Текст книги "Любимая игрушка судьбы"

Автор книги: Алекс Гарридо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 11

На другой день Эртхиа нанес визит матушке. Маленький пир, устроенный царицей, предварял обильные угощения и трапезы, которые должны были теперь последовать одна за другой в течение многих дней.

– Дочь твоего дяди хороша собой, – успокоила Хатнам-Дерие своего младшенького. – Ты будешь доволен.

Борясь с сожалением, выслушал Эртхиа множество советов и наставлений от мудрой царицы о том, каковы уход и попечение, необходимые женщине, чтобы удалить от нее невзгоды и отстранить заботы, от которых исчезает свежесть и пропадает сияние, и изменяется большая часть прелестей.

Разве не сказал тот, кто сказал: «Женщины ведь цветы, которые без ухода не дорастают, и постройки, разрушающиеся, когда за ними нет присмотра.»

И этим царица выказала свою заботу о невесте сына. А о сыне позаботилась более того, открыв ему ухищрения и лазейки, которыми пользуются женщины, если есть возможность, рассказав о бдительности их во зле и коварстве их в этом, – и, как сказал сказавший, это чудеса, ошеломляющие разумных.

Но Эртхиа слушал вполуха, округляя глаза, где надо, и усердно кивая, где пристало. А мысли его были заняты другим, как известно из предыдущего, и как станет видно из дальнейшего.

Распрощавшись с матушкой, Эртхиа направился навестить сестру свою, царевну Атхафанаму.

Царевна, еще не оправившаяся от болезни, которую Эрдани назвал недугом испуганной души, не поднималась с постели. Лекарь обрек ее на затворничество под присмотром бдительных нянюшек, дабы покой и отдых поддержали в ней силы до тех пор, пока в ней не обновится женская сущность и кровь, что, как известно, случается единожды в лунный месяц.

Атхафанаме, скорее сказавшейся больною, чем больной на самом деле, приходилось играть свою роль до конца. И слезы, которые она проливала от тоски по Ханису и невозможности приблизить желанную встречу, слезы свои с легкостью объясняла испугом и отчаянием, пережитым ею в ночь похищения.

Так она и сказала брату. И не забыла подшутить над известной уже всей ночной половине историей.

– Так напугал отца, что он торопится тебя женить! Выбрал первую, смотрины наспех, еще цену невесты в дом дяди перенести не успели, с ног сбиваются – а уж жених в баню идет.

– Да помолчи, Атхи-фатхи! – с непритворной досадой воскликнул Эртхиа. – Пришел к женщине с серьезным делом – сам виноват.

– Не ходил бы, – не осталась в долгу Атхафанама. – А пришел, так проси, если есть, о чем.

Эртхиа оттянул пальцами нижнюю губу, искоса глянул на сестру.

– А не выдашь?

Атхафанама насупилась.

– Не веришь – так и разговора нет. Чего пришел? О здоровье узнать? Ну и узнал. А теперь – мне покой и отдых полезен.

– Да ты как с братом разговариваешь? – взвился Эртхиа.

– Не нравится – не надо. А то: дело серьезное… а не выдашь… А сам!

Эртхиа прикусил язык. И правда: кроме сестры никто ему не поможет. И если б не доверял Атхафанаме, не придумал бы через нее весточку Акамие передавать. Теперь – не прежде. Вдвое, втрое опасней. Евнухов продажных казнили, другие не скоро страх переживут. Самому лучше и не думать туда идти. А с Акамие попрощаться надо: пусть знает, что не ради женитьбы и не ради прелестей женских брат брата забыл, а увела его в дальнюю дорогу верность клятве и преданность другу.

И кое-что Эртхиа сестрице на ушко пошептал, а та прикрывала смуглый ротик пальчиками, округляла глаза, ахала, хихикала и в конце концов поклялась милостью Судьбы и благополучным замужеством, что передаст все слово в слово наложнику по имени Акамие, с белой косой – да кто ж его не знает!

Знал ли Эртхиа, как свята для царевны подобная клятва…

На закате солнца город стал подобен празднично убранному покою. Дома и лавки были украшены цветами и яркими тканями, освещены свечами и светильниками, площади перед дворцами застелены коврами.

Царские слуги ходили по городу с мешками денег – чтобы и последнийц бедняк мог веселиться и раздновать в эту ночь.

Всюду слышалась веселая музыка и песни, звон браслетов на ногах танцовщиц и их задорные вскрики.

Запах жареного мяса с пряностями, сластей и вина волнами обдавал любого, кто приближался к съестным лавкам и харчевням, открытым на всю ночь.

