Текст книги "Из хроники времен 1812 года. Любовь и тайны ротмистра Овчарова"

Автор книги: Алекс Монт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 5.
В поисках своих

– Пахом, просыпайся, вечер уж наступил! – тормошил Павел крепко заснувшего и не желавшего высвобождаться из объятий Морфея гравёра.

Сам Овчаров давно бодрствовал, обдумывая их с Пахомом и своё, в отдельности, положение.

– Хочу тебе кое-что поведать, – начал издалека он, когда Пахом наконец проснулся и мог воспринимать услышанное. – Мне надобно послать весточку одному важному человеку. Посему до́лжно попасть в Главную квартиру армии к Кутузову. Разумеешь?

– Разуметь-то разумею, однако ж как попасть в ту самую квартиру? Где сыскать-то её? Дело сие мудрёное!

– Мудрёное – немудрёное, а попасть туда мне смерть как надобно! Сейчас эта самая что ни на есть наиважнейшая задача.

Он решил во что бы то ни стало попасть в штаб Кутузова, добиться аудиенции и, рассказав фельдмаршалу о своей миссии у Наполеона, попросить известить Чернышёва. Однако Пахом прав: как найти Главную квартиру?

Клубы чёрного дыма, висевшие над Москвой, к вечеру сгустились в огромное однородное облако. Кроваво-красное зарево освещало его с боков и снизу, придавая картине зловещий фантастический облик. Нестерпимая тяжесть сдавила грудь Павлу, комок подкатил к горлу, рыдания рвались наружу. До боли сведя скулы, он всматривался вдаль, откуда доносились глухие громовые раскаты. Длинные серебристые молнии сразу в нескольких местах пронзили черноту неба, мощный треск раздался над головой, и тяжёлые, вымученные капли окропили землю.

– Видишь помещичью усадьбу, что стоит на холме? Котомки в зубы – и живо туда! – крикнул он Пахому, и они побежали.

Непрестанно изливавшиеся потоки воды в одночасье превратили и без того разбитую дорогу в непролазную грязь, красная глина густо облепила сапоги, одежда набухла и отяжелела. Вымокнув до нитки, через четверть часа они постучались в дверь двухэтажного барского дома. Долго не открывали. Наконец послышались неуверенные шаги, и чей-то суровый голос строго спросил:

– Кто такие будете?

В полуоткрытых дверях показалось нахмуренное лицо с густыми сросшимися бровями.

– Русские мы, православные, дедушка! Едва спаслись от лютого пожара, как в грозу угодили. Пусти нас, добрый человек, обсушиться да отдохнуть немного! – натужно дыша, вымолвил Пахом.

– Сколько вас?

– Двое, добрый человек. Мастеровые мы с ткацкой мануфактуры купцов Прохорова и Резанова. Бежим от супостата, дедушка, – искательно продолжил за гравёра Овчаров.

Не успел он закрыть рот, как ярчайшая молния осветила мрамор крыльца; каменные колонны портика, укрывавшего их от хлестающего дождя, казалось, накренились, страшный удар грома сотряс неподвижный, накалившийся за целый день воздух.

– Кто ведает, кто таперича свои?! Нонче одни лихие люди да хранцуз окаянный по дорогам рыщет, – недовольно пробурчал старик. – Господь с вами! Раз православные, так заходите, – смилостивился он и отворил двери.

Пройдя длинными сенями, они оказались в просторном овальном зале, стены которого были обиты малиновым, с тонким золотистым рисунком штофом, а небесно-голубой потолок расписан цветами и птицами.

– Значица, мастеровые с Трёхгорки! Знам, знам! Оклеили в прошлом годе стены новомодной вашей бумагой, да она, будь неладна, не прошло и недели как отвалилась. Пришлось, по обыкновению, штофом стены обивать. – Глаза старика, как оказалось управляющего имением, хитровато заблестели и вперились в Павла.

– А причём тут мы и Трёхгорка, дедушка? У нас ситцы набивают, бумагу не делают.

– В таком разе прости старого дурака за невежество его, мил человек! – не стал спорить дед. – А таперича идите-ка за мной в людскую, там обсохнете и отдохнёте.

С этими словами он повёл их в левое крыло дома анфиладой комнат, мебель которых была затянута в чехлы, а висевшие на стенах картины убраны холстиной.

