Текст книги "Няня для босса, или Папа строгого режима (СИ)"

Автор книги: Алекс Скай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Дом, где снова смеются

Заголовок “Роман Ветров вывел в свет новую семью?” я перечитала столько раз, что буквы в нём почти начали складываться в оскорбительный узор.

Не потому, что он был самым громким из возможных. Громче могло быть. “Тайная возлюбленная миллиардера”, “Няня заняла место в доме Ветрова”, “Строгий отец нашёл замену прежней жизни” – фантазия у сетевых авторов обычно работала быстрее совести. Но именно этот заголовок бил точнее: новая семья.

Будто Марк и Ася были не детьми, а частью красивой композиции. Будто я не работала с ними, не спорила из-за подушечных замков, не спасала завтраки от уныния, а вышла на сцену в роли “женщины рядом”. Будто Роман не пытался впервые за долгое время быть отцом лично, а просто представил публике обновлённый комплект для деловой репутации.

Я сидела в машине рядом с сонной Асей, напротив Марка и пыталась держать лицо. Получалось, по всей видимости, плохо, потому что Марк, который вроде бы дремал с закрытыми глазами, вдруг сказал:

– Там опять что-то про нас?

Роман повернул голову с переднего сиденья.

– Марк.

– Если взрослые начинают молчать слишком аккуратно, значит, про нас.

Ася приоткрыла один глаз.

– Мы опять знаменитые?

– Нет, – сказала я. – Просто кто-то написал глупый заголовок.

– Про папу?

– Про всех нас.

Марк открыл глаза уже полностью.

– Покажи.

– Не надо.

– Значит, плохой.

– Не плохой. Неправильный.

Он протянул руку.

– Вера.

Вот уж от кого я не ожидала услышать это имя таким тоном. Обычно так говорил Роман: коротко, требовательно, будто сам звук мог поставить человека по стойке смирно. У Марка получалось иначе – не властно, а настороженно. Он уже знал, что взрослые умеют прятать неприятное за словами “всё нормально”, и, кажется, не собирался снова соглашаться быть ребёнком, которого защищают молчанием.

Я посмотрела на Романа. Он не кивнул и не запретил. Просто ждал моего решения.

Моего.

Это тоже было непривычно.

Я повернула телефон к Марку, но сразу сказала:

– Читаем только заголовок. Комментарии не трогаем. Там обычно живут люди, которые думают пальцами быстрее, чем головой.

Марк пробежал глазами строку.

Лицо у него закрылось мгновенно.

Ася, конечно, тоже вытянула шею.

– Новая семья? – прочитала она по слогам. – А старая где?

В машине стало тихо.

Вот за это я особенно не любила чужие заголовки. Они бросали фразу в воздух, а потом дети должны были как-то с ней жить.

Роман медленно выдохнул.

– Ася, это написал человек, который ничего о нас не знает.

– Но он написал.

– Да.

– Значит, теперь другие тоже будут так думать?

Я убрала телефон.

– Некоторые – да. Некоторые напишут ещё большую глупость. Некоторые забудут через час. А умные люди посмотрят и поймут, что журналист просто хотел, чтобы по ссылке нажали.

– А мы что? – спросил Марк.

– А мы не обязаны становиться тем, что придумал заголовок.

Он посмотрел на меня слишком внимательно.

– А если папин совет захочет?

Роман ответил раньше меня:

– Не захочет.

Марк хмыкнул.

– Они уже хотят.

И снова попал точно.

Роман повернулся к сыну.

– Тогда не получат.

Марк ничего не сказал, но я видела: ему мало взрослого “не получат”. Он уже слышал слишком много “завтра”, “потом”, “я постараюсь”. Теперь ему нужны были доказательства. И, честно говоря, мне тоже.

На следующий день в доме Ветровых появился новый документ.

Нет, не мой договор. До этого, к счастью, не дошло. Документ назывался “Границы публичного участия семьи Ветровых”. Его составила Ольга, поправил юрист компании, разослал Роман и, по его словам, “закрыл вопрос”.

Я читала его в малой гостиной, рядом с чашкой чая и Асиным картонным домиком с блёстками, который она поставила на полку “чтобы папа видел, что крыша держится без оптимизации”.

