Текст книги "Из хроники времен 1812 года. Любовь и тайны ротмистра Овчарова"

Автор книги: Алекс Монт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Прошло часа два, как неясный глухой шорох раздался в темноте. «Крысы или мыши!» – спросонья подумал он и повернулся на другой бок. Шорох меж тем повторился, только звучал теперь явственнее и ближе.

– Чёртовы создания! – пробурчал в раздражении окончательно проснувшийся Павел и зажёг свечу.

Ни мышей, ни крыс нигде не было, однако странный звук, напоминавший шорох тяжёлого платья или сильно накрахмаленной материи, продолжал исходить откуда-то сверху, из-под самой кровли. Недоумевая, он отворил окно. Тёмная безлунная ночь окутывала лагерь. Редкие огни одиноких костров мерцали вдалеке. Выкрики часовых возле дворцового крыльца разрывали на миг мертвящую тишину, и ничто другое не нарушало тягучего безмолвия ночи. Он прислушался. Сторонние звуки, кажется, исчезли, и он затворил окно. Собираясь лечь, он подошёл к столу, где горела свеча, но взявшийся непонятно откуда ветер резким порывом погасил её, накрыв комнату гнетущим мраком. Неизвестный страх пригвоздил его к полу, он не смел сделать и шага. Скрипнула дверь. В кромешной темноте кто-то прошёл за перегородку и улёгся на кровать, одиноко приткнувшуюся у стены.

«Эй, кто там?» – попытался спросить он, но горло пересохло, язык одеревенел и отказывался повиноваться.

– Не бойся, я не причиню тебе зла, – могильный потусторонний глас отозвался во мгле.

«Кто-то определённо за перегородкой», – догадался Павел, и страх стал отпускать его.

– Видишь, ты уже не боишься! – ободрил его тот же голос, и ему почудилось, что он уже не замогильный, а вполне себе земной и живой, да в придачу ещё и женский.

– Кто ты? – хрипло проронил он.

– Зажги свечу – и увидишь!

– Кто вы?! – в невероятном изумлении отпрянул назад он, когда колеблющееся пламя осветило комнату.

За перегородкой на кроватных перинах возлежала роскошная женщина, одетая в пеньюар.

– Хозяйка усадьбы, – густым грудным голосом отвечала дама.

– Стало быть, ты… вы госпожа Салтычиха… простите великодушно, Салтыкова?! – в замешательстве проронил он, зажигая свечи в канделябре и поднося его ближе к кровати.

– Да, я и есть та самая Салтычиха, ежели тебе угодно, – горько и зло усмехнулась женщина.

– Нет-нет, мадам Салтыкова, мне угодно звать вас по имени и отечеству, – неловко оправдывался он.

– Дарья Николаевна, – приподнимаясь на подушках, назвалась она, при этом её восхитительная грудь едва не вывалилась из кружев пеньюара.

– Отставной ротмистр Овчаров Павел Михайлович, помещик Виленской губернии.

– Война, чай, идёт, а ты до сих пор отставной! Непорядок! – нахмурила лоб Салтыкова.

– Нашествие застигло меня в тюрьме, а допрежь я вышел в отставку, чтобы поправить дела имения и…

– В тюрьме?.. – задумчиво протянула она. – Я тоже долгонько была в тюрьме! В яме, под землёй, без огня и дневного света. Полных тридцать три годочка! Там и померла.

– А ныне вы?.. – не веря своим глазам, едва слышно вымолвил Павел. Салтыкова окончательно запутала его.

– А ныне вот – жива-живёхонька! – съязвила Дарья Николаевна и, прикрыв пухленькой ладошкой очаровательный ротик, протяжно зевнула. – Принёс бы ты, отставной, вина, что ли! Да и поесть не мешало б!

– Вина – это можно, а вот вечерять нечем. Остатний ужин я уж, простите Христа ради, самолично приговорил, – с виноватой улыбкой отвечал Павел.

– Вот незадача! Ну да ладно, отставной! Гольное вино тоже сгодится!

