Текст книги "Из хроники времен 1812 года. Любовь и тайны ротмистра Овчарова"

Автор книги: Алекс Монт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

В считаные секунды Овчаров оказался на крыше, приказав Пахому по приставленной лестнице подавать ему стоявшие внизу доверху наполненные водою вёдра. Полчаса рискованной работы (с крутой крыши Арсенала можно было в два счёта сорваться) – и наконец, Божьей милостью, пожар потушили. Чёрный от сажи (как и тушившие с ним рука об руку пожар гвардейцы), Овчаров спустился на землю и попал в объятия исправно подававшего воду гравёра.

– Ну что, Пахом, пойдём досыпать? – весело улыбнулся Павел, пошатываясь от усталости.

– Досыпать – не досыпать, а умыться и отдохнуть малость взаправду не помешает! – глядя на Овчарова смеющимися глазами, довольно пробурчал мастер.

Добравшись до места, они тотчас заснули и проспали полдня, пока громкие выкрики за окном не разбудили их. Прихватив пистолеты с патронами (бывшие у них ружья так и остались в повозке), коих в Арсенале имелось великое множество, не говоря уже об оставленных Ростопчиным ста пятидесяти пушках, сотнях пудов пороха, ядер, ружей и самого разнообразного холодного оружия, они вознамерились осуществить задуманное давеча предприятие по сбору провианта. Против Кремлёвского дворца им встретилась пешая процессия из маршалов и гвардейских офицеров, спешивших выбраться из окружённого огненным валом Кремля и направлявшихся в сторону Тайницкой башни. Невысокая фигура в сером сюртуке и характерной треуголке[34]34
  На самом деле Бонапарт был в шляпе с округлым верхом, или двууголке.


[Закрыть]почти затерялась среди них, но Павел узнал Бонапарта.

– Смотри-ка, Пахом! Наполеон ноги из Кремля делает! Видать, допекла его нынешняя ноченька! – рассмеялся собственным словам он. – А посему и наш черёд подошёл.

– А с лошадью как быть и повозкой со всем её антихристовым добром? – Вспомнив про передвижную типографию, гравёр осенил себя крестным знамением.

– Разумеешь, в аду том она кому-нибудь понадобится? А о лошадке гвардейцы позаботятся и отведут в конюшню.

– Штой-то я не приметил никакой здеся конюшни! – засомневался Пахом, но спорить не стал.

Конюшня, подобно Арсеналу, чудом не сгорела в ту ночь. Её отстояли неутомимые гвардейцы, кучера и берейторы, а заодно были спасены царские кареты и прочий парадно-выездной транспорт Романовых, на который положил глаз наполеоновский генералитет. Перед выходом из Кремля Павел вновь поднялся на Иванову колокольню и обозрел город. Происшедшие за ночь разрушения ужаснули его. Почти вся северная и большая часть западной стороны были пожраны огнём, зато пожар пощадил восточную часть города.

«Во всяком случае, покамест пощадил», – грустно размышлял он, всматриваясь вдаль. Клубы чёрного дыма затмевали солнце, чёрно-серая пелена, вчера стоявшая над городом, заметно поплотнела и, приобретя ярко выраженный медный оттенок, опустилась на самые купола соборов и церквей. Москворецкий мост то и дело загорался, и лишь героические усилия солдат гвардии, сбрасывавших в реку горевшие головни, пока предотвращали его уничтожение, начатое при отступлении русской армии казаками, пытавшимися на глазах у французов подпалить его. Пламя накрыло и Троицкую башню Кремля, но гвардейцы смогли обуздать огонь.

«Ежели ветер усилится и, не приведи Господь, изменит направление, тогда… Что станет тогда?!» Овчаров аж вздрогнул от пришедшей на ум мысли, тело охватил озноб, и он поторопился сойти вниз.

– Что с вами, барин?! На вас лица нет, – обеспокоился мастер, увидав побелевшее лицо Павла.