Пункты были сухие, но правильные.

Дети не участвуют в корпоративных кампаниях.

Любые фото и видео с детьми – только после отдельного согласия Романа и с учётом желания самих детей.

Вера Соколова не используется в материалах компании, не представляется частью семьи и не участвует в публичных мероприятиях без личного согласия.

Публичные комментарии о частной жизни не даются.

Семейные события не превращаются в деловую повестку.

Я дошла до пункта про себя и подняла глаза.

Роман стоял у окна, в рубашке без галстука, с телефоном в руке. Слишком строгий для человека, который только что фактически запретил собственной компании использовать няню как украшение. Но уже не тот непроницаемый Роман, который в первый день смотрел на меня как на ошибку в расписании.

– Вы правда отправили это совету? – спросила я.

– Да.

– Лидия Аркадьевна вас возненавидит.

– Переживу.

– Совет будет спорить.

– Уже спорил.

– И?

– Я сказал, что семейное направление не обсуждается как инструмент.

– Слово “инструмент” там прозвучало?

– Да.

– Хорошо. Люблю, когда людей хотя бы в документах не путают с молотком.

Он повернулся ко мне.

– Вас устраивает формулировка?

– Почти.

– Что изменить?

Я постучала пальцем по пункту, где было написано “Вера Соколова не используется”.

– Слово правильное, но выглядит так, будто меня всё-таки пытались использовать, просто теперь нельзя.

– Это правда.

Вот за это тоже невозможно было злиться удобно. Он не стал делать вид, что ничего не случилось. Не сказал “вы неправильно поняли”. Не спрятался за корпоративные формулировки.

– Тогда оставьте, – сказала я. – Пусть режет глаза тем, кому надо.

Он кивнул.

– И ещё, – добавила я.

Роман посмотрел с готовностью человека, который уже понял: если я говорю “ещё”, простым день не будет.

– Я остаюсь до конца испытательного срока, – сказала я. – Но на своих условиях.

– Перечислите.

– Первое: я работаю с детьми, а не с вашей репутацией.

– Принято.

– Второе: если дети что-то хотят, мы не прячем это за “потом”, а обсуждаем. Даже если ответ будет “нет”.

– Разумно.

– Третье: один семейный ужин без телефонов в неделю.

– Один?

– Для начала. Не смотрите так, будто я отбираю у вас право дышать корпоративной почтой.

– Я не смотрю.

– Вы смотрите как человек, у которого забирают вторую руку.

Он чуть опустил взгляд на телефон и положил его на стол.

– Один ужин.

– Четвёртое: детям нужен маленький уголок в вашем кабинете.

Вот тут он не кивнул.

– Зачем?

– Чтобы они могли иногда быть рядом, не чувствуя, что входят в закрытую зону для взрослых решений. Кресло, полка, пару книг, коробка с карандашами. Не детская площадка. Просто знак: папа работает, но он не исчезает.

– Кабинет не игровая.

– Я и не предлагаю батут между столом и окном.

– Это помешает работе.

– Возможно. А возможно, Марк однажды сядет там с книгой и перестанет считать ваш кабинет местом, где вы прячетесь от семьи.

Он сжал пальцы на краю стола.

Я поняла, что попала в сложное место, и на секунду пожалела о резкости. Но только на секунду. Потому что правда редко бывает удобной, особенно в домах, где порядок полировали годами.

– Вы считаете, я прячусь? – спросил он.

– Иногда. За делами. За важностью. За тем, что вас всем нужно понимать, но детям почему-то нельзя просто войти и сказать: “Пап, посмотри”.

– Они могут войти.

– Могут. Но не верят.

Роман молчал долго.

Я уже начала мысленно готовиться к спору, к сухим аргументам про документы и концентрацию, но он вдруг сказал:

– Что ещё?

Я посмотрела на него внимательнее.

– Воскресный завтрак без расписания.

– Это как?

– Все просыпаются, завтракают, когда собрались, и никто не считает, сколько минут ребёнок выбирает между сырниками и блинчиками.

– Воскресенье тоже имеет планы.

– Теперь воскресенье будет иметь шанс.

Он медленно сел напротив меня.

– Вы понимаете, что меняете устройство дома?

– Да.

– За неделю.

