Текст книги "Няня для босса, или Папа строгого режима (СИ)"

Автор книги: Алекс Скай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Фиктивная семья для настоящего контракта

Ольга сказала “семейный сопровождающий” так аккуратно, будто это был не ящик с репутационными гвоздями, а маленькая вежливая коробочка с бантом.

Я смотрела на неё, на Романа, на лестницу, где слишком тихо стояли дети, и понимала: вот так обычно и начинается чужая картинка. Не с громкого “станьте частью образа”, не с приказа и не с договора на десять страниц. Сначала появляется мягкое слово. Сопровождающий. Консультант. Помощь. Семейный формат. Потом тебе дают бейдж, ставят рядом с детьми, просят улыбнуться “естественно”, а через неделю весь интернет уже обсуждает, почему ты так хорошо смотришься рядом с мужчиной, который вообще-то нанял тебя работать.

Я сняла руку с вешалки.

– Ольга, – сказала я, стараясь звучать спокойнее, чем чувствовала, – а “семейный сопровождающий” – это кто? Человек, который сопровождает семью, или человек, которого используют, чтобы семья выглядела правильнее?

Ольга чуть заметно поморщилась. Не от обиды. Скорее от того, что сама понимала скользкость формулировки.

– Это не моё определение. Так написала Лидия Аркадьевна.

– Передайте Лидии Аркадьевне, что формулировка звучит как должность для женщины, которую потом можно удобно убрать за кадр.

Роман стоял рядом очень прямо. Ещё вчера я думала, что у него прямая осанка – это просто привычка властного мужчины. Сейчас поняла: иногда он так держался, когда ему приходилось не приказать, а выслушать.

– Дети наверху, – сказал он.

– Они уже всё услышали, – ответила я.

На лестнице тут же предательски скрипнула ступенька.

– Мы не всё! – крикнула Ася. – Только самое важное!

Марк добавил:

– И кусок про семейного кого-то.

Роман поднял взгляд.

– Вниз.

Дети спустились не сразу. Сначала показалась Ася с Семёном-динозавром под мышкой, потом Марк, который делал вид, что пришёл исключительно потому, что его вызвали, а не потому, что до этого стоял на лестнице как сотрудник детской разведки.

– Это опять из-за видео? – спросил Марк.

– Да, – сказал Роман.

– Нас будут заставлять быть красивыми? – спросила Ася.

Я не выдержала:

– Ася, ты и так красивая.

– Я знаю. Но когда заставляют, это хуже.

Вот ведь ребёнок. Шесть лет, хвостики, динозавр, а в одной фразе вся суть пиара без согласия.

Роман посмотрел на дочь.

– Никто не будет вас заставлять.

– А Веру?

Вопрос прилетел точно туда, куда надо.

Роман ответил не сразу. И это было правильно. Быстрые обещания в таком доме уже не проходили проверку.

– Веру тоже, – сказал он наконец. – Если она не захочет участвовать, её не будет.

Ася прижала Семёна крепче.

– Но я хочу, чтобы Вера была.

Марк отвернулся к окну.

– Я тоже.

Он сказал тихо, будто это была не просьба, а случайно упавший предмет, который нельзя поднять без свидетелей.

Я посмотрела на детей и почувствовала, как во мне ссорятся две женщины. Одна – няня, которая видела, что детям на таком мероприятии будет спокойнее со мной. Другая – взрослая, уже достаточно умная, чтобы понимать: “детям надо” легко превращается в “ну ты же не откажешь”.

– Я не против быть рядом с вами, – сказала я детям. – Но я против быть табличкой “посмотрите, какой у нас тёплый дом”.

Ася нахмурилась.

– Ты не табличка. Ты Вера.

– Вот именно.

Роман перевёл взгляд на Ольгу.

– Завтра в девять звонок с Лидией. Вера будет присутствовать.

– Поняла, – сказала Ольга.

– И уберите формулировку “семейный сопровождающий”.

– На какую заменить?

Я открыла рот.

Роман опередил:

– Ни на какую. Если Вера согласится, она будет присутствовать как Вера Соколова.