– Плохо дело, Пахом! Ежели ветер забалуется, Москва выгорит дотла.

– Прости нас, Господи, за прегрешения наши! – Пахом истово крестился, не сводя глаз с креста Ивана Великого[35]35
  По одним данным, крест с колокольни Ивана Великого был снят в первые же дни оккупации, по другим – перед выходом французов из Москвы.


[Закрыть]. «Что же предпринять? Идти за провиантом, отринув от себя всякий страх, или остаться под защитой реки и стен?» – напряжённо раздумывал Павел, пока Пахом творил молитву. «Наполеон со штабом драпанул из Кремля. Стало быть, опасность существует. Да что тут рассуждать, ночью сами едва не сгорели! А ежели пламя всамделишно доберётся до Арсенала и его пороховых запасов?! Надобно уходить. Когда же пожары утихнут, а они когда-нибудь да утихнут, неприятельское войско так почистит город, что на нашу долю ничего не останется. Не далее как вчерась, невзирая на пламень, зачали грабить и разбойничать», – вспомнил о сваленной куче ценных вещей и дорогого барахла на Соборной площади Овчаров. «Определённо до́лжно ретироваться, покамест ещё можно выбраться отсюда. Тем паче что чужого добра нам не нужно, на пропитание бы сыскать, да и одежонку сменить не мешало б», – со всей строгостью оглядывая себя и гравёра, пришёл к очевидному выводу Павел и облегчённо вздохнул. Раз принятое решение прибавило сил. Мастер тем временем помолился и молчаливо стоял, вперив глаза в землю.

– Полно предаваться печали, Пахом! Айда за провиантом!

– Как за провиантом? Пламень же повсюду, ваше высокоблагородие! Пропадём, аки в геенне огненной!

– Пропадём – не пропадём, а без провианту точнёхонько пропадём! – настаивал на своём Павел. – Ты же своими глазами видал, как Бонапартий с генералами из Кремля ретираду с поспешанием делали! Или память отшибло? Полагаешь здесь схорониться? Но посуди сам! В городе дистанции огромны, случись что – можно хоть куда податься. А здесь? Окружённый со всех сторон огнём каменный мешок. Горящие головни через реку и стены кремлёвские перелетают? Перелетают! Дома на нашей стороне зажигают? Зажигают! Сегодня ночью что было? Запамятовал?! – дивясь непонятному упорству Пахома, наступал Овчаров.

– Виноват, барин! Ваша правда, – сопя носом, сдался гравёр с видимой неохотой.

Пройдя Москворецкий мост и рискуя получить удар по темени раскалённой головнёй, лавируя переулками, они наткнулись на несущихся сломя голову людей. Пожары Замоскворечья выгнали их из домов, заставив искать убежище в противоположной части города.

– Бери левее! – скомандовал Овчаров, махнув рукой в сторону Полянской площади.

На площади хозяйничали неприятели. Как выяснилось, это были поляки. Взяв в кольцо толпу горожан, с великим упоением предавались они разбою. Отобрав у людей собранные в узлы пожитки, доблестные вояки разрывали материю саблями и, тряся узлы, выбрасывали их содержимое на голую землю. С окаменевших от ужаса обывателей срывали сапоги и одежду, с женских голов – платки и шали, заставляли снимать или сами немилосердно сдёргивали приглянувшиеся накидки и платья, вытаскивали из карманов часы, табакерки, золотые и серебряные монеты, с пальцев срывали кольца и перстни. Один ширококостный, могучего вида купец, растопырив мощные руки, осмелился воспрепятствовать обыску молодой супруги, за что немедленно поплатился. Сабельные удары безжалостно посыпались на него, и спустя минуту окровавленное тело с разрубленным черепом грузно рухнуло в дорожную пыль. Жена его, чьи рыдания надрывали душу, пала ниц и, закрыв собой тело мужа, молила для себя смерти, коя не замедлила явиться. Раздражённый её криками изувер зарубил красавицу на месте, после чего, плотоядно оскалив рот, принялся методично ощупывать пропитанную кровью одежду.