У царской бани воины и вельможи в лучших одеждах, с ярко горящими факелами в руках, гарцевали на прекрасных, благородного вида, богато убранных лошадях. Блестящие круглые копыта капризно топтали дорогие ковры.

Всадники дожидались жениха, чтобы сопровождать его, когда он выйдет из бани и отправится во дворец, где царь пировал со своими сыновьями, родственниками и приближенными.

Пустовавший до сих пор дворец младшего царевича к этой ночи был убран, мраморные и плиточные полы вымыты с благовониями, все помещения окурены, стены завешены тканями с золотой вышивкой, разостланы ковры, начищены и отполированы решетки в окнах и на ночной половине приготовлены покои для первой жены царевича, уставленные сундуками с приданым и свадебными подарками от жениха. Семь нарядов, в которых ее показывали жениху, и уборы, и многочисленные украшения к ним, были уже уложены в ларцы. Служанки и невольницы, убиравшие ее к свадьбе, родственницы жениха, справившие свой собственный праздник в царском дворце и проводившие невесту в дом Эртхиа, все уже разошлись, оставив ее одну в опочивальне.

Только девять покрывал, верхние – жесткие от золотой и серебряной вышивки, а нижние – мягкие, как ротик младенца, скрывали ее, неподвижно сидящую на ложе в ожидании жениха. Кожа ее была гладка и душиста, на всем теле – ни одного волоска, только множество тонких косичек скользили, щекоча, по плечам и спине, когда она покачавала головой, чтобы послушать, как звенят новые серьги.

Когда совсем стемнело, царь послал слугу напомнить жениху, что его ожидает не только невеста, но и он, его отец и повелитель, а также братья и множество гостей.

Всадники пред баней уже сменили факелы на новые, а Эртхиа все не выходил. Наконец, когда прошло уже достаточно времени, а слуга не вернулся, и Эртхиа все еще не вышел из бани, царь велел старшему сыну немедленно доставить жениха, пусть тот и будет немыт.

Только глянув на нахмуренные брови царя, Лакхаараа поспешил изо всех сил, в душе кляня мальчишескую беспечность брата, в который раз ставившую Лакхаараа в незавидное положение заступника перед царским гневом.

Особой силы и изощренности достигли его проклятия, когда в клубах пара он разглядел лишь связанных слуг, беспомощно лежавших в ряд с заткнутыми ртами на мокрых плитах.

Освободив первого, Лакхаараа узнал, что Эртхиа приказал одному из них связать остальных принесенной царевичем веревкой, того же связал сам. Царский слуга пожаловался, что неизвестный, которого он не успел разглядеть, оглушил его, а больше ему и сказать нечего.

Лакхаараа только схватился за голову. И опрометью кинулся во дворец. Упав на колени перед отцом, он рассказал ему о бегстве младшего царевича.

Повелитель молчал каменно, страшно. Пока не заметил, как надменно и знающе повел бровью Эртхаана, чуть согнув губы в сочувственную улыбку. Тут как отпустили до звона натянутую тетиву – вскочил царь и, бросив гостей, кинулся на ночную половину.

Акамие поднял на царя ясные глаза, обведенные черным и золотым. Закачалась вокруг лица густая бахрома подвесок. На коленях поверх белого шелка шальвар благородно темнел пергамент. Акамие придерживал его отягощенной перстнями и браслетами рукой.

Поспешно отложив свиток, мальчик с легкостью вскочил на ноги и кинулся к царю. Растерянно заглянул в темное лицо.

– Что случилось, господин? – и припал губами и щекой к протянутым рукам.

Царь взял его за увешанные золотом и камнями плечи, притянул к себе.

– Ты здесь. Эртхиа сбежал – знаешь? Думал, тебя увез.

Акамие ласково улыбнулся, покачал головой: о том не печалься, любимый. Царь понял, ответил едва заметной улыбкой. Провел рукой легонько, нежно по волосам, подбородку.

– Если знаешь, куда и зачем он уехал – скажи, – потребовал строго. Но в глазах суровость подтаивала облегчением, оттого что главное подозрение не подтвердилось.

Акамие протяжно вздохнул, испытующе посмотрел на царя. Придблизился еще на шажок, лукаво наклонил голову, сказал как бы шутя:

– Скажу, если обещаешь его простить.

Царь оттолкнул Акамие так, что он упал на ложе. Перевернулся, сел, поджав ногу, надул губы. Пока он не перестает играть – все и остается игрой. И поэтому, исподлобья глянув на царя, Акамие принялся распутывать зацепившееся за браслет ожерелье.

– Ну, говори, – пророкотал царь, осторожно беря его двумя пальцами за тонкое ушко. Новая, недавняя их искренность дышала в этом притворстве. Царь не хотел ее спугнуть.