Он сказал это сухо. Почти по-деловому. Но мне почему-то стало трудно продолжать злиться прежним ровным пламенем. Потому что в этой фразе была не красивая защита, не жест “я сейчас всё решу”, а простое признание: у меня есть имя, и его не нужно заменять функцией.

Очень неудобный мужчина. Сначала учится приходить к детям, потом говорить “нет” совету, потом внезапно выдаёт правильные формулировки. Никакого уважения к моей осторожности.

– Спасибо, – сказала я.

– Рано.

– Почему?

– Завтра будет обсуждение.

– Предупреждаете о битве?

– О совещании.

– В вашем мире это одно и то же.

Марк тихо сказал:

– Она уже хорошо понимает папу.

Роман посмотрел на сына.

– Марк.

– Что? Я наблюдаю.

– Наблюдай тише.

– Это невозможно. У нас операция.

Ася пихнула его локтем.

– Ты опять всё выдаёшь!

Ольга закрыла планшет и, кажется, решила уехать, пока семейная стратегия окончательно не превратилась в детский заговор с участием няни и динозавра.

На следующее утро Лидия Аркадьевна появилась на экране с улыбкой женщины, которая за ночь успела превратить моё нежелание быть табличкой в пункт презентации “вероятные возражения”. На этот раз в звонке участвовали не только PR и совет, но и представитель партнёров по “Северному кварталу” – мужчина по фамилии Кротов, с деловым лицом и взглядом, который делал вид, что случайно оказался в семейной теме, хотя на самом деле считал всё до последнего репутационного процента.

– Роман Андреевич, – начала Лидия, – после вчерашней публикации тональность в сети заметно улучшилась. Партнёры это видят. Благотворительное мероприятие фонда школы – идеальная возможность закрепить образ ответственного отца без прямой коммерческой подачи.

– Дети не участвуют в коммерческой подаче, – сказал Роман.

– Конечно. Речь о социальной повестке.

Я сидела сбоку от ноутбука и думала, что “социальная повестка” иногда звучит как праздничное название для той же самой витрины.

– Мероприятие школьное? – спросила я.

Лидия посмотрела на меня.

– Фонд школы собирает средства на новую творческую площадку. Будут родители, педагоги, партнёры, локальные СМИ.

– То есть журналисты будут.

– Несколько.

– А зачем там я?

– Потому что дети к вам привязаны, – сказала Лидия. – На видео это считывается. Если вы будете рядом, атмосфера станет естественнее.

– Естественность по плану – моя любимая корпоративная сказка.

Кротов чуть усмехнулся. Лидия – нет.

– Вера, никто не просит вас играть роль. Вы просто сопровождаете детей.

– Тогда уберите меня из публичной части. Я могу быть рядом с Асей и Марком вне кадра.

– Но именно ваше взаимодействие с Романом Андреевичем создаёт тот самый эффект.

– Эффект чего?

Лидия сделала паузу, выбирая слово.

– Семейности.

Я посмотрела на Романа.

Он молчал, но взгляд стал тяжёлым. Не на меня. На экран.

– У меня есть условия, – сказала я.

Лидия тут же оживилась:

– Конечно, давайте обсудим.

– Первое: я не семейный консультант, не сопровождающая и не представительница образа. Я няня детей на испытательном сроке.

Кротов кашлянул, пряча улыбку.

– Второе: детей никто не просит позировать, отвечать на вопросы или изображать счастливую открытку. Если Ася устанет, мы уходим в сторону. Если Марк не хочет фото, его не снимают.

Роман кивнул.

– Третье: меня не представляют как часть семьи.

На этом месте Лидия впервые нахмурилась.

– Но если журналисты спросят…

– Ответ простой: я работаю с детьми.

– Это звучит сухо.

– Зато честно.

Роман сказал:

– Условия принимаются.

Лидия повернулась к нему.

– Роман Андреевич, мы рискуем потерять силу момента.

– Лучше потерять силу момента, чем доверие детей.

Я очень старалась не смотреть на него слишком долго.

Не получилось.

Потому что фраза была хорошей. Слишком хорошей для мужчины, который ещё недавно видел в школьном конкурсе угрозу расписанию. И произнёс он её не для меня. Не чтобы впечатлить. Просто потому что уже понял.