Чуть поодаль от площади, против церкви Спаса Преображения, поводя покрасневшими алчными глазами, трое неприятелей, деловито работая саблями, распарывали перины и снятые с женщин платья, ища в них зашитые драгоценности. Золото, серебро и камни интересовали их. Найденные же ломбардные билеты и ассигнации выкидывались, будто это был не стоящий внимания мусор. Но то, что выбрасывали завоеватели, с удовольствием забирали москвичи. Едва ли не на виду у солдат и самих ограбленных они ловили поднятые ветром и летавшие по воздуху бумаги, звучно отплёвываясь от попавшего в рот пуха распоротых перин…

Потрясённый Овчаров онемело взирал на происходившее безумство, пока не услыхал звон разбиваемого стекла и грубые остервенелые возгласы, исходившие из прилегавшего к церкви подворья. Ворвавшиеся туда поляки, приставив острия своих сабель к груди священника, свирепо восклицали: «Смерть или деньги!» Несчастный старик указал на мешок с медными монетами, предназначенный для раздачи нищим, однако это не удовлетворило грабителей. Уверенные, что тот прячет золото, разбойники в бешенстве разбивали посуду, раскалывали сундуки и разбрасывали по деревянному полу скромный домашний скарб жившего при храме священника. Не обнаружив золота, злобно ругаясь, они вновь набросились на батюшку, охаживая его худое немощное тело нагайками, требуя пенензы[36]36
  «Пененза» по-польски – «деньги» или «золото».


[Закрыть]. Эту картину и застали Овчаров с Пахомом. Не раздумывая, Павел выхватил из-за пояса заряженные пистолеты и выстрелил с двух рук. Гравёр последовал его примеру. Когда дым рассеялся, убитые наповал святотатцы устилали половицы жилища…

– Уходить вам надобно! – пристально вглядываясь в окно, взволнованно заговорил священник. – Ежели на улице услыхали выстрелы, христопродавцы, – старик перекрестился, – неминуемо сюды заявятся. Пройдёмте, чада мои, в храм моими покоями, мне ведомо место, где можно схорониться!

Огонь меж тем подступал к церкви. Её опрятные, слепящие глаз белокаменные стены почернели и раскалились; тяжёлый удушливый жар нещадно проникал внутрь. Пожар напугал поляков, и, не став искать исчезнувших товарищей, они убрались, унося на плечах награбленное добро.

– Я напишу двоюродному брату, как и я при церкви живущему. Он служит в храме Иоанна Воина, что за Калужской заставой. Пойдёте по Якиманской улице, она прямиком выведет вас к Калужским воротам.

– А как же вы, отче? – сдавленным голосом проникновенно спросил Пахом.

– Пущай вас сие не заботит, чада мои. Вот вам записка. Как звать-величать спасителей моих? Молитвы за вас творить буду денно и нощно. Ступайте с Богом! – простёр он руку в крёстном знамении, и они увидали сквозь разорванное облачение на груди и боку старика сине-багровые полосы, оставленные польскими нагайками.

Павел сообщил батюшке их имена, и, в пояс поблагодарив отца Николая, с болью в сердце они покинули храм.

Как и наставлял священник, Якиманка привела их к месту служения его брата – церкви Иоанна Воина. Отец Серафим прочитал записку и, подробно расспросив о скорбных событиях, отвёл им светлую нарядную комнату с круглым столом посредине и подпольем под ним.

– Коли что, полезете в подпол! А сейчас поешьте! Разносолов не обещаю, так что не взыщите, но накормлю сытно. – С этими словами он вышел из горницы.

– Был бы у меня мундир французский, лучше офицерский, а не это истасканное тряпьё, не пришлось бы нам с тобой прятаться по подвалам да подземельям. Ну да ладно. Останемся здесь покамест, а там поглядим. Как разумеешь, Пахом?