Овчаров вспомнил, как Чернышёв толковал ему о бутылке отборного бургундского, которое ему преподнесли в Ярославле – с его слов, чуть ли не сам его высочество принц Ольденбургский. Впрочем, узнав полковника ближе, он понял, что тот склонен к хвастовству и лёгкости суждений и не преминет плеснуть колера в картину, на которой запечатлён сам.

«Однако где ж бутылка запрятана? Не рыться же мне в вещах полковника?» – мысленно спрашивал себя Павел, рассеянно озираясь по сторонам. То, что за бургундское придётся объясняться с его владельцем, на тот момент не слишком волновало Овчарова.

– Что ищем, отставной? – без труда угадала его мысли Салтыкова.

– Да вот, бутылка бургундского где-то затерялась! Хотя ещё сегодня была…

– Была, да сплыла! – расхохоталась женщина. – Вон она, подо мной, под кроватью запрятана! Давай посвечу тебе, отставной!

Салтыкова проворно соскользнула с перин и, выхватив канделябр из рук Овчарова, водрузила его на пол возле того самого места, где, по её предположению, находилась бутылка. И действительно, он нашёл её там. Бокалы сыскались немедля, и вот они уже за столом друг против друга. С величайшей осторожностью и почтением (как-никак подарок принца!) Павел откупорил вино и разлил насыщенный багрянец.

– Забытый аромат! – сделала глоток Дарья Николаевна, печально вздохнула и мечтательно посмотрела на своего визави.

– Да, вино отменное! – отдал должное бургундскому и Овчаров.

При свете множества свечей – Павел зажёг все свечи, которые только нашёл, и воткнул их в зияющие жерла канделябра – красота Салтыковой стала воистину ослепительной.

– Отчего молчишь, отставной?! – игриво прищурилась дама, распуская украдкой пеньюар.

– Затрудняюсь постичь происшедшую с вами, любезная Дарья Николаевна, метаморфозу, – честно признался не на шутку обескураженный Павел.

– А ты не затрудняйся, а постигай, покамест я тебе дозволяю, – усмехнулась она и ещё более ослабила тесёмки.

– Но вы же должны быть духом бесплотным, бестелесным, а не женщиной из плоти и крови?! – горящими глазами смотрел на обнажившееся плечо Салтыковой мало что понимавший Павел.

– Ха-ха-ха, насмешил ты меня, отставной! Духом бесплотным, говоришь?! Что за вздор!

Изящным движением она вовсе освободилась от полупрозрачной ткани, и его взору предстало великолепное, дышавшее Рубенсом тело с зовущей налитой грудью.

– Ну, как теперь тебе дух мой бесплотный и бестелесный? Ощути-ка! – Она взяла его руку и провела по груди, животу, всему своему умопомрачительному естеству, надолго задержавшись у лона. – Очнись! Что ты, право, словно деревянный?! Может, и впрямь отставной?! – сжимая его руку в своей и заливисто хохотнув, подмигнула она Овчарову, в котором зажглось желание, желание необоримое…

Сильными руками сгрёб он её в объятия и бросил на перины.

– Не знаю, дух ты бесплотный или ещё какая сила нечистая, но любить тебя буду как женщину, – навалившись на враз притихшую Салтыкову, горячо шептал он ей в самое ухо, освобождаясь от лосин…

– Эй, сударь, просыпайтесь! Командующий ожидает нас! – Вернувшийся после игры Чернышёв энергично тряс за плечо Овчарова.

– Что такое?! – вскинулся Павел и полубезумными глазами воззрился на нависшего над ним полковника. – А-а-а, это вы…

– Что так разочарованно?! Кого хотели увидать, дружище, уж не женщину ли?!

– Женщину я уже видел, – глухо пробурчал Павел, поднимаясь с сена и отряхиваясь.

Рубаха и лосины были на нём, как будто он и не снимал их, перины на кровати Чернышёва, судя по всему, сохранили свою неприкосновенность, а вот бокалы с остатками бургундского и опорожнённая бутылка бесследно исчезли со стола, как и канделябр со свечами.

