зловещая фраза на арабском, девиз Мухабаррата – «Суд грядет!». Надо сказать, что мухабарратовцев смертельно боялись, и не без причины. Когда полицейский офицер оскорбил сотрудника Мухабаррата, его обезоружили, надели собачий ошейник, привязали тросом к фаркопу внедорожника и заставили бежать за машиной и гавкать – на виду у людей. Все как во времена Саддама. Вот и думай, то ли Саддам был такой из-за Ирака, то ли Ирак был такой из-за Саддама.

– Мухабаррат.

– Он самый. Они ничего не скажут, даже если увидят самого шайтана в моей машине. Давай, грузим его, и надо ехать.

– Подожди.

– Чего?

Американец грустно улыбнулся – просто поражаюсь американцам, как они умудряются в такое время улыбаться.

– Деньги. Надо забрать деньги. Нельзя их здесь оставлять.

– Давай – мухой.

Уйдет? Ой вряд ли. От своего раненого? Нет. Не уйдет.

А может, там ствол?

– Пошли вместе.

Американец кивнул, понимая: не доверяю. И это правильно. В такой стремной ситуации родной матери не доверишься.

Мы вышли из машины – вдвоем. Вдвоем же зашли в те развалины, где американец оставил сумку. Лично я бы взял на такое дело лишний немудреный пистолет и подоткнул под сумку. Мало ли что. Или в саму сумку положил.

– Открой, – сказал я, когда американец достал скверно припрятанную, едва присыпанную мусором сумку из грубой синтетической ткани, напоминающей брезентуху.

– Не доверяешь?

– Знаешь, я в каком-то американском фильме слышал такое высказывание: «Я доверяю только двум людям на этом свете. Один из них – это я. А другой – не ты». Открой.

Автомат был у меня, поэтому вариантов не было. Церэушник открыл сумку. Там, навалом, даже не запаянные в пластиковые пакеты, валялись банковские пачки денег.

– Убедился?

– Ага. Поехали.

– Твоя очередь. Информация.

– С этим – потом.

– Потом?

Христианин в действии,[20]20
  CIA, Christians in action.


[Закрыть]чтоб тебя.

– Твои бабки остаются при тебе, о’кей? И никто не мешает мне тебя замочить, но я проявляю добрую волю, верно? Сначала разберемся, что это за хрень была и кто пытался нас убить. Потом – договоримся о новых условиях. Мне не нравится, когда меня пытаются убить и бесплатно взять то, что стоит денег. А эти парни похожи на наемников.

– Эй, они пытались убить меня, так же как и тебя.

– Да, но один парень говорил мне, что в ЦРУ есть разные люди с разными интересами. И если это так – товар будет стоить дороже. Я рассчитывал скрыться с вашей помощью, но если я прав – мне придется делать это самому. И поднять цену на товар, чтобы окупить расходы.

– Вы все, русские, такие умные, сукины дети?

– Учились у вас. Поехали.

* * *

Как мы добирались до Багдада – тема отдельная. На пути к Багдаду были посты, нас спасало лишь мое удостоверение сотрудника Мухабаррата. С ним пропускали беспрепятственно, даже брали под козырек. Рядом с Багдадом нас встретила Амани, и уже под ее прикрытием мы беспрепятственно въехали в Садр-Сити. Амани провела нас в самый центр «красной зоны» – к госпиталю имени Аятоллы Ас-Садра, отца Муктады Ас-Садра, зверски убитого солдатами Саддама. Во времена, когда здесь были американцы, госпиталь был переполнен ранеными боевиками, а сами американцы сюда и носа не совали. Невероятно, но факт – за все время оккупации американцы не провели в Садр-Сити ни одной реальной зачистки.

Амани зашла в госпиталь и вернулась с врачами и каталкой – тут у нее, конечно, были связи, многие из врачей – палестинцы, некоторые учились в СССР. Этерли погрузили на каталку и увезли в госпиталь.

Мы сидели в машине, на стоянке освещенного огнями госпиталя, и ждали.

– Я не поблагодарил тебя, – вдруг сказал американец. – Спасибо.

– За что? – лениво ответил я. Как это всегда и бывает после серьезной перестрелки, перегруженная нервная система почти полностью отключилась, осталось лишь отупение, безразличие и желание просто поспать.

– Ты спас мне жизнь.

– Пустое.

– Ты не такой плохой парень, каким мы тебя считали.

– Я не хороший и не плохой, – сказал я. – Я просто пытаюсь остаться в живых. Если вы так и не поняли, что здесь нет ни хороших, ни плохих парней, вы еще тупее, чем я думал.

Я помолчал и спросил:

– Какого хрена тот парень целился тебе в спину? Это ведь был твой парень, так?

Американец мотнул головой.

– Я сам не знаю, что на него нашло.

– Ничего ни на кого просто так не находит, запомни это. Может, он хотел забрать деньги, грохнуть всех и смыться?

– У нас так не делается.

– Ошибаешься, – я зевнул. – Со стороны это хорошо видно. Ваш корабль уже дал течь, друг. И крысы начинают разбегаться в разные стороны, прихватывая все, что только можно прихватить. Может, и он просто хотел заработать.

– Его бы нашли. Такое не прощается. Кстати, ты принес то, о чем шла речь?

– Принес, – соврал я.

– И где же?

– Там. Не было времени забрать. Придется потом съездить.

– Черт.

– Не переживай. С ними ничего не случится.

– Тебя ищут.

– Я укроюсь здесь. Ты же видишь, меня здесь спрячут без проблем. Дай-ка еще раз глянуть на твои деньги.

– Зачем?

– За делом. Давай посмотрим.

Американец помялся – он отдавал деньги, не увидев товар. Но потом справедливо отметил, что выбора у него нет. Для того чтобы убить его и забрать деньги, мне нужно только шепнуть пару слов палестинцам, которые были с Амани. И американец будет не первым и далеко не последним, кто пропадет в Ираке без вести.

Он перебросил сумку на переднее сиденье.

– Смотри сам.

Сумка была на застежке. Я осторожно потянул ее, и она открылась. В машине горел неяркий свет, и я увидел пачки денег. И тут что-то мне не понравилось. Сам не знаю что. Просто я не раз имел дело с деньгами и теми, кто их подделывает, и научился каким-то шестым чувством понимать, что здесь что-то неладно. Вот и здесь мне не понравились эти пачки.

Я взял одну. Посмотрел ее на свет, использовав в качестве источника света плафон в автомашине. Помял в руках.

– Ты чего?

– Ты этим собрался меня покупать?

– У нас говорят – предлагать сотрудничество. А что не так?

– Да то, что это фуфло.

Подольски непонимающе уставился на меня.