– А что тут раздумывать, барин? Вестимо, остаёмся! Да и харчи ведь обещали принесть!

Едва он вспомнил про еду, как на пороге появился отец Серафим с весьма поместительным подносом, уставленным судками и дымящимся чугунком. Композицию венчал запотевший хрустальный графин, доверху наполненный водкой.

– Анисовая, – пояснил батюшка.

Аппетитный дух вкусно приготовленной еды вызвал повышенное слюноотделение у обоих, и без лишних церемоний они принялись за трапезу, не заметив, как наступил вечер.

Пожар, однако, не унимался. Подобно гигантскому прожорливому спруту, он расползался по Москве, захватывая новые пространства. А вслед за ним, пользуясь невообразимой неразберихой и катастрофическим падением дисциплины, лихорадка разнузданных грабежей, разбоев и мародёрства захлестнула город. Уцелевшие церкви с богатой утварью и иными сокровищами, чьи золотые купола и почерневшие звонницы одиноко взирали на московские пепелища, стали лакомым предметом для завоевателей. Позднее, когда Бонапарт вернётся в Кремль из Петровского дворца и узнает о творившихся бесчинствах, определённый порядок будет наведён. Но третьего, четвёртого, пятого и, отчасти, шестого сентября, в дни, когда пожар достиг своего апогея, насилия чинились повсеместно, массово и с необычайной жестокостью.

Утром они покинули гостеприимный дом отца Серафима, снабдившего их провизией и кое-какой одеждой. Пожар всё не стихал, а в тех местах, где, казалось, он был потушен, возобновлялся вновь с удвоенной силой. Словно чья-то незримая воля управляла ненасытной стихией. За прошедшую ночь окрестный пейзаж изменился до неузнаваемости. Обгорелые каменные здания напоминали развалины, а не городские жилища; уничтоженные огнём деревянные строения открывали покрытые углями и пеплом обширные пустыри, и надгробными памятниками на них торчали обгорелые печные трубы, указывавшие, что здесь некогда стояли дома. Остались одни церкви, по коим можно было определить местность. С их закопчённых сводов свисали листы крыш; раздуваемые ветром, они производили заунывный, печальный звук, наполнявший душу неизъяснимой скорбью.

Грабежи тем временем продолжались, приобретая определённую систему. Подогнав к храмам повозки, телеги и прочий колёсный транспорт, солдаты выносили посуду и утварь, отделяли оклады от икон и укладывали награбленное в стоявшие наготове фуры. Сохранившиеся остовы домов также привлекали мародёров. Будто слетевшиеся стаи стервятников, они слонялись по пепелищам в надежде найти что-нибудь ценное, залезали в погребные ямы и с радостными воплями извлекали оттуда хранившиеся продукты. Полные кадки с кислой капустой, огурцами, грибами, банки с вареньем, сахарные головы, бочонки с засоленной красной рыбой, селёдкой и солониной – всё это поднималось наверх и бережно грузилось в повозки. За неимением их мародёры отлавливали кого-нибудь из москвичей, навьючивали на его спину собранное в мешки и узлы и приказывали идти куда им было нужно. Во избежание осложнений от незапланированных встреч с неприятелем Овчаров приказал Пахому не приближаться к мародёрам, однажды уже окликнувшим их.

– Уберёмся подалее от заставы. Там и дождёмся темноты. А заодно примерим новую одежонку и прикинем, кому что впору будет. Снеди у нас теперь вдосталь, так что голодать не придётся, а ежели дождь польёт, где-нибудь в подвале схоронимся.

– Как скажете, барин. Я завсегда готовый. Отчаво тока от батюшки ушли? Хоронились бы у него, покамест сызнова всё само собой не уладится да пожар не утихнет, – по обыкновению, бурчал себе под нос мастер.

– Всё, как ты изволил выразиться, само собой не уладится. Подвергать же своим присутствием отца Серафима и его семью случайностям судьбы считаю недостойным и подлым. Он и так нам помог. Посему довольно витийствовать, хватай мешок с провиантом – и в путь. А барахлишко я заберу.