– Вы видели женщину? Здесь?! – настала пора удивиться Чернышёву.

– Похоже, это был сон, – в рассеянном безразличии проронил Павел. – Кстати, а где ваше бургундское, о котором вы давеча толковали?

– Бургундское? На своём месте. А что, желаете выпить?

– Право, нет, но я хотел бы взглянуть на него, ежели вы не против.

– Отчего ж, извольте! – пожал плечами озадаченный Чернышёв и сноровистым движением вытащил бутылку из-под кровати.

Вино было запечатано по всем правилам.

– Да, странно, весьма странно, – удивлённо бормотал Павел, крутя бутылку перед собой.

– Вы часом не больны? Может, позвать лекаря? – искренне встревожился Чернышёв.

– Вздор, я положительно здоров!

– Однако ж смотрите, ротмистр. Нам обоим предстоит аудиенция у светлейшего, причём особливо она надобна вам! – Озабоченность и сомнение не сходили с лица его.

– Напрасно переживаете, господин полковник. Мне снился сон, и такой из себя натуральный, что я, грешным делом, принял его за явь.

– Бывает, – покачал головой Чернышёв. – Хотя со мной подобного не припомню. Ладно, приводите себя в порядок, Прошка принесёт вам умываться, после перекусим и направимся к главнокомандующему. Коновницын предупредил меня, что фельдмаршал нас примет.

– Да, голубчик! Ишь как тебя, сердешного, судьба вертанула! – Кутузов ласково глядел на Павла своим единственным глазом, и в голове его зарождались весьма неожиданные мысли.

– Осмелюсь спросить вашу светлость касательно охранной грамоты, о коей господин флигель-адъютант докладывал. – Овчаров кивнул в сторону Чернышёва. – Когда прикажете прийти?

– Не торопись, голубчик, не торопись, будет тебе и грамотка, и письмецо…

Фельдмаршал надолго замолчал и уставился в стол, ритмично барабаня по нему пальцами. Казалось, он забыл о посетителях.

– Хм-хм, – осторожно кашлянул и выдвинулся на полшага вперёд Чернышёв в надежде вернуть внимание светлейшего.

– А-а-а, вы ещё здесь, господа! Извините старика, думы тяжкие да хвори одолевают. Вот что, голубчик, – обратился он к Чернышёву, – сходи-ка ты к Петру Петровичу и забери письма к командующим. Полагаю, они приготовлены. Ежели нет, поторопи его от моего имени. В приёмной зять мой Кудашев, он поможет, а мы покамест с ротмистром потолкуем.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство! – дежурно поклонился Чернышёв и, повернувшись на каблуках, вышел из кабинета.

Он был уязвлён и обижен. Светлейший пожелал говорить с Овчаровым тет-а-тет, без свидетелей. Что ж, это право командующего. «Но всё ж таки почему без меня – организатора и автора этого столь счастливо складывающегося предприятия? Отчего он пренебрёг мною, хотя вчера беседовал со всей сердечностью?» – недоумевал Чернышёв, направляясь к Коновницыну. На этом разочарования Александра Ивановича не закончились. Письма не были написаны, а зять фельдмаршала полковник Кудашев, недавно назначенный командиром воинского партизанского отряда, давно отбыл из Главной квартиры к своей партии. «Стало быть, светлейший отослал меня, загодя зная, что письма не готовы. Как же старику не терпелось посекретничать с ротмистром! Ну да ладно, тот мне обо всём и сам доложит», – как мог успокаивал себя Чернышёв, условившись с Коновницыным, что за письмами фельдмаршала заглянет завтра.

– Итак, дружок, ноне мы наедине, и я хочу со всею откровенностью спросить тебя: каково мнение составил ты о злодее? У тебя ведь были с ним приватные свидания? – Кутузов всё так же ласково глядел на Овчарова, но во взоре его зрячего глаза проглядывала едва уловимая жёсткость.

– Точно так, ваше высокопревосходительство! – встав во фрунт и забыв, что он в штатском, отрапортовал Овчаров.