– Уезжать собрались? – кивая на картины и мебель, поинтересовался Овчаров.

– Да куды уезжать?! – обречённо понурился старик, отворяя дверь в людскую – большую темноватую комнату с жарко натопленной печью и массивным деревянным столом, на котором красовался пузатый самовар со стаканами, укрытыми вышитой салфеткой. В комнате никого не было. – Глядите, людская пуста! Домовая прислуга и дворня разбежалась, опричь Степаныча, садовника нашего, супруги его да слепого Димитрия, денщика покойного барина. Даже Настасья, девушка барышни, и та сбёгла дурёха. Ежели и мы уйдём, кто красавицу нашу охранять да защищать будет?

– А что раньше не ушли с барышней?

– Так дюже захворали они. Как дошли до нас вести об оставлении Смоленска и движении Бонапартовом на Москву, с барышней случился жар, они слегли в постелю и две недели в горячке пробыли, не вставая. В бреду сердешная металась, батюшку сваво покойного кликала, матушку вспоминала, кою никогда в жизни и не видывала, ибо преставилась та, едва Анну родимши. – Старик истово перекрестился. – А когда хворь-то из неё вышла, слаба она больно стала, чтоб уезжать в дали дальние. Имение-то наше, опричь энтого, в Пензенской губернии будет, – тяжко выдохнул он.

– Далёко… – задумчиво протянул Овчаров.

– То-то и оно, что далече. Да и уезжать особливо не на чем. Подводы с лошадьми его сиятельство господин губернатор граф Ростопчин на нужды армии забрать изволили. Даже кареты – и те, холопы им присланные, уволокли. Посему порешили мы здеся покамест пребывать. Токмо вот неблагодарная челядь… – Старик хотел что-то добавить про сбежавшую прислугу, да не успел.

Звеня шпорами и весело болтая, в комнату вошли двое офицеров Великой армии и недоумённо воззрились на Павла с Пахомом, вознамерившихся стянуть с себя сапоги и избавиться от намокшей одежды.

– Ки эс это? – с брезгливой надменностью вопросил старика старший по чину офицер.

– Не извольте беспокоиться, господа. Это мои люди. Когда их одежонка подсохнет, они тотчас уберутся отсюдова, – помогая себе жестами, в напускном испуге зачастил старик.

– Diable! – бросил француз и презрительно отвернулся.

– Не забудь про наш ужин и сходи в подвал за вином, каналья! Да прикажи своим людишкам накормить добже коней! – с сильным польским акцентом приказал второй офицер, и, смерив уничижительным взглядом новоявленных «людишек», они удалились.

– Спасибо, дед, что не выдал! – поблагодарил старика Овчаров. – Значит, и у вас французы.

– Третьего дня заявились.

– И много их?

– Кажись, семеро. Те, што сейчас были, да ещё пятеро. Всё офицеры – гусары, уланы, драгуны, чёрт их разберёт, а главный у них колонель какой-то.

– Полковник, стало быть.

– Полковник так полковник. Токмо одного не уразумею. Откель ты про полковника ведаешь? Неужто на ткацких мануфактурах ихнему басурманскому языку учат? – Дворецкий лукаво прищурился.

– Правильный вопрос задаёте, дедушка. На мануфактурах ткацких языку французскому не учат. Вижу, вам можно довериться, – с посуровевшим лицом вымолвил Павел и наклонился к старику поближе. – Я русский офицер, ротмистр Овчаров. А это мой слуга Пахом, – Павел показал на гравёра. – Под Смоленском был ранен, и Пахом сопровождал меня до Москвы.

Он обнажил правое плечо и показал старику давно зарубцевавшуюся рану, полученную им при Аустерлице. В Москве его раненое плечо задела горевшая головня и основательно поджарила кожу. Так что старая рана выглядела свежей и не могла вызвать подозрений.

– Ну а в Белокаменной что с вами приключилось? – Голос управляющего зазвучал добрее, ироничное недоверие уступило место искреннему участию.

– Французы растеклись по Москве весьма скоро, и Спасские казармы, где помещался наш госпиталь, были заняты одними из первых. Дабы не попасть в руки неприятеля, в чём был, в том и сиганул через окно. Разыскал Пахома – на моё счастье, он оказался поблизости – и, раздобыв кое-какую одежонку, решил податься вон из города и отыскать своих. С превеликим трудом добрались мы сквозь пожар до Калужской заставы, переночевали возле ручья, ну а опосля полил дождь, остальное вы знаете.