Вот именно такие моменты и опасны. Не красивые костюмы. Не властные взгляды. Не голоса, которыми мужчины могут остановить совещание. Опасно, когда человек начинает меняться не на словах, а в правильную сторону.

Мероприятие проходило в субботу в большом городском центре с высокими окнами, детскими рисунками на стендах, столами с поделками и баннерами фонда. Всё было нарядно, шумно и слегка хаотично – то есть максимально далеко от дома Ветровых в обычном состоянии.

Ася с утра выбирала между тремя платьями и в итоге заявила, что наденет то, в котором “папа меньше похож на начальника”. Что это значило, никто не понял, но выбор пал на голубое. Марк надел обычную рубашку без торжественного вида и предупредил:

– Если будет конкурс с шариком, я ухожу.

– Стратегическое отступление? – спросила я.

– Самосохранение семьи.

Роман появился у машины без галстука.

Я заметила.

Он заметил, что я заметила.

– Не говорите ничего, – сказал он.

– Я молчу очень выразительно.

– Слишком.

– У вас прогресс. Я должна как-то реагировать.

– Достаточно внутренне.

– Внутренне я уже устроила аплодисменты.

Ася подбежала к нему и одобрительно посмотрела на воротник рубашки.

– Папа почти выходного дня.

– Почти?

– Пиджак строгий.

– Компромисс, – сказал Роман.

Марк фыркнул:

– Он сегодня семейно-деловой.

– Это лучше, чем “покупка завода”, – сказала я.

– Спасибо за экспертную оценку, – сухо ответил Роман.

– Всегда рада улучшить ваш папский бренд.

– Вера.

– Всё, молчу. Почти.

В центре нас встретили сразу трое организаторов, Ольга и Лидия Аркадьевна, которая выглядела так, будто улыбалась всем залом, но контролировала каждую камеру. Она подошла к Роману, потом ко мне.

– Вера, рада, что вы с нами.

– Я с детьми, – уточнила я.

– Разумеется.

Она сказала это слишком быстро. У профессиональных людей “разумеется” иногда значит “мы всё поняли, но попробуем позже”.

Я взяла Асю за руку. Марк шёл рядом, делая вид, что ему всё равно, но в толпе незнакомых взрослых держался ближе ко мне, чем обычно. Роман заметил. И не сказал “Марк, иди ровно”. Не поправил. Просто сам чуть замедлил шаг, чтобы мы не растянулись по залу.

Лидия провела нас к зоне партнёров.

– Роман Андреевич, сначала короткое приветствие, затем обход детских стендов, потом общее фото с организаторами. Вера, вы можете быть рядом с детьми во время мастер-класса.

– Могу, – сказала я. – И буду.

На приветствии Роман говорил недолго. Сдержанно. Без лишних обещаний, без попытки выглядеть добрым папой для камеры. Он сказал, что фонд делает важное дело, что детям нужны места, где можно пробовать, ошибаться, создавать и быть услышанными. На слове “ошибаться” он на секунду посмотрел на Марка, а тот опустил глаза, но не спрятался полностью.

Потом начался обход стендов.

И вот тут всё стало сложнее.

Потому что дети действительно держались рядом со мной. Ася то брала меня за руку, то тащила показывать рисунки, то пыталась доказать, что Семён-динозавр должен участвовать в мастер-классе по семейным символам. Марк спрашивал меня, можно ли не подходить к группе мальчиков из школы, которые явно собирались обсудить видео с шариком. Я отвечала, отвлекала, переводила, шутила – делала свою работу.

Но со стороны это, видимо, выглядело иначе.

Я ловила взгляды.

Журналистка у стенда с поделками подняла камеру именно в тот момент, когда Ася обняла меня за талию, Роман наклонился к ней, а Марк встал с другой стороны. Получилась картинка: строгий мужчина, дети, женщина рядом. Почти семья. Слишком почти.

Я сразу сделала шаг назад.

Роман заметил.

– Что случилось? – спросил он тихо.

– Камера.