Акамие вздохнул, оставил ожерелье и принялся вертеть браслет на руке. Царь сел рядом, пригнул его голову к своему колену. Акамие ловко извернулся, вытянул ноги и опустил подбородок на колени царю. Перекатился набок, искоса обиженно глянул.

Царь усмехнулся. Змея Эртхаана, змея. И умеет задеть за живое, и знает, куда укусить. Но не ему направлять намерения и поступки владыки Хайра. Знаем, что Эртхиа чист? Верим, что Акамие любит? Отчего же по одному безмолвному намеку подозревать, что один замыслил худое, а другой его покрывает?

Царь наклонился к виску Акамие и твердо сказал:

– Обещаю.

Акамие высвободился, сел напротив царя.

– Мне известно немного. Царевич хотел отложить свадьбу, но не решился возражать тебе.

– Отложить свадьбу? Я думал, ему не терпится развязать свой пояс…

– Господин! Твой сын полагал, что ему легче отказаться от неизведанных радостей, чем от того, к чему он уже имел бы привычку. К тому же свадьба – дело долгое, и негоже оставлять жену, едва женившись.

– Это все разумно, – снова нахмурился царь, – но ты не называешь причины.

– Царевич поклялся все разузнать о солнечной деве-воительнице, слухи о которой достигли его ушей. Он отправился в Аттан…

– Ночной дух похитил его разум! Чего бы ему искать в Аттане?

– Жены! – вдохновенно солгал Акамие, не успев измыслить другой причины. – Царевич поклялся, что разыщет золотоволосую наследницу аттанских царей и возьмет ее в жены…

Царь с чувством покачал головой.

– И рука Судьбы не остановит мальчишку! Бросить невесту в опочивальне, невинную и хорошего рода, чтобы гоняться по степям за бродяжкой, проводящей дни и ночи среди мужчин!

Злобно раздув ноздри, он набросился на Акамие

– И ты знал! И не предупредил меня! Почему? – вскочил, сжав кулаки, но, мотнув головой, обуздал ярость и повторил ровным, не предвещающим ничего хорошего голосом: – Почему не сказал мне?

– Царевич взял с меня клятву молчания…

– Эртхиа играет и своей головой, и твоей. Тебе не жаль этой нежной кожи? – царь провел пальцем ниже подбородка Акамие.

– Я умею терпеть боль, – напомнил наложник. – И когда-нибудь я умру, – он покосился на кинжал за поясом царя. – Царевич Эртхиа был моим единственным другом, пока твое сердце не смягчилось ко мне. Что ты скажешь о человеке, который забывает дружбу, оказавшись в милости у повелителя?

– Философы! Мальчишки! – царь тряхнул Акамие за плечо. – Благородство – природное свойство воинов, а не рабов. Эти песни не для тебя.

Акамие опустил глаза, промолчал.

Царь отошел к окну. Оттуда, настигнутый новым подозрением, почти выкрикнул:

– Так он нарушил запрет и приходил к тебе?

– Нет! Он говорил об этом еще в первые дни твоей болезни, – Акамие слышал сам фальшивую поспешность своего голоса, но выдать царевну не мог.

И царь с сомнением смотрел на него.

– Не привыкни лгать мне, если не хочешь, чтобы я привык тебе не верить. Я обещал простить Эртхиа – и прощу. За побег. Но, когда он вернется, я спрошу с него за нарушение запрета. И впредь – гони его от себя. Ради вашей… дружбы. Голова моего сына некрепко держится на плечах. Не позволяй Эртхиа играть ею.

И, выходя, с сожалением и насмешкой бросил:

– Спи до утра, неразумный мальчик.

Глава 12

Ранним утром, не успеет еще Солнце высушить скудную росу на выбеленных зноем травах, Ханнар заплетала в две тяжелые косы ярко-рыжие волосы и, скинув рубаху, вытирала мокрым полотенцем лицо и все тело. Она спала, не раздеваясь, с мечом в изголовье, позволяя себе лишь стянуть сапоги. Видение каменного бассейна, наполненного прозрачной ключевой водой, преследовало ее в течение всего пыльного, насквозь пропотевшего дня – и дарило прохладные, опьяняющие свежестью и чистотой сны.

Наяву вода была драгоценностью, и Ханнар берегла ее так же ревностно, как каждый в ее невеликом войске.

Отряды хайардов стерегли большинство колодцев в степях Аттана, по берегам рек стояли заставы. Каждый глоток воды доставался с боем.