Взвалив на плечи по мешку, они прошли версты три-четыре.

– Гляди-ка, барин – ручей! Можа, у него привал сделаем? Да и перекусить не мешало б.

Овчаров кивнул, и они сошли с большака. Под сенью старой раскидистой липы разложили костерок, в чугунке разогрели кашу и предались отдохновению.

Глава 4.
Свидание в Ярославле

Флигель-адъютант Чернышёв, узнав на почтовой станции о занятии Москвы неприятелем и отходе армии за Москву, повернул на север и в полдень пятого сентября прибыл в Ярославль. Там он нанёс визит августейшим особам – сестре царя великой княгине Екатерине Павловне и её супругу принцу Ольденбургскому, проживавшим с конца августа в Ярославле. Резиденция на Казанском бульваре, или Малый дворец, – купеческий особняк второй половины восемнадцатого века – был достаточно скромен и значительно уступал роскошному Путевому дворцу супругов в Твери, где они постоянно проживали, если не брать в расчёт частых отлучек принца по делам управляемых им губерний.

Его императорское высочество принц Георг состоял генерал-губернатором сразу трёх губерний: Тверской, Нижегородской и Ярославской. При подходе неприятеля к Москве великокняжеская чета перебралась из Твери в Ярославль, где развернула кипучую деятельность по организации народного ополчения. Чернышёв, как придворный человек, был прекрасно осведомлён о чувствах приязни и любви, кои питал император Александр к Екатерине Павловне и которые он с радостью распространял на её супруга – принца. Александру Ивановичу была хорошо известна ярая непримиримость великой княгини к Наполеону. Принц Георг, отца которого Бонапарт лишил владений, бесцеремонно отобрав Ольденбургское герцогство, также едва ли имел причины благоволить к императору французов. Эти обстоятельства побудили Чернышёва повернуть в ставший прифронтовым Ярославль, где он рассчитывал получить верные сведения о неприятеле, русской армии и положении Москвы.

– Рада вас видеть, полковник! Супруг мой присоединится к нам, когда его оставят дела комитета Ярославской военной силы. Генерал Клейнмихель уже набрал шесть ополченских полков, и сейчас мы раздумываем, как их лучше обучить, вооружить и скорее направить к Кутузову, – такими словами великая княгиня встретила склонившегося в учтивом поклоне Чернышёва. – Что в Петербурге? Как государь? Не представляю, как он воспримет весть о гибели Москвы! – всплеснув руками, с горечью посетовала она.

– Ваше императорское высочество! – разогнулся во весь свой немалый рост Чернышёв. – Государь твёрд в своих помыслах и исполнен решимости истребить нашествие и изловить корсиканца. Сии намерения содержит высочайший рескрипт, кой я должен доставить фельдмаршалу.

– Но что станет, когда он узнает правду о Москве? – вновь задала мучивший её вопрос великая княгиня. – Ведь рескрипт составлен, когда брат наш пребывал в неведении о судьбе своей древней столицы. – Прекрасные глаза её ярко блеснули, и напряжённый взгляд застыл на лице Чернышёва в требовании правдивого ответа.

Пожар Москвы, зарево которого он наблюдал, находясь в пути, необычайно взволновало самого Александра Ивановича. Неужели великий город, где он родился, провёл юношеские годы и впервые увидел императора, знакомство с которым так счастливо изменило его жизнь, лежит ныне в дымящихся руинах? Эта мысль целиком завладела им, и он не сразу ответил.

– Его величество не поменяет своих решений и… – Чернышёв сделал паузу, – не изменит себе. Уверен, сие скорбное событие не токмо не поколеблет государя, а более укрепит его дух и силы. Император так и сказал мне. «Наполеон – враг мой. Или я, или он, вместе нам не царствовать!» Эти слова, которые Александр повторит не однажды и скажет не одному Чернышёву[37]37
  Вспомним беседу императора с полковником русской службы Мишо, принёсшим известие об оставлении Москвы, подробно описанную Л. Н. Толстым.