– Да, таперича знаю. – Управляющий задумался. – Вот что я вам скажу, господин ротмистр, и тебе, Пахом, – после непродолжительной паузы изрёк старик. – Переночуете у меня в каморке или в избе для дворни. Пожалуй, в ней вам лучшее будет. Уж не взыщите, в покоях барских разместить вас не могу, не приведи Господь, хранцузы пожалуют. Ну а к завтрему, Бог даст, разыщу вам одного человечка, можа, беде вашей он и пособит. А таперича извольте откушать и почивать ложитесь. Да, ежели желаете, я баньку истоплю.

Старик неспроста упомянул о некоем способном пособить их беде «человечке». После занятия Москвы французами усадьба, где хозяйствовал дед, превратилась в подпольный штаб стихийной партизанской войны. Неприятельские фуражировки, более смахивавшие на реквизиции (население наотрез отказывалось принимать бумажные деньги Френкеля, даже двадцати пяти рублёвые ассигнации, исправленные Овчаровым, шли с большим скрипом), и продуктовые рейды по окружавшим Москву деревням ожесточили людей и всколыхнули крестьян губернии.

Управляющий Мятлевых Игнатий, невзирая на возраст, активно включился в борьбу. Опираясь на обширные закрома имения и используя своё положение управляющего, он тайно снабжал партизан всем необходимым. А то, что во вверенной ему усадьбе квартировали французы, служило залогом безопасности для самих её обитателей. Едва ли кому могла закрасться мысль, что старик управляющий – главный вдохновитель крестьянского сопротивления в околотке. Этой ночью Игнатий ожидал Федьку Меченого, отчаянного головореза и предводителя крестьянского отряда, контролировавшего территорию с десятком деревень к югу от столицы. Федька планировал дерзкий ночной набег на Москву, точнее, на её южную окраину в районе Калужской заставы, и очень рассчитывал на помощь Игнатия, хорошо знавшего эту часть города. Хитроумный дворецкий надумал свести новых друзей с Меченым, справедливо полагая, что обе стороны могут оказаться полезны друг другу.

Появление в усадьбе незнакомых личностей не укрылось от внимания молодой хозяйки имения Анны Петровны Мятлевой, учинившей допрос с пристрастием своему управляющему. С недавних пор Анна Петровна стала замечать странные перемены в характере и поведении Игнатия. Из открытого, словоохотливого малого, преданного слуги, каким она знала его с нежного возраста, в считаные дни Игнатий превратился в недоверчивого и скрытного буку. В ответ на законные вопросы, почему мешки с зерном и овёс с сеном грузятся из её амбаров на чужие подводы и что за мужики подозрительного вида толпятся во дворе, он в недоумении разводил руками, загадочно поводил глазами и отговаривался необходимостью перевезти господское добро подальше от французов. Впрочем, уберечь хозяйские закрома от неприятеля так и не удалось.

Едва нагруженные подводы съехали со двора, пожаловали фуражиры Великой армии в сопровождении эскорта драгун и потребовали весь наличный запас овса. Опасаясь, что французы могли заметить удалявшиеся от усадьбы телеги, Игнатию пришлось распечатать один из своих НЗ и исполнить требования неприятелей. От тотального обыска усадьбу спасло присутствие самой Анны Петровны. Обворожительно улыбаясь, она объяснила командиру драгун, симпатичному белокурому нормандцу, что иных запасов фуража у них нет, так как всю его наличность реквизировало русское командование. Молодой лейтенант удовлетворился её объяснениями и велел старшему из фуражиров заплатить за овёс. Тот достал из шитой серебром ташки[40]40
  Носимая на левом плече плоская офицерская кожаная сумка, вышитая серебром или золотом.


[Закрыть] внушительную кипу ассигнаций и отслюнявил Анне несколько купюр. Та уж хотела отказаться – принять деньги из рук врага представлялось ей низким и позорящим её, русской дворянки, достоинство деянием, – однако, взглянув на растерянное лицо нормандца, она приняла банкноты, толком даже не взглянув на них. После визита фуражиров Анна Петровна возобновила допрос Игнатия. Напустив таинственный вид, старик, по обыкновению, принялся темнить.