– Нет. За неделю я только открыла окна. Дом сам решает, будет ли проветриваться.

Роман посмотрел на картонный домик Аси на полке.

– Вы говорите так, будто дом живой.

– Дом живой, если в нём живут люди, а не функции.

– И какая у вас функция?

Я улыбнулась, хотя вопрос прозвучал опасно.

– Вредная няня с правом на стикеры.

– Вера.

– Ладно. Человек рядом с детьми. Остальное не входит в должностную инструкцию.

Он не стал спорить.

И это оказалось сильнее любого спора.

Первый ужин без телефонов прошёл в пятницу и едва не сорвался на пятой минуте.

Роман честно положил телефон на полку в холле. Марк свой – тоже, но с таким видом, будто отдавал заложника. Ася принесла Семёна-динозавра и заявила, что он не телефон, а семейный эксперт, поэтому присутствовать может. Инга Павловна ходила вокруг стола с лицом человека, который не был уверен, распространяется ли новое правило на управляющих, но на всякий случай тоже убрала планшет.

Первые минуты все ели молча.

То есть совсем молча.

Свободный семейный ужин без телефонов в доме Ветровых оказался похож на мероприятие, где никто не знал сценария, но все боялись пропустить реплику. Я смотрела на суп, на салат, на серьёзного Романа во главе стола, на Марка с застывшими плечами, на Асю, которая уже собиралась нарушить тишину силой фантазии, и поняла: если сейчас не вмешаться, правило “без телефонов” станет ещё одним способом молчать.

– Предлагаю игру, – сказала я.

Роман поднял глаза.

– За ужином?

– Именно. Называется “одна хорошая вещь за день”.

– Это обязательно?

– Нет. Иначе хорошая вещь сразу станет обязаловкой и испортится.

Ася тут же подняла руку.

– У меня! Я нарисовала в школе дом, где папа не работает в воскресенье.

Роман посмотрел на дочь.

– Интересный дом.

– Там ты в носках.

– Почему именно в носках?

– Потому что так не деловой.

Марк хмыкнул.

– Ветров в носках – угроза деловой репутации.

– Роман Андреевич, – сказала я, – ваша очередь.

– У меня не было хороших вещей.

– Не верю.

– Были рабочие встречи.

– Иногда рабочая встреча заканчивается. Это уже хорошая вещь.

Марк усмехнулся, но быстро спрятался за стаканом.

Роман подумал.

Серьёзно подумал.

– Марк сегодня сам прислал мне задачу по математике, которую решил, – сказал он.

Марк вскинул глаза.

– Я просто хотел проверить.

– Проверил. Решение верное.

– Ты смотрел?

– Да.

На лице Марка появилось что-то такое осторожное, что я отвела взгляд, чтобы не смущать его своей радостью.

– Нормально, – сказал он.

– В переводе с Маркового это “я доволен, но не хочу, чтобы вы возгордились”, – пояснила я.

– Я так не говорил.

– Зато подумал красиво.

– Вера.

– Что? Я развиваю семейный перевод.

Роман посмотрел на сына.

– А у тебя хорошая вещь?

Марк пожал плечом.

– Ася не сломала мой конструктор.

– Это хорошая вещь обо мне! – возмутилась Ася.

– Поэтому ценная.

– А про себя?

Он повертел ложку.

– Папа ответил на задачу.

Сказал тихо.

Но за столом все услышали.

Даже Инга Павловна замерла у буфета с тарелкой в руках, хотя делала вид, что просто выбирает правильное место для сервировки.

Роман кивнул.

– Буду отвечать чаще.

– Только если можешь, – быстро сказал Марк. – Не надо обещать, если потом не успеешь.

Роман не стал говорить “успею”. И это было, пожалуй, правильнее.

– Тогда так: если не смогу сразу, напишу, когда смогу.

Марк подумал.

– Подходит.

Ася посмотрела на меня:

– Вера, твоя хорошая вещь?

Я взяла кусочек хлеба, потому что мне нужно было чем-то занять руки.

– Сегодня никто не назвал меня семейным сопровождающим.

Роман отложил вилку.

Марк сказал:

– Это странная хорошая вещь.

– Зато очень взрослая.

– Взрослые радости скучные, – вздохнула Ася.