Он посмотрел в сторону журналистки.

– Хотите уйти?

Не “отойди”. Не “стойте здесь”. Не “так надо”.

Спросил.

Я кивнула.

– Я с Асей к мастер-классу.

– Хорошо.

– Роман Андреевич, если журналисты начнут спрашивать…

– Я отвечу.

– Без героических формулировок.

– Постараюсь.

– Это слово у вас становится многофункциональным.

– Благодаря вам.

И вот зачем он это сказал?

Нормальный работодатель в таких ситуациях говорит: “Принято”. Или “работайте”. Или хотя бы “не мешайте фотографу”. А этот стоял среди баннеров, партнёров и камер и говорил так, что мне приходилось напоминать себе: Вера, ты здесь няня, не романтический спецэффект.

На мастер-классе детям выдавали картонные домики и предлагали украсить их символами семьи. Ася сразу заявила, что у их дома будет динозавр, шарик и папа без галстука. Марк сказал, что шарик – это травматичный символ поражения, но всё равно нарисовал маленький круг над крышей.

– А ты что нарисуешь? – спросила Ася меня.

– Я не член семьи Ветровых.

– Но ты в операции.

– Это другое.

– Почему?

Очень простой детский вопрос. Очень сложный взрослый ответ.

– Потому что в семье нельзя оказаться по плану операции, – сказала я. – В неё пускают не потому, что удобно, а потому что хотят. И не за один день.

Ася задумалась.

– А если очень хотят?

Марк поднял голову.

Я почувствовала его взгляд.

– Всё равно надо спрашивать у человека, – ответила я. – Хочет ли он сам.

– А ты? – спросила Ася.

– Ася.

– Что? Я спрашиваю.

– Вот именно, – сказал Марк. – Она спрашивает. По правилам папы.

Я посмотрела на картонный домик, на клей, на блёстки, на Семёна, которого Ася посадила охранять крышу. Иногда дети задавали вопросы так, будто просто играли. Но ответы почему-то ложились туда, где взрослый человек обычно держит свои самые неудобные страхи.

– Я хочу, чтобы вы с Марком были спокойны, – сказала я. – И чтобы ваш папа учился быть рядом. Этого пока достаточно.

– Скучно, – сказала Ася.

– Зато честно.

– Взрослые всё время честно скучают.

Марк усмехнулся.

– Иногда Вера не скучная.

– Спасибо за скромную рекомендацию.

К нам подошла та самая журналистка. Молодая, улыбчивая, с телефоном и маленьким микрофоном.

– Простите, можно пару слов? Вы Вера, да? Няня семьи Ветровых?

Я встала так, чтобы дети остались чуть за моей спиной, но не выглядели спрятанными.

– Вера Соколова. Я работаю с детьми Романа Андреевича.

– После школьного видео вас уже называют человеком, который “разморозил” самого строгого отца бизнес-среды. Как вам такая роль?

Я улыбнулась.

Вежливо.

Так улыбаются женщины, которые слышат, как им предлагают красивую клетку и ещё ждут благодарности за декор.

– Никак. Я не размораживаю взрослых мужчин. Я помогаю детям спокойно завтракать, спорить о подушечных замках и не бояться семейных конкурсов.

Журналистка оживилась:

– Но вы же понимаете, что рядом с вами Роман Ветров выглядит совсем иначе?

– Рядом с детьми он выглядит иначе. Потому что дети настоящие. Они не спрашивают, какая у папы капитализация. Им важно, пришёл он сам или опять прислал кого-то вместо себя.

– А вы?

– А я слежу, чтобы семейный день не превратился в пресс-конференцию с блёстками.

Марк за моей спиной тихо сказал:

– Хорошо сказала.

Ася добавила:

– И чтобы папа не был стулом.

Журналистка растерялась.

– Что?

– Внутренняя семейная классификация мебели, – быстро сказала я. – Не для публикации.

Поздно.

Она уже смеялась.

И камера, конечно, была включена.

Роман подошёл через минуту. Не резко, не с видом спасателя. Просто оказался рядом.

– Всё в порядке? – спросил он у меня.

Опять у меня.

Не у журналистки. Не в камеру.