– Кто те люди, Игнатий, коих ты без спросу пустил в наш дом? – Бездонные, иссиня-чёрные глаза Анны гневно сверкнули.

– Какие люди, барышня? – решив, как всегда, валять ваньку, прикинулся дурачком дворецкий.

– Не хуже меня знаешь какие! – с нажимом на последнем слове и металлом в голосе продолжала допытываться Анна. На этот раз она решила узнать правду, невзирая на уловки Игнатия.

– Я ничаво такого не ведаю. Барышня возводит на меня напраслину. Должно быть, кто-то из соседской прислуги зашёл в людскую да…

– Полно лгать да изворачиваться! Соседскую прислугу я знаю в лицо! А эти – чужие и незнакомые люди. Ежели ты вдругорядь зачнёшь отпираться, я велю высечь тебя и не погляжу на твои седины! – в негодовании напустилась на дворецкого Анна и тут же вспомнила, что сечь Игнатия будет некому.

Ни слепой отцов денщик Дмитрий, ни садовник Степаныч на эту роль не годились. Разве что ей самой за кнут взяться или обратиться к стоявшим на постое французским офицерам. Гримаса исказила красивое лицо девушки. С отвращением отвергла она недостойную мысль, устыдившись самой себя. Она, Анна Петровна Мятлева, девица девятнадцати лет, дочь благородных родителей, владетельница богатых имений и крепостных числом в полторы тыщи душ, едва мирилась с пребыванием в своём доме неприятелей, пусть среди них и находились интересные и привлекательные мужчины. Их заигрывания и галантные ухаживания, зачастую утончённые, вызывали у неё гнев, боль и раздражение, тогда как непостижимое скрытничанье и грубая ложь близкого ей человека безотчётно угнетали её. Душевное состояние Анны передалось Игнатию. Он пал ниц и, глядя в пылающие глаза девушки, запричитал:

– Прости меня, барынька! Не за себя, а за тебя, хозяюшку миленькую мою, в лихую годину опасаюсь я и молюсь! Да простит меня, слугу недостойного, ваш покойный батюшка, незабвенной памяти Пётр Ляксандрович, но вижу я, как исстрадалась душа ваша! А посему осмелюсь нарушить тайну мою и мне доверенную…

– Поднимись, поднимись с колен, дедушка!

Анна растрогалась, порывисто подбежала к Игнатию и горячо обняла его. Тот, кряхтя, поднялся с колен и продолжил свою исповедь. Анна слушала, затаив дыхание. Только под конец, когда Игнатий закончил рассказ про Пахома с Овчаровым, она встрепенулась и выразила желание познакомиться с ротмистром.

– Что ж, воля ваша, но они, поди, уж спят без задних ног опосля стольких мытарств и горестей, на их душу выпавших. А вот с утрась непременно позову их к удовольствию моей барыньки.

Горячо поблагодарив старика дворецкого, Анна торопливо поднялась в свои комнаты и заперлась изнутри…

В избе, однако, не спали. Переодевшись в сухое после доброй баньки, Овчаров предавался размышлениям, тогда как сидевший на табурете Пахом сонно взирал на ротмистра. Объятия Морфея почти завладели им, он собирался пожелать спокойной ночи Павлу и, забравшись на печь, распрощаться с ним до утра. Гравёрных дел мастер давно клевал носом и с видимым усилием удерживал равновесие; шаткий табурет безобразно скрипел, но его шум, казалось, не доходил до ушей погружённого в свои мысли Павла. Так продолжалось с полчаса, может, и долее, как дверь в избу распахнулась и в свете луны вошли двое – дворецкий Игнатий и чернобородый мужик весьма свирепого вида.

– Значица, хранцуз стоит промеж Калужской заставы и храмом Иоанна Воина? – переглянувшись с Игнатием, произнёс Меченый и посмотрел исподлобья на Овчарова.

– Вся Москва полна супостатом. Игнатий, посвети нам! – попросил управляющего Павел, раскладывая на табурете чистый лист бумаги. Пахом к тому времени освободил его и, заботливо укрытый рогожей, благополучно посапывал на печи. – Вот Калужская застава, туда соваться даже ночью не след, французы наверняка караулы выставили. В город лучше войти по течению ручья, возле которого мы с Пахомом отдыхали, это чуть левее заставы будет… – объяснял Павел Федьке, попутно чертя на бумаге план, освещаемый лучиной Игнатия.