[Закрыть], казалось, внесли некоторое успокоение в растревоженную душу Екатерины Павловны.

– Ни на миг не сомневаясь в его величестве августейшем брате нашем, опасаюсь того вредоносного влияния, кое распространяют на государя отдельные высокопоставленные особы. Думаю, вы догадываетесь, о ком я говорю, полковник?

Чернышёв понял, что речь идёт об Аракчееве и императрице-матери. Он и Мария Фёдоровна, испытывавшая прямо-таки патологический страх, если не сказать животный ужас, перед Бонапартом, не раз настаивала на замирении с Наполеоном. «Можно представить, какое впечатление на них окажет весть об оставлении Москвы! Впрочем, не на них одних. Великий князь и наследник Константин, канцлер Румянцев и кое-кто из придворных определённо будут склонять государя к миру», – размышлял он над ответом великой княгине.

– Как бы высоко ни стояли оные особы, ваш августейший брат и наш император никогда, ручаюсь, даю голову на отсечение, никогда не согласится на мир с корсиканцем. Даже ежели дела наши окажутся столь дурны, что будет эвакуирован Петербург! – в искренней горячности воскликнул он.

– Вы излили бальзам на моё сердце, любезный Александр Иванович. – Глаза её благодарно засияли. – А вот и супруг мой! – радостно возвестила Екатерина Павловна появление принца. – Полковник Чернышёв прибыл из Петербурга. Он едет к главнокомандующему с пакетом от государя.

– Счастлив возобновить знакомство с вами, господин флигель-адъютант! – несколько чопорно обратился к Чернышёву принц Георг. – Дела ополчения, а теперь и беженцев вкупе с ранеными занимают отныне всё моё время. После Бородинской баталии Ростопчин отправил нам тысячи подвод с ними, – заметив вопрос на лице Чернышёва, пояснил принц.

– Ваше высочество упомянули о тысячах подвод с ранеными? – невольно ужаснулся числу потерь при Бородине Чернышёв.

– Именно так, полковник. И это лишь в одном Ярославле. Сколько же раненых направлено в другие места?! А сколько их осталось в занятой неприятелем Москве!

– Раненые остались в Москве?!

– К прискорбию, да. Ростопчин писал, что оставил их на милость французов, поелику эвакуировать всех за недостатком подвод оказалось невозможным. Кто смог, тот ушёл сам. Он зол до чрезвычайности на Кутузова. Светлейший слишком поздно известил его о сдаче города, притом допрежь настойчиво уверял графа, что не отдаст Москвы без сражения. Очевидно, у главнокомандующего возникли непреодолимые трудности или же открылись новые, неизвестные нам, простым смертным, обстоятельства, – с плохо скрываемой иронией закончил малоприятную для репутации светлейшего сентенцию принц. От его холодной чопорности не осталось и следа.

– Вы горячитесь, мой друг, – ласково обратилась к мужу хранившая до того молчание Екатерина Павловна. – Стало быть, не было иного, менее трагического решения, хотя… я не оправдываю князя.

– Вот именно, не оправдываете! Отчего ему понадобилось путать Ростопчина? Это порядком навредило делу! – отстаивал своё мнение принц, косясь на супругу.

Екатерина Павловна опустила глаза и отвернулась. Открытая по натуре, она порой не понимала поведение Кутузова и втайне корила его за неискренность, особенно к её протеже Ростопчину[38]38
  Екатерина Павловна благоволила к графу Ростопчину и всячески содействовала его назначению главнокомандующим Москвы.


[Закрыть]. – Кстати, полковник! Семейство графа гостит в Ярославле. Его родных мы с превеликим трудом поместили в доме одного купца. Он выделил им несколько комнат, a propos с большой неохотой. Город переполнен московскими беженцами, и дочери графа жалуются, в особенности бедняжка Софи[39]39
  Спустя много лет «бедняжка Софи» уедет с отцом в Париж, выйдет замуж за графа де Сегюра и станет знаменитой французской детской писательницей Софией де Сегюр.