– Да. Мы обсуждаем мебельную метафору, которую лучше оставить в семье.

Ася радостно заявила:

– Папа, я почти не сказала, что ты был стулом!

– Почти, – повторил он.

Журналистка не могла упустить момент.

– Роман Андреевич, а правда, что Вера помогает вам иначе смотреть на отцовство?

Он повернулся к ней.

– Вера помогает моим детям чувствовать себя свободнее дома.

– А вам?

Пауза.

Слишком длинная для журналистки.

Слишком короткая для моего спокойствия.

– И мне, – сказал он.

Я посмотрела на него.

Зря.

Потому что он смотрел на меня, а не на камеру. Сдержанно, внимательно, без улыбки, но так прямо, что вся моя внутренняя комиссия по личным границам срочно забегала по кабинетам.

Журналистка это поймала.

Конечно, поймала.

Камера тоже.

Лидия Аркадьевна, стоявшая у стенда партнёров, поймала вообще всё и, кажется, мысленно уже делала нарезку.

Я взяла Асю за руку.

– Мы пойдём заканчивать домик.

– Да! – обрадовалась Ася. – Папа, ты будешь клеить крышу?

Роман посмотрел на меня, будто спрашивал разрешения.

Снова.

Я кивнула.

– Только без оптимизации конструкции.

– Постараюсь.

Марк сказал:

– Папа, если ты сейчас скажешь “сначала определим композицию”, я ухожу.

– Не скажу.

– Прогресс.

Мы клеили картонную крышу вместе. Роман держал одну сторону, Ася командовала, Марк следил, чтобы дом не перекосило, я спасала блёстки от попадания везде, где они могли бы стать частью репутации Ветрова на ближайшие годы.

Одна блёстка всё равно прилипла Роману к рукаву.

– Семейная метка, – сказала Ася.

– В прошлый раз тоже была, – напомнил Марк.

Роман посмотрел на серебристую точку на костюме.

– Оставим.

Я не сказала ничего.

Потому что иногда молчание – единственный способ не выдать, что чужая готовность оставить блёстку трогает сильнее, чем должна.

После мероприятия партнёры подошли к Роману сами. Кротов пожал ему руку и сказал:

– Честно говоря, я не ожидал, что вы выдержите этот формат так спокойно.

– Я тоже, – ответил Роман.

Кротов рассмеялся.

– Это, кстати, выглядит лучше любой постановки.

– Потому что это не постановка, – сказал Роман.

Я стояла рядом с детьми, делая вид, что рассматриваю их домик. Но слышала всё.

– Совет будет доволен, – продолжил Кротов. – Вы стали понятнее аудитории. Сильный руководитель, который при этом умеет быть отцом. В текущем контексте это важно.

– Я был отцом до того, как это стало важно в текущем контексте, – сухо сказал Роман.

Кротов на секунду потерял улыбку.

Я мысленно зааплодировала. Внутренне. Как он просил.

На выходе Лидия перехватила нас у гардероба.

– Отлично прошло. Очень тепло. Фото с домиком уже забрали несколько каналов. Комментарии будут хорошие.

– Лидия Аркадьевна, – сказал Роман, – никаких публикаций с лицами детей без моего отдельного согласования.

– Конечно.

– И без акцента на Веру как часть семейного образа.

Она улыбнулась.

– Роман Андреевич, мы никого не будем называть частью образа. Но отрицать очевидное тоже не стоит. Люди видят динамику.

Я почувствовала, как пальцы Аси сжались на моей ладони.

– Люди видят то, что им показывают, – сказала я. – И додумывают то, на что их подталкивают.

Лидия повернулась ко мне.

– Вера, вы слишком настороженно воспринимаете естественный интерес.

– Потому что “естественный интерес” очень быстро начинает ходить в чужой дом без стука.

Роман забрал наши пальто у гардеробщицы.

– Обсудим в офисе, – сказал он Лидии.

– Завтра совет ждёт короткий отчёт.

– Получит.

– И рекомендации по дальнейшему использованию семейного направления.

– Нет.

Сказано было тихо.

Но Лидия замолчала.