Дворецкий бойко подсказывал, особенно подробно он знал район Якиманки и прилегавших улиц, поскольку частенько навещал там крестницу.

– Ты, Фёдор, не горячись! – пытался охладить пыл Меченого Павел. – Дабы вылазка твоя удалась, надобно разведку произвесть.

– Разведку?! – изобразил видимое удивление Меченый.

– С кондачка супостата не возьмёшь, тут подготовиться до́лжно! И вот что я на сей предмет скажу тебе, Фёдор. Возьмёшь на рассвете Пахома – довольно ему храпеть, на том свете выспится – и пойдёшь с ним к храму Иоанна Воина. Тамошнего настоятеля отца Серафима он знает, мы на его подворье ночь коротали. Батюшка мужик отважный и надёжный, не подведёт. Спросишь его о французе, где квартирует, сколько его числом – в общем, разберёшься, ты, я вижу, человек бывалый. А чтоб у батюшки сомнений на твой счёт не возникло, я записку ему черкану, – вспомнил о любви священника к письменным доказательствам Павел. – Ну а опосля сам прикинешь, что к чему. Пистолеты запрячь подальше, с мусью не связывайся, обходи его дальней стороной, шум лишний нам не надобен. Как вернёшься, сообща померекуем. А покамест вы в разведку ходите, я с хозяйкой познакомлюсь да о французах, что здесь на постое, подробно расспрошу. Игнатий говорит, она меня видеть хотела.

– Точно так, ваше высокоблагородие!

– Ну, тогда лады, Фёдор?

– Лады, барин! – подобно иерихонской трубе пророкотал Меченый и во всё лицо улыбнулся.

Утром Овчарова разбудил Игнатий.

– Просыпайся, ваше высокоблагородие. День уж на дворе!

– А?.. – водя заспанными глазами по избе, думал спросить о Пахоме и Фёдоре Павел.

– Да затемно, когда дождик тока зачинался, ушли, – упредил его вопрос управляющий. – Вот, умыться вам принёс, – водрузив на лавку ведро, наполненное холоднющей колодезной водой, посетовал на непрекращавшийся дождь Игнатий. – Барышня ваше высокоблагородие уж час как ожидает, – добавил он как бы мимоходом.

– Так и льёт? – Шум стучавшего по крыше мелким бесом дождя наконец дошёл до ушей Овчарова.

– Льёт ливня, – обречённо махнул рукою дворецкий. – Цельное утро поливает без продыху. Дружки наши до костей вымокнут, но что поделашь, иттить ведь, хошь не хошь, а надобно было.

– Твоя правда, – собираясь с мыслями, проронил Павел и поднялся с лавки. – Обожди, Игнатий! Дай привесть себя в надлежащий вид, а опосля поведёшь к своей барыньке. А что постояльцы ваши?

– Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородие. Раненько все как один убрались.

– Вот это хорошо. А то те двое меня видели, могли бы и узнать, – задумчиво бросил он и принялся умываться.

Ждать Игнатию пришлось долго. Отлучённый от порядочного общества и проведший последние месяцы своей жизни в тюрьме и на бивуаках Овчаров придирчиво оценивал собственную внешность и тщательно примерял гардероб, извлечённый ещё вчера из промокших котомок. За ночь одежда подсохла, но оставалась мятой и выглядела не лучшим образом.

– Вот что барин. Вижу, одёжа сия дюже не по вашему вкусу будет. Щас схожу в дом и поищу что-нибудь из господского. Авось платье покойного Петра Ляксандровича вам и сгодится. Да и бритьё вашей милости не помешало б, – вошёл в положение Овчарова дворецкий.

И действительно, то, что принёс из гардеробной Игнатий – английского сукна рубаху, тёмно-синий шейный платок, новёхонький сюртук и ботфорты с лосинами (покойный частенько развлекал себя верховой ездой), – пришлось Павлу впору. Теперь можно было смело отправляться на свидание с Анной.