[Закрыть], что приехавшие с ними москвичи дурно относятся к ним и нелестно отзываются об их батюшке, виня графа во всех несчастьях. – Мысль о Ростопчине и введшим его в заблуждение Кутузове столь сильно занимала принца, что он не преминул упомянуть о «проблемах» семьи московского градоначальника.

– Не будем спорить, мой друг! Уступление неприятелю Москвы – величайшее бедствие и позор России. Однако оно уж свершилось. Мы же делаем всё, дабы хоть на толику облегчить тяжесть её временной утраты и примерно наказать корсиканское чудовище. Впрочем, довольно об том. Полковник Чернышёв устал и с дороги, – многозначительно посмотрела на мужа Екатерина Павловна, намекая, что не худо бы пригласить гостя к обеду.

– О, полковник! Мы вас довольно утомили. Пожалуйте к столу! – С неподдельным радушием на лице принц отворил двери в столовую.

За обедом разговор принял вовсе непринуждённый характер. Екатерина Павловна часто смеялась и искромётно шутила, Чернышёв не оставался в долгу и, красочно живописуя, вспоминал свои парижские похождения, вызывая улыбку его высочества Георга. Лишь присутствовавший за столом генерал Клейнмихель испытывал неловкость и чувствовал себя не в своей тарелке в столь блестящем аристократическом обществе.

Сын рижского пастора, он то и дело обращался к гражданскому губернатору князю Голицыну со своими насущными вопросами по ополчению, которые были, вероятно, уместны, учитывая драматичность положения, однако явно досаждали не желавшему отвлекаться от приятной беседы князю. Сама персона и разговоры Клейнмихеля – безродного служаки и выскочки, как полагал Голицын, – беспрестанно твердившего о большой убыли в войсках, были в тягость князю, поскольку напоминали ему о личном горе – гибели сына в Бородинском сражении.

Чернышёв, напротив, с интересом внимал генералу и наматывал на ус его основательные, предельно конкретные суждения. Известия о крестьянских волнениях в губернии, о которых вскользь упомянул Клейнмихель, заставили его задуматься. О том, что крестьяне стали пошаливать по мере продвижения неприятеля в недра империи, он знал, однако не придавал этому большого значения. Рассказ же генерала, бесхитростный и правдивый, о сожжённых деревнях, разорённых поместьях и случаях нападения крепостных на своих господ неприятно поразил его. Призрак пугачёвского бунта представился ему…

Он покидал Малый дворец в прекрасном расположении духа. Возле парадного подъезда его ожидали свежая тройка великолепных лошадей и кавалерийский эскорт, должный сопровождать его драгоценную особу аж до самой ставки Кутузова, где бы она ни находилась. Эскорт снарядили по распоряжению принца в знак особого расположения августейшей четы и важности миссии Чернышёва.

Недалеко от Москвы кавалеристы эскорта натолкнулись на отряд войскового старшины Григория Петровича Победнова, чьи казаки охраняли Ярославскую дорогу и вели наблюдение за передвижениями Великой армии, о коих ежедневно сообщали командировавшему их сюда принцу. По обеим сторонам дороги, в кроне высоких деревьев, Чернышёв увидал подобные вороньим гнёздам и свитые из разлапистых веток шалаши. С этих воздушных караулен окрестные крестьяне следили за манёврами неприятеля и, едва завидев его, извещали патрулировавших округу казаков. Войсковой старшина во всех подробностях доложил Чернышёву обстановку и отрядил в его эскорт смышлёного казака, знавшего просёлочные дороги и окружающую местность как свои пять пальцев.