– Присядь, сударь, в ногах правды нет, да мы не на параде, – указал ему место против себя фельдмаршал. – Ну, теперь сказывай!

– Первая встреча с Бонапартием случилась в августе в оставленном нами Смоленске, ваше высокопревосходительство, и была весьма скоротечна, однако ж Наполеон именно тогда приказал мне заняться… э-э-э… дорисовкой их… разумею, наших ассигнаций, – смешался Павел, однако под поощрительным взглядом Кутузова рассказал, как и давеча Чернышёву, о свидании с Бонапартом во всех подробностях.

– Ну а после? – напомнил ему о второй встрече фельдмаршал.

– Виделся с ним в Гжатске, после смотра… – И он поведал светлейшему об обеде в доме купца Церевитинова.

– Благодарствую, голубчик! Ты весьма развлёк старика, – похвалил рассказчика Кутузов, когда повесть Овчарова подошла к концу. Взгляд его вновь засветился ласковой добротой. – Стало быть, злодей доверяет тебе, раз поручил подобную комиссию?

– Да, ваша светлость, но слишком обольщаться на оный предмет, полагаю, не следует. Тем паче как расценит он, или, ежели ему теперь не до меня, маршал Бертье, моё с Пахомом исчезновение. Ведь уж пять дён минуло, как мы ушли из Кремля!

– Но и злодей покидал Кремль, не так ли?

– В точности, покидал, ваша светлость. Своими глазами видел, но кто поручится, когда он воротился и воротился ли?

– Полагаю, что воротился. Мне донесли, что пожары московские пошли на убыль. – Кутузов перекрестился, а вслед за ним и Овчаров. – Что ж, голубчик. Я тобою доволен. Касательно охранной грамотки не волнуйся. Завтра её получишь и, по всем вероятиям, у меня будет к тебе одна комиссия… – загадочно посмотрел на него светлейший. – И ежели таковая последует, она должна быть хранима тобою в строжайшей тайне, – поднёс он пухлый палец к чувственным алым губам. – И помни, голубчик, ты уж не в отставке, а на службе его величества государя императора. А теперь позови мне господина флигель-адъютанта, а сам обожди в приёмной, – спохватился он, решив подсластить пилюлю и уделить Чернышёву пару минут аудиенции.

В свете услышанного поговорить с ним было о чём. Отпустив через четверть часа порядком приободрённого Чернышёва, Кутузов приказал никого не впускать. Время настало обеденное…

– Итак, господин Овчаров, куда путь-дорогу держим? – выходя от светлейшего, усмехнулся Чернышёв, окидывая Павла пристально-ревнивым взглядом.

– Вас ожидаю, господин флигель-адъютант, – бесхитростно отвечал тот.

– Тогда поспешим ко мне! Прошка что-нибудь сообразит, а то я, признаться, чертовски голоден.

– Ежели я вас правильно понял, светлейший остался доволен вами, – выслушав отчёт Павла, собирался закруглить разговор Чернышёв.

– Да, он так и сказал: «Я тобою доволен, голубчик», – а также упомянул о письме, в смысле охранной грамоте, дескать, не беспокойся, она тебе будет.

– Превосходно! Надеюсь, завтра мои письма и ваша грамота будут выправлены. Прошка, принеси-ка ещё шампанского! – приказал он убиравшему после обеда стол денщику.

– Так нет его, барин! Остатнюю бутылку выпили!

– А, чёрт, я и позабыл! Надобно было у Васильчикова спросить. С утречка у него оставалось. В таком разе испробуем подарок его высочества, – махнул рукою Чернышёв и пошёл за бургундским.

Вино оказалось великолепным. Но что удивительно, именно этот вкус он ощущал прошлой ночью, когда встречался в своём странном сне с Салтыковой. «Чудеса… Одушевление мёртвой материи или магнетизм какой-то!» – молчаливо недоумевал Павел.

– Кстати, Овчаров, а вы не полюбопытствовали, когда пребывали в приёмной фельдмаршала, нет ли в Красном московского градоначальника? – наполнил бокалы Чернышёв.