– Век тебя не забуду, Игнатий! Удружил ты мне, братец, удружил! – сердечно благодарил старика Павел, касаясь свежевыбритых щёк и с удовольствием рассматривая себя в зеркалах нижней залы, куда привёл его управляющий.

– Подождите меня здесь, я мигом, – бросил дворецкий и побежал докладывать. – Анна Петровна ожидает в своих покоях ваше высокоблагородие! – неожиданно церемонно произнёс он и повёл Павла наверх широкой мраморной лестницей.

– Рада вас видеть, господин ротмистр! Пожалуйте сюда, и прошу без церемоний, будьте как дома! – просто и без капли жеманства приветствовала Анна вошедшего к ней Овчарова.

Отрекомендовавшись по всей форме и поблагодарив за оказанное ему и Пахому гостеприимство, тот занял предложенный ею стул.

– Игнатий говорил мне о ваших приключениях, но я горю нетерпением самой узнать их от вас. – С этими словами девушка уселась на стоявшее возле стула канапе и приготовилась слушать.

Павел повторил, что рассказывал управляющему, добавив подробности, которые, как он посчитал, могли заинтересовать молодую барышню. И не ошибся. Глаза Анны блестели, к бледным после тяжёлой болезни щекам вернулись краски, и её лицо приобрело живое, непосредственное, почти детское выражение.

– Стало быть, в Москве вам повстречался Наполеон? Каков он из себя? Расскажите!

– Я видел его лишь мельком, сударыня, когда он спешно покидал охваченный огнём Кремль.

– Но вы находились близко от него?! – не переставала любопытствовать Анна.

Личность императора французов сильно занимала девушку. Воплощение зла, узурпатор, враг рода человеческого, корсиканское чудовище или, наконец, антихрист – подобных расхожих определений, коими в избытке награждало Бонапарта русское общество, она намеренно избегала, и Павел отметил это. Чувствовалось, что Анна хотела судить о Наполеоне непредвзято и здраво.

– Достаточно, чтобы разглядеть. Росту, пожалуй, самого обыкновенного, чуть полноватый, матовой белизны лицо с отчётливым резным профилем и пронзительным взглядом. На челе его не отмечалось испуга, оно источало спокойствие и волю, тогда как спутники его испытывали страх. Они были явственно смущены, их удручённые испуганные лица свидетельствовали о замешательстве и тревоге.

– Однако ж, господин Овчаров, быть может, они тревожились о своём вожде? Ведь пожар был столь силён, что мог погубить его.

– Ваша правда, Анна Петровна. Насколько могу судить, Бонапартово окружение, солдаты и особливо гвардия обожают Наполеона. Возгласы «Vivel’Empereure!»[41]41
  «Да здравствует император!» (фр.).


[Закрыть] то и дело оглашали Москву, пока я там находился. Он благоразумно позабыл недавнее свидание с Наполеоном в Гжатске и краткую беседу в Смоленске. Они не вписывались в их с Пахомом легенду, сочинённую на ходу Овчаровым, хотя его и распирало блеснуть перед Анной столь поднимавшим его репутацию знакомством. Интуиция и знание людей подсказывало ему, что Анна вовсе не кокетка и жеманница, что она не по годам умна и, конечно, ей можно доверять, и доверять всецело, однако рассказывать свою подлинную историю повременил, памятуя, что предмет её составляет не одного его тайну.

– А что ваша рана? Простите, я сразу не спросила об ней.

– Пустяки! Почти зажила! – коснувшись ладонью изрядно нывшего плеча, не моргнув глазом соврал Овчаров.

– Ежели в том есть нужда, я перевяжу её, у меня и корпия нащипана, – застенчиво предложила Анна и вовсе зарделась.

– Премного благодарен, любезная Анна Петровна, но не извольте беспокоиться. Пахом превосходно несёт лекарскую службу и каждый день пользует меня.

– Что ж, дело ваше, но корпию, однако ж, возьмите. Я перешлю её с Игнатием.

Не успела она сомкнуть уста, как в комнату вбежал запыхавшийся дворецкий и сообщил, что к усадьбе скачут квартирующие у них французы. Павлу подобная встреча, на сей раз в «благородном» обличье, не предвещала ничего хорошего. Поцеловав ручку хозяйке, он удалился, сопровождаемый, а если говорить начистоту, немилосердно подгоняемый Игнатием.