– Иногда да, – согласилась я. – Но эта правда хорошая.

Роман посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но не при детях. И впервые это не насторожило. Потому что я знала: если ему важно, он не станет прятать разговор в приказ. Спросит.

Детский уголок в кабинете появился через два дня.

Не идеальный, конечно. Роман сначала предложил поставить “один аккуратный стол и закрытый шкаф для материалов”. Я сказала, что это звучит как филиал бухгалтерии для несовершеннолетних. После двадцатиминутного спора, в котором он трижды произнёс “кабинет должен сохранять рабочую функцию”, а я дважды спросила, страдает ли его рабочая функция от цветных карандашей, мы пришли к компромиссу.

У окна поставили мягкое кресло. Рядом – небольшой стеллаж. На нижнюю полку Ася сразу принесла Семёна, три книги и коробку с фломастерами. Марк положил туда свой блокнот и сказал:

– Это не значит, что я буду тут сидеть.

– Конечно, – сказала я. – Блокнот сам пришёл.

– Он наблюдает.

– Семейная черта.

Роман стоял у стола, сложив руки на груди.

– Никакого клея в кабинете.

– Это дискриминация творческих материалов, – сказала Ася.

– Клей остаётся в игровой.

– А блёстки?

– Тем более.

Марк посмотрел на меня:

– Видишь? Он боится блёсток.

– Уважаю этот страх. Блёстки – это навсегда.

– Я не боюсь блёсток, – сухо сказал Роман.

Ася тут же радостно спросила:

– Тогда можно?

– Нет.

– Значит, боишься.

И, к моему потрясению, Роман не стал спорить. Только сказал:

– Считай так.

Ася удовлетворённо поставила Семёна на стеллаж.

Первым в уголке оказался не Ася, а Марк.

В тот же вечер, когда Роман разбирал документы, Марк зашёл с книгой. Остановился у двери, будто ждал, что его остановят, потом молча прошёл к креслу и сел. Роман поднял глаза.

– Что читаешь?

– Ничего для школы.

– Я не спрашивал для школы.

Марк пожал плечом.

– Про путешествия.

– Хорошо.

И всё.

Никаких дополнительных вопросов. Никакой проверки. Никакого “сколько страниц”. Роман вернулся к документам, Марк – к книге. Десять минут они сидели в одном кабинете: взрослый мужчина у рабочего стола, мальчик в кресле у окна, между ними – не разговор, а что-то намного важнее для этого дома. Разрешение быть рядом без причины.

Я стояла в коридоре, стараясь не выглядеть так, будто случайно стала свидетелем маленького сдвига земли. Инга Павловна появилась рядом бесшумно, как всегда.

– Не мешайте, – шепнула я.

– Я и не собиралась.

Она смотрела в кабинет с непривычной мягкостью.

– Знаете, – сказала она тихо, – Марк раньше часто приходил к этой двери. Стоял и уходил.

Я посмотрела на неё.

– Почему вы не говорили Роману Андреевичу?

– Говорила. Он отвечал: “Пусть входит”.

– А Марк не входил.

– Да.

Мы обе молчали.

Иногда взрослые действительно не понимают, что открытая дверь – ещё не приглашение. Особенно если за ней сидит папа строгого режима.

Воскресный завтрак без расписания стал настоящим испытанием.

Для Романа.

Для Инги Павловны.

Для всей архитектуры дома.

Я пришла к десяти, как мы договорились, и обнаружила на кухне картину, достойную семейной летописи: Ася в пижаме с зайцами сидела на стуле и болтала ногами, Марк в домашней футболке резал банан кружочками с таким серьёзным видом, будто занимался инженерным проектом, Лариса пекла блинчики, Инга Павловна стояла у кофемашины без планшета, а Роман Ветров в тёмных домашних брюках и мягком джемпере пытался понять, как так вышло, что воскресенье уже началось, а никто не сообщил ему точного плана.

Я остановилась у двери.

– Простите, мне нужен дом Ветровых. Кажется, я ошиблась и попала к нормальным людям.

Ася завизжала:

– Вера пришла!

Марк поднял глаза:

– Не преувеличивай. Мы всё ещё под наблюдением.

Роман посмотрел на меня.