– Как же, полюбопытствовал. Граф Ростопчин вчерась отбыл в своё имение.

– А-а-а, значица, в Вороново, дабы при случае наезжать сюда.

– Притом отбыл не один, а в компании британского комиссара при Главной квартире сэра Вильсона и лорда Терконеля. Поговаривают, светлейший не принял его сиятельство, граф дюже вспылил прямо в передней и, наговорив обидного вздору, в сильнейшем раздражении вышел вон.

– Это вам самолично кто-то в ставке фельдмаршала сказывал?

– Никак нет, подобное я заключил, основываясь на ведшихся в приёмной разговорах, – скромно потупился Овчаров.

– Весьма, весьма прелюбопытно! – задумчиво протянул полковник. – Вы, сударь, недюжинной смёткой обладаете, поздравляю!

– Благодарю за похвалу, господин флигель-адъютант! – враз посерьёзнел и подобрался Павел.

В отношениях с Чернышёвым он решил соблюдать субординацию, игнорируя попытки полковника завязать приятельские, а если говорить начистоту, отдававшие амикошонством отношения.

– Ежели граф затаил обиду на светлейшего и тот его действительно не принял, когда его сиятельство изволил быть в передней, то, полагаю, он нескоро воротится из Воронова. Однако ж господа англичане по долгу службы своей должны каждодневно находиться здесь и будут побуждать к оному его сиятельство, – размышлял вслух Чернышёв. – Имение графа лежит в каких-то пятнадцати верстах отсюда, и…

– Но не ехать же к нему представляться? – перебил его Овчаров, подумавший, что полковник намеревается предложить ему нечто подобное.

– Нет, разумеется. Невзирая на известное гостеприимство и редкостное хлебосольство графа, он может визит наш неправильно истолковать, и вместо союзника вы наживёте врага в лице его, да и мне достанется на орехи. Тем паче что Ростопчин пригласил в свой маленький Версаль[47]47
  Через несколько дней своё великолепное поместье Ростопчин превратит в пепел, узнав о приближении к Воронову войск Мюрата.


[Закрыть] одних иностранцев. Видать, неспроста: тут сокрыты политические резоны иль расчёты иного рода…

– Однако ж и ждать долее мне отяготительно. Когда грамота моя будет готова, я должен немедля возвращаться.

– Да-да, мы об том с вами уж толковали. Стало быть, не судьба с Ростопчиным свидеться. Жаль, конечно, но и застревать вам здесь решительно нельзя. Впрочем, не беда, время такое определённо представится.

Следующим днём Чернышёв получил требуемые бумаги и отбыл из Главной квартиры по направлению к реке Стырь и стоявшему на ней Луцку, где должны были находиться соединённые армии Чичагова и Тормасова. Овчаров задержался в Главной квартире ещё на день. Навестивший усадебный флигель адъютант фельдмаршала срочно потребовал его к светлейшему.

– Вот что голубчик! Будет у меня к тебе порученьице, сиречь особливо секретная комиссия. Когда воротишься в Кремль, постарайся елико возможно скорее попасть на глаза Бонапартию или, на худой конец, маршалу Бертье и сообщи ему, что, пленённый казаками, принявшими тебя за французского шпиона, ты побывал в русском лагере и у тебя есть важные сведения для императора. Как разумеешь, Бертье или ещё кто из генералов допустит тебя до злодея? – остановил взгляд своего всевидящего ока на Овчарове Кутузов.

– Разумею, что допустят, ваше высокопревосходительство, ибо сведения о нашей армии должны возбудить любопытство Наполеона.

– Я того же мнения, голубчик. И когда злодей тебя примет, уведомишь его, что видел, не сообщая, где в точности помещается наш лагерь. Скажешь, что казаки надели тебе на глаза повязку, как захватили.

– Рассказать будет до́лжно то, что я видел?