– Поспешайте, ваше высокоблагородие, поспешайте! Ежели французы, не ровён час, здеся вас обнаружат, неприятствия случатся! Несдобровать нам! – в сердцах бурчал и кряхтел Игнатий, хотя сам был не робкого десятка. Тревога за Анну руководила им. – Не сюды, ваше высокоблагородие, через заднее крыльцо выходите! – вцепившись в рукав Павлова сюртука, тащил он к спасительным дверям ротмистра.

Предусмотрительность управляющего оказалась не лишней. Едва они спустились на чёрное крыльцо, как послышалось характерное хлопанье копыт по размокшей, напитавшейся влагой земле и раздались возгласы вернувшихся офицеров. С французами удалось разминуться на считаный миг, и никем не замеченный Павел благополучно добрался до своего убежища.

Вечером вернулись Федька с Пахомом.

– Ох, отогреться бы, смерть как на дожде измёрзли!

– Да и промокли дюже! Хоть выжимай! – в тон Пахому отвечал Овчаров. Дождь заметно поубавился, но продолжал гулко обстреливать избу мелкими стреловидными каплями. – Подвигайтесь к печке, сейчас дровишек подброшу! Ну, докладывайте, как разведка прошла? – когда все расселись (Игнатий, естественно, тоже был тут), спросил Павел, пристально глядя на молчавшего Фёдора.

– Что тебе сказать, барин. Добрались мы до храма скоро, долго не плутали, хотя темень была – глаз выколи. Пожары-то московские из-за дождины присмирели! Отец Серафим Пахома признал, обрадовался ему, однако ж записку твово благородия всё же испросил, – неторопливо, с каким-то необъяснимым смаком повествовал Меченый. – Хранцуз ноне квартирует у него на подворье, так что, слава Богу, – Федька перекрестился, – мы их караул первыми возле дверей заприметили, а самого батюшку уж в храме повстречали.

– Подворье, Фёдор трогать нельзя. Инако батюшку со всем семейством его неприятель в расход, как способника партизанского, пустит.

– Не держи нас за дураков, барин! Неужто мы без понятия?! Ты лучше не перебивай, а слухай далее. – Федька недвусмысленно показал Павлу, что он тоже не лыком шит и не меньше его в жизни понимает. – Так вот, чутка подале от подворья стоит женская богадельня. Хранцуз… Отец Серафим, правда, сказывал, что это не хранцуз, а поляк был. Так вот, ляхи эти, антихристово племя, всех старух оттудова, то бишь из означенной богадельни, выгнали и в самой ней покойно себе поместились.

– Стало быть…

– Не скачи наперёд батьки, барин, башку расшибёшь! – уже в раздражении поставил на место Павла Меченый. – Да, чутка запамятовал, всё перебиваешь меня, ваше высокоблагородие! – погрозил здоровущим кулаком Федька. – Так вот, батюшка сказывал, что ляхи наперёд, как старух бесприютных на улицу выгнать, их, убогих, подчистую ограбили. Всё, что у сирых ценного нашли, то и забрали. «Пенензы, давай, пенензы!» – на всю улицу орали они, аки псы бешеные, тряся несчастных старух, и бросали в окна скарб ихний. Одну бабку зарезали, – огромной ручищей провёл по воловьей шее Меченый. – Вестимо, та всамделишь деньги али золото утаила. Тело её нагое, от болезней скрюченное да годами сморщенное, с разрубленным черепом послед скарба ляхи в оконце кинули, батюшка сам видел. Он тело-то её мёртвое опосля забрал и за храмом схоронил.

– Ниспошли на богохульников неразумных свою кару, Владыка Небесный! – тяжко вздохнул, перекрестившись, Игнатий, при этом глаза его гневно сверкнули.

– Так вот, разумею я, что в богадельне той надобно означенных нехристей, когда почивать зачнут, всех до единого и кончить, штоб ни одного живого святотатца оттудова не спаслось. Дай бумагу и посвети нам, Игнатий! Щас я планец начертаю, а барин глянет, да и кой-чаво, как военный человек, присоветует, – наконец обратился к Овчарову Федька, признавая кое-какие достоинства и за ним.

– Как мыслишь, большим числом квартирует неприятель в богадельне? – спросил Овчаров, когда Федька закончил с планом.