Мы вышли на улицу.

Ася сонно прислонилась к моей руке, Марк нёс картонный домик так осторожно, будто внутри действительно жили маленькие Ветровы, Семён и блёстка на рукаве. Машина ждала у входа.

Роман открыл детям дверь, помог Асе сесть, потом повернулся ко мне.

– Вы устали, – сказал он.

– Это не вопрос.

– Наблюдение.

– Вы тоже.

– Да.

– Вот видите, уже почти человеческий диалог. Два уставших взрослых, один картонный дом и PR-отдел с горящими глазами где-то за спиной.

Он не улыбнулся, но взгляд потеплел.

– Спасибо, что были с детьми.

– Я была с детьми.

– Я понял.

– Просто уточняю. Потому что сегодня меня пытались поставить рядом с вами так аккуратно, что я сама чуть не поверила, будто стою там по плану.

Он посмотрел на вход в центр, где ещё мелькали журналисты и организаторы.

– Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя частью плана.

– А чего вы хотите?

Вопрос вырвался слишком быстро.

И оказался слишком личным для парковки, благотворительного мероприятия, спящих детей в машине и мужчины, который всё ещё был моим работодателем.

Роман не ответил сразу.

Потом сказал:

– Чтобы вы не ушли из-за чужих планов.

Вот так.

Не “чтобы вы продолжили работать”.

Не “чтобы дети не расстроились”.

Не “чтобы проект не пострадал”.

А именно так.

Я поправила ремень сумки на плече.

– Это уже почти просьба.

– Возможно.

– Осторожнее, Роман Андреевич. С такими темпами вы скоро начнёте не приказывать, а спрашивать.

Он посмотрел на меня спокойно.

– Тогда спрошу сейчас.

Я замолчала.

Он продолжил:

– Если совет завтра предложит продолжать публичную линию с вашим участием, я откажу. Но если будет формат, где ваши границы соблюдены, дети защищены и вы сами решите, что готовы быть рядом, – вы готовы участвовать дальше?

В машине Ася что-то сонно пробормотала про Семёна. Марк, кажется, тоже уже клевал носом, хотя наверняка сделал бы вид, что просто анализирует дорогу с закрытыми глазами.

Я смотрела на Романа и понимала: он впервые не ставил меня в рамку решения. Не просил “ради детей”. Не давил контрактом, работой, репутацией, сделкой. Спрашивал.

И от этого отказаться стало сложнее, чем если бы он приказал.

– Я готова быть рядом с детьми, – сказала я. – И иногда рядом с вами. Но не как семейная декорация. Не как доказательство, что вы стали теплее. И не как женщина, которую потом удобно назвать ошибкой коммуникации.

– Согласен.

– Не соглашайтесь так быстро. Я ещё не закончила.

– Продолжайте.

– Если я почувствую, что меня используют, я уйду. Без второго шанса для вашего PR-отдела.

– Понимаю.

– И вы не будете делать вид, что это истерика няни, которая не выдержала внимания.

В его лице что-то изменилось. Очень немного. Но я увидела.

– Никогда, – сказал он.

Это слово прозвучало опасно серьёзно.

Я хотела отшутиться. Очень. Сказать что-нибудь про то, что “никогда” – слишком пафосно для человека с блёсткой на рукаве. Но почему-то не стала.

– Тогда посмотрим, – сказала я.

Роман открыл мне дверь машины.

– Посмотрим.

Телефон в моей сумке завибрировал уже по дороге домой. Я достала его, думая, что это Катя с очередным вопросом, выжила ли я среди богатых пап и благотворительных баннеров.

Но сообщение было от Ольги.

“Вера, простите, что поздно. Лидия уже отправила совету предварительный отчёт. Там есть формулировка: ‘Семейная линия Романа Ветрова показывает максимальный эффект при присутствии Веры Соколовой в кадре’. Я подумала, вы должны знать”.

Я прочитала сообщение дважды.

Потом открыла второе, пришедшее следом.

Ссылка на свежую публикацию.

Заголовок был короткий, цепкий и совершенно не оставлял пространства для честности:

“Роман Ветров вывел в свет новую семью?”