– Картину надобно чуток приукрасить. Обрисуешь, что к Кутузову подходят многочисленные резервы, в лагере полным-полно купцов и крестьян, привозящих провизию, фураж, зимние подковы с шипами, а также овчинные тулупы с рукавицами. Солдаты веселы, варят кашу с мясом, коего вдоволь, и распевают песни. Сие, ежели ты успел заметить, правда.

– Так точно, ваше высокопревосходительство!

– Уразумей мысль мою, голубчик, – доверительно положил на плечо Павлу сверкнувшую алмазными перстнями ладонь фельдмаршал. – Перво-наперво надобно солдат накормить и дать отдых армии, усилив её резервами. При Бородинской баталии мы понесли весьма ощутительные потери. – Кутузов тяжело вздохнул и, убрав ладонь с плеча Овчарова, энергично взмахнул ею. – Но и неприятелю урон учинён не меньший! Выиграть время и усыпить злодея елико возможно долее, не тревожа его из Москвы, коя пожрёт и разложит его армию, – глаз его зловеще блеснул, – а после, собравшись с силами, вынудить уйти из священной столицы нашей и погнать прочь с земли русской. – Светлейший сильно ударил по выскобленному и вымытому накануне его приезда сосновому столу так, что упал стоявший на нём подсвечник. – Вот первенствующая задача моя, и ты, ротмистр, должен пособить мне.

– Исполню как вы говорить изволите, ваша светлость, – вскочил со стула Овчаров и вытянулся во фрунт.

– Вот и молодец. И ещё, дружок. Last but not Least[48]48
  «Последнее, но не по важности (не по списку)» (англ.).


[Закрыть]. Донесёшь злодею, что, когда был в приёмной моей, куда тебя препроводили казачки, слышал ведшиеся там разговоры, – Кутузов перешёл на заговорщический шёпот, – из коих ты заключил, что генералы Главной квартиры склоняются к заключению перемирия с французами. И передашь ему слово в слово фразу, якобы подслушанную из ихнего разговора: «Ежели бы не британский комиссар Вильсон, который во всё суёт свой длинный нос, мы бы давно уговорили светлейшего на перемирие». Запомнил?!

– Так точно, ваша светлость, запомнил!

– Превосходно, голубчик! Донесёшь, что слыхал это собственными ушами, но кто оное говорил, не ведаешь, поелику глаза твои повязка скрывала и пребывал ты в передней недолго. Дежурный генерал Коновницын Пётр Петрович допросил тебя и велел держать под караулом. Казаки вывели твою особу во двор и заперли в сарае, где ты и провёл почти целёхонькую неделю. Еду тебе приносил чей-то денщик – кстати, весьма болтливый. Так что многое ты узнал от него. Но не токмо. Чрез широкие щели сарая ты видал, что происходит в лагере. Ну а после тебе вдругорядь надели на глаза повязку и вывели на аванпосты. Уразумел?

– Уразумел, ваша светлость! – с готовностью отвечал Павел, удивлённо взирая на светлейшего и пытаясь постичь его замысел.

– Тогда забирай свою грамотку, я уж подписал её, и ступай с Богом! – перекрестил его фельдмаршал и отдал лежавшую на столе бумагу.

Хитроумный Кутузов не открыл всей правды Овчарову, как не открыл бы её никому, разве что самому Господу Богу, да и то по чрезвычайной нужде или крайности. Идея побудить Наполеона обратиться к нему с предложением заключить перемирие часто посещала светлейшего. Боязнь царского гнева, запретившего ему любые сношения с Наполеоном, тем более, ведение мирных переговоров, вынуждала Кутузова хитрить и изворачиваться.

«Ежели б я повстречался с конфидентом Бонапартия без проклятых соглядатаев, коими кишит Главная квартира, тогда б сыскал оправдательные слова пред государем, когда дело уж было слажено. Но увы, от всех них не избавишься. Посему действовать до́лжно с осторожностью беспримерной, инако на старости лет в измене заподозрят, и седины мои позором несмываемым покроются», – размышлял светлейший, прокручивая мыслимые и немыслимые хитросплетения задумываемой интриги…