– Полагаю, душ с полсотни будет, а можа, и поболе наберётся.

– Выходит, вооружиться надобно мушкетами да карабинами. Это перво-наперво. И пистолетов заряженных с собой иметь потребным числом. Про тесаки, сабли и палаши и так понятно. И быть всем непременно на лошадях. Конным сподручнее от погони уходить будет. Кстати, богат ли ты лошадьми, Фёдор?

– Богат не богат, а располагаю. Правда, незадачка одна, ваше высокоблагородие, – ухмыльнулся хитро Меченый. – Вся животина у нас повозочная, кони тока тягловые.

– Строевых, разумею, верховых, стало быть, нет?

– Нету, барин.

– А мужики твои оседлать лошадей сумеют?

– Ездоки у нас одне господа. Мы-то всё на телегах да облучках.

– Придётся поучиться, а посему лошадей верховых и оружие ещё раздобыть надобно.

– Ну, сие за мной не заржавеет. Враз у хранцуза отыму!

– Отнять-то, может, и отнимешь, да лошади у них больно дрянные и замурзанные, все хворые да ободранные. Словом, одни клячи никудышные.

– Какие-никакие, а всё же лошади. Откель нам других взять? Мы их подкормим, сами ездить чутка подучимся, ваше высокоблагородие нам в этом деле, полагаю, поспособствует?

– Поспособствую, Фёдор, поспособствую. И в седле твёрдо сидеть научу, и как со строевым конём управляться.

– За это премного благодарствую от всего мира, барин. Тока бы ишо и стрелять, ваше высокоблагородие, мужичков моих пометшее подучили.

– Научу, вот те крест, научу! – с жаром заверил Павел Меченого. – Токмо и ты, братец, в моём деле поспособствуй! Игнат, небось, о нём говаривал? – пристально посмотрел на Федьку Овчаров.

– Сыскать Главную квартиру войска нашего будет затейливо, но я подмогу, дюже не сумневайся. Завтрась поутру и пойдём на розыски. Так што будь наготове, да переодень ты свою барскую одёжу! Не с руки в ней по лесу шататься! А щас прощевай, пора мне в свою сторону подаваться да мужичков проведать. Вдруг забаловались?! – хохотнул Меченый и вышел из избы. Игнатий поспешил за Фёдором.

– Что, Пахомушка, небось устал до чёртиков?

С этими словами Павел снял сюртук и, повесив его на торчавший в углу гвоздь, принялся стягивать ботфорты с лосинами. Ботфорты снялись легко, а вот лосины слезали трудно, захватывали и срывали кожу, поскольку оказались тесны для мускулистых и породистых от природы ляжек Овчарова.

– Умотал меня Федька вусмерть.

– Тогда вечеряй и полезай на печку. А я над планом, что он начертал, покумекаю. И откуда у него, сукинова сына, способность такая – планы чертать? – недоумевал Овчаров, со всем вниманием всматриваясь в чёткий, с умом сделанный набросок Меченого.

Утром дворецкий принёс завтрак и корпию для Овчарова.

– Игнатий, я тут записку Анне Петровне черканул, так не сочти за труд, отнеси ей!

– Да уж не сочту, барин, не сочту! – Лицо дворецкого расплылось в понимающей улыбке.

Он видел, что барышня и ротмистр симпатизируют друг другу и между ними зарождается нечто такое, во что он боялся и не хотел верить, однако их свидание, давеча им невольно прерванное, он явственно сознавал это, будет иметь продолжение.

– Обожди минуту! Тут надобно дописать. Я забыл поблагодарить за корпию. Держи, вот теперь порядок. – Павел передал свёрнутый вдвое лист Игнатию. – А сейчас завтракать, Пахом. Фёдор, поди, уж ждёт нас, – поторопил он мастера после ухода дворецкого.

Покончив с едой, они вышли за околицу и прошли к оврагу. В ожидании ротмистра Меченый важно восседал на телеге, запряжённой могучим воронежским битюгом. Погода стояла чудесная. Дождь прекратился, ветер стих, тучи рассеялись. Их рваные клочки лишь кое-где закрывали лазоревую благодать неба; солнце светило ярко, пахло цветами и мокрой травой, из лощин и оврагов доносилось пение птиц, день обещал быть покойным и тёплым.