Проехав вёрст с двадцать под холодным проливным дождём, они наткнулись на эскадрон гусар, шедший на восток по Владимирскому тракту. Командир эскадрона был знаком Чернышёву, и они разговорились. Узнав, что тот везёт важное письмо государя главнокомандующему, он сообщил, что полк, в котором состоит его эскадрон, совершает ложную демонстрацию, призванную запутать французов на предмет истинного движения Главной армии.

– Наших на этой дороге нет, окромя ещё нескольких разбросанных по ней эскадронов и тьмы повозок с московскими беженцами. Следуйте далее на юг, может, на Рязанской дороге отыщутся следы фельдмаршала, однако допускаю, что и там вы найдёте одни лишь «демонстрации»! – саркастически усмехнулся он.

На Рязанской дороге они увидали хвост идущей от Первопрестольной и растянувшейся на не одну версту кавалерии Мюрата. Чернышёв дал команду остановиться и навёл зрительную трубку. Лица верховых были сосредоточенны и суровы. Некоторые всадники, волею дороги оказываясь на возвышенностях, осаживали лошадей и, развернувшись вполоборота, напряжённо всматривались поверх леса вдаль, не обращая внимания на дождь и сыпавшиеся проклятия ехавших позади. Москва с её сокровищами манила их.

Взяв казаков эскорта, включая знатока просёлочных дорог из отряда Победного, Чернышёв поскакал вдоль Рязанского тракта, имея цель незамеченным обогнать Мюрата и установить предмет его поисков. Два казачьих полка Платова стали ему наградой – и никаких следов Главной армии. На вопросы Чернышёва, где главнокомандующий, казаки лишь посмеивались и разводили руками. К счастью, казак Победного узнал в одном из платовцев земляка. Тот подвёл Чернышёва к своему старшине, который и отослал вестового к атаману. К вечеру вестовой вернулся с адъютантом Платова, призванного сопроводить полковника к нему.

На следующий день их встреча состоялась, и Чернышёв узнал истинное положение дел. Действительно, кавалерия Мюрата, обманутого казаками «демонстрационных» платовских полков, двигалась на юго-восток по Рязанской дороге в надежде настичь армию Кутузова, тогда как сам светлейший со всем русским войском совершал знаменитый, как назовут его позднее историки, Тарутинский марш-манёвр, обходя Москву по дуге к западу. Они же и напишут, что гениальный замысел Кутузова преследовал цель запереть доступ Наполеону в богатые и не тронутые войной хлебородные губернии юга России и прикрыть оружейные заводы Тулы. Возможно, подобные резоны и держал в голове светлейший, однако первейшая задача фельдмаршала заключалась в ином.

Любой ценой оторваться от преследовавшей его измученную армию конницы Мюрата, запутать следы и не дать втянуть себя в крайне неудобное арьергардное сражение. Другими словами, сохранить армию для последующей борьбы. Относительно вопроса, почему Кутузов предпринял движение на юго-запад, к Калуге, а не на северо-запад, чтобы прикрыть Петербургскую дорогу, которую охранял слабый отряд генерала Винценгероде, то здесь существуют свои объяснения. Движение на Петербург стало бы куда более ожидаемым и менее скрытным для Наполеона, нежели отход к Красному на Пахре, а потом к Тарутину по Старой Калужской дороге. Узнай Бонапарт, что русская армия намерена оборонять Петербург, где находился двор с царём во главе, он немедля оставил бы Москву и со всей силой своей ещё неразложившейся армии навалился бы на Кутузова.

Подобный поворот событий никоим образом не устраивал светлейшего. Его армия нуждалась в отдыхе и свежих резервах, подхода которых фельдмаршал ожидал с востока и юга. Рассчитывать же на петербургское ополчение, начальником и создателем которого он ранее являлся, не приходилось. Ратники вышли из столицы первого сентября со спешащим к её берегам Финляндским корпусом Штейнгеля. К тому же Кутузов зачастую попросту не знал истинное местонахождение остальных русских армий, командующие которых далеко не всегда были лояльны ему. Впрочем, и он платил им той же монетою…