– Доброе утро.

– Доброе. Вы без пиджака.

– Воскресенье.

– Я зафиксирую это в архиве операции.

– Не стоит.

– Поздно. В моей голове уже есть раздел “Ветров почти расслаблен”.

Ася подскочила:

– Папа сегодня сам наливал мне чай!

– Не сам, а под контролем Ларисы, – уточнил Марк.

– Всё равно!

– Чай не пострадал? – спросила я.

Роман взял чашку.

– Едва.

Я засмеялась.

Не потому, что шутка была гениальной. А потому что он сказал это в своём сухом стиле, чуть приподняв уголок губ, и вдруг стало ясно: он начинает понимать домашний юмор. Не копировать, не терпеть, не наблюдать со стороны. Участвовать.

Это было плохо для моей осторожности.

Очень.

Мы завтракали почти час. Без плана. Без таймера. Ася сделала блинчик в форме Семёна, который больше походил на картошку с хвостом. Марк предложил назвать его “эволюционная ошибка”. Роман сказал, что это некорректно по отношению к блинчику. Я спросила, вступился ли он сейчас за выпечку, и он ответил:

– Вы дурно влияете на мою речь.

– Наоборот. Оживляю.

– Это спорно.

– Но вкусно, – сказала Ася, съедая хвост Семёна-блинчика.

После завтрака дети потащили Романа смотреть новый уголок в кабинете, хотя он уже видел его шесть раз. Я осталась на кухне помогать Ларисе убрать тарелки. Инга Павловна неожиданно поставила передо мной чашку кофе.

– Спасибо, – сказала я.

– Без сахара вы не пьёте?

– С сахаром. Я не Ветров.

Она едва заметно улыбнулась.

– Дом действительно меняется.

– Это вас пугает?

– Немного.

– Меня тоже.

Инга Павловна посмотрела на меня внимательно.

– Вы можете не бояться Романа Андреевича. Он резкий, но справедливый.

– Я не его боюсь.

– А чего?

Я задумалась.

Можно было отшутиться. Сказать: блёсток, родительских чатов, стикеров, которые становятся семейными документами. Но Инга Павловна вдруг спросила так по-человечески, что шутка не подошла.

– Что стану слишком нужной, – сказала я. – А потом окажется, что нужной была не я, а то, что рядом со мной всем удобно становиться лучше.

Инга Павловна долго молчала.

– Это разные вещи?

– Очень.

Она кивнула, будто поняла больше, чем я сказала.

– Тогда не позволяйте им путать.

Мне хотелось ответить, что я и не позволяю. Что у меня всё под контролем, что я взрослая женщина, что Роман Ветров – работодатель, дети – работа, а воскресные завтраки – временный элемент испытательного срока. Но из кабинета донёсся смех Аси, потом голос Марка, потом низкий голос Романа, который, кажется, пытался объяснить, почему рабочее кресло не подходит для гонок.

И я поняла: контроль – заразительная иллюзия. Не только у Романа.

Иногда ты тоже думаешь, что держишь дистанцию, а потом видишь его без галстука над кривым блинчиком, и дистанция начинает вести себя как тот самый воздушный шарик.

Плохо управляемо.

К вечеру я собиралась домой. Ася устала после воскресного беспорядка и уже сонно спорила с Ингой Павловной о том, должен ли Семён ночевать в кабинете “на охране”. Роман вышел в холл проводить меня. Не было нужды. Совершенно. Я знала дорогу к двери, гардероб не был лабиринтом, а с обувью я справлялась без сопровождения.

Но он вышел.

– Завтра обычный график, – сказал он.

– Угрожающе звучит после воскресенья.

– Я бы сказал – стабилизирующе.

– Роман Андреевич, вы сейчас пытаетесь вернуть дому строгий режим?

– Частично.

– Частичная диктатура расписания. Понятно.

Он посмотрел на меня так, что я пожалела о слове “диктатура”, но только на две секунды.

– Детям нужен порядок, – сказал он.

– Да. Но теперь они знают, что порядок может иногда надевать домашний джемпер.

– Вы не забудете мне этот джемпер?

– Никогда.

– Жаль.

– Зато у вас теперь есть семейная легенда.

Он шагнул ближе, чтобы подать мне пальто. Совсем обычный жест. Вежливый. Ничего особенного. Но его пальцы случайно коснулись моих, когда я брала шарф, и между нами повисла короткая пауза – не театральная, не с дрожащими скрипками, а неловкая, взрослая, очень живая.

Я первая отступила.

– Спасибо.

– Вера.

– Да?

Он посмотрел на меня внимательно.

– Вы не обязаны оставаться после испытательного срока только потому, что дети привязались.

Вот это было неожиданно.

Настолько, что я даже не нашла готовой шутки.

– Я знаю.

– И не потому, что дом начал меняться.

– Знаю.

– И не потому, что мне… – Он остановился. Не смутился, нет. Роман Ветров не смущался так, как нормальные люди. Но фраза застряла, потому что следующее слово явно не вписывалось в безопасную деловую речь.

Я чуть наклонила голову.

– Потому что вам что?

Он посмотрел на лестницу, где никого не было, потом снова на меня.

– Потому что мне важно ваше решение.

Очень аккуратная фраза.

Очень опасная.

Я натянула шарф.

– Хорошо, что вы это понимаете.

– Понимаю не всё.

– Зато честно.

Он кивнул.

– Я учусь.

Я улыбнулась.

– О нет. Вы украли мою воспитательную концепцию.

– Она работает.

– Пока на блинах и подушках. Не переоценивайте.

– Постараюсь.

Вот тут я действительно засмеялась.

И, конечно, именно в этот момент на лестнице появился Марк.

Он стоял выше нас на несколько ступенек, в руках держал книгу, лицо у него было слишком спокойное. Опять это его взрослое, преждевременно осторожное выражение. Я сразу поняла: видел. Не обязательно всё. Но достаточно – паузу, мой смех, Романа рядом, пальто в его руках, эту странную мягкость воздуха, которая появилась между нами и которую я сама боялась назвать.

– Марк, – сказал Роман. – Ты почему не в комнате?

– Хотел взять зарядку.

– Она у тебя на столе.

– Значит, передумал.

Он повернулся и пошёл вверх.

– Марк, – позвала я.

Он остановился, но не обернулся.

– Что?

– Всё нормально?

– У вас – похоже.

Фраза была тихая.

Но ударила сильнее, чем если бы он хлопнул дверью.

Роман сделал шаг к лестнице.

– Марк.

– Я спать, – сказал мальчик.

– Сейчас восемь.

– Тогда читать. Можно? Или тоже по новому расписанию надо согласовать?

Он ушёл, не дожидаясь ответа.

Мы с Романом остались в холле.

Пальто на мне вдруг стало слишком тёплым. Дом, который весь день смеялся, снова показал, что любая перемена здесь имеет цену. Для Аси я была радостью. Для Марка – тоже. Но радость, как выяснилось, можно ревновать. Особенно если ты девять лет привык, что взрослые рядом либо заняты, либо уходят, либо приходят вместо кого-то.

– Я поговорю с ним, – сказал Роман.

– Нет.

Он посмотрел на меня.

– Почему?

– Потому что сейчас он услышит от вас только то, что вы будете защищать меня или объяснять себя. А ему нужно не это.

– А что?

Я посмотрела наверх, где за поворотом лестницы исчез Марк.

– Понять, что я не забираю у него папу. И что вы не забираете у него меня.

Роман молчал.

– Вера, – сказал он наконец, – я не хотел…

– Знаю.

– Я не думал, что он так увидит.

– Никто не думает. Потом дети замечают первыми.

В сумке завибрировал телефон. Я достала его скорее по привычке, чтобы не продолжать этот разговор, пока не сказала что-нибудь лишнее.

Сообщение было от Марка.

Он прислал фотографию листа операции. Поверх старых пунктов аккуратным почерком был дописан новый:

“4. Проверить, не станет ли Вера папиной больше, чем нашей”.

Ниже Ася, видимо, успела добавить кривыми буквами:

“НЕ СОГЛАСНА ДЕЛИТЬСЯ БЕЗ ГРАФИКА”.

Я смотрела на экран и понимала, что дом Ветровых действительно снова смеялся.

Но теперь ему предстояло научиться ещё и не бояться, что смех достанется кому-то одному.