Войско Ханнар – передовые отряды удо, которых она по праву царицы позвала в Аттан – двигалось от колодца к колодцу, от реки к реки, то разбиваясь на отряды, то снова соединяясь. Назначали остановки, рассылали дозорных и гонцов, сообщая, где находится тот или иной отряд и каким путем пойдет дальше, достаточно ли в той стороне корма для лошадей, и где заметили противника.

Несмотря, на потери, войско Ханнар не уменьшалось. Оно продвигалось на запад, обрастая людьми. Коренастые смуглые аттанцы с первого взгляда признавали в Ханнар дочь Солнца и радовались.

Завоеватели позаботились о том, чтобы весть о гибели Солнечных богов достигла и самого отдаленного из селений, в надежде на то, что привыкшие повиноваться царямчуждой крови аттанцы легко покорятся повелителю Хайра и его наместнику.

Так оно и было бы, если бы прежние владыки Аттана были людьми. Или если бы повелитель Хайра был богом. Даже раб, принадлежавший вельможе или военачальнику, сочтет несчастьем и унижением необходимость повиноваться простолюдину…

К тому же дети Солнца, требуя и добиваясь повиновения от своих подданных, не вмешивались в их семейные дела, не нарушали древних обычаев. И никогда не зарились на чужих дочерей и жен.

Теперь же в редком доме Аттана не оплакивали дочь или сестру, или молодую жену, увезенную на чужбину. Самых красивых женщин и девушек (если можно было еще найти девушку старше десяти лет в захваченном Аттане!) угоняли в Хайр или на рынки соседних стран. Оставшимся не давали проходу жадные до женщин победители, закончившие поход и вольные наслаждаться, как заблагорассудится. Не щадили и красивых мальчиков, вызывая ужас и отвращение в душах аттанцев.

Некому было вступиться за честь древнего Аттана. Весть о возвращении Солнечной богини, явившейся спасти свой народ, пробуждала надежду и яростную решимость в сердцах.

Потому и называла себя Ханнар священным именем Аханы, потому и носила на шее гладкий обруч из белого металла – символ неприкосновенной чистоты богини. Его должен быть разогнуть в ночь свадьбы жених, но Данахан погиб на пороге ее комнаты, а она… разве могла она, окруженная поклонением богиня, поверить в то, что ее ожидало?

Мужество и отвага родились в ее душе лишь потом, когда умерли стыд и страх. Два дня из трех, на которые столица была подарена царем хайардов своему победоносному войску, два дня таскал за собою свою добычу тощий жилистый горец, пропахший потом, кровью и вином. А чтобы обеспечить молчание своих товарищей, угостил и их редкостным лакомством – единственной уцелевшей царевной. Когда же были они особенно пьяны и забыли связать ее, как обычно, Ханнар зарезала их всех: троих, бывших с нею в ту ночь, и того, кто называл себя ее хозяином.

Но Ханнар не любила вспоминать об этом с утра.

Она снова натянула на влажное тело короткую нижнюю рубашку, штаны, тонкие шерстяные носки и на них – высокие кожаные чулки со шнуровкой, одежду удо. Но вместо кожаной безрукавки поверх нижней рубашки она надела другую: длинную, разрезанную по бокам от бедер до самого низа, из белого лина, ткани редкостной и весьма ценной, носить которую в Аттане имели право лишь дети Солнца.

Предводитель одного из разбойничьих кланов, который немало пограбил торговых караванов, преподнес Ханнар целую штуку этой ткани, явившись засвидетельствовать свои верноподданнические чувства. А жена военного вождя удо, приветливая Ноджем-та, сшила рубашки по описанию Ханнар.

Затянув на плоском животе (хоть от одной беды уберегла ее божественность!) пряжки двойного пояса, Ханнар проверила, свободно ли ходит меч в ножнах. Откинула за спину косы, пригладила тонкие спиральки вечно выбивающихся волос надо лбом. И вышла из юрты.

Ее подданые уже готовились к выступлению, разбирали юрты, складывали опорные решетки и шесты, скатывали кошмы, навьючивали косматых верблюдов. Кожаные вьючные мешки-чувалы, медные котлы ожидали своей очереди.

Никто не приветствовал Ханнар, никто даже не глянул в ее сторону, те, чей взгляд случайно задевал ее, поспешно отворачивались.

И Ханнар не смотрела на своих людей: глаза ее были обращены к Солнцу, быстро поднимавшемуся над сизыми облаками, сбившимися грудой у горизонта. Ему – первый привет, и от него утреннее благословение. А пока еще Ханнар нет для людей.

Выйдя за пределы лагеря, Ханнар протянула руки к Солнцу. Сразу слезы выступили у нее на глазах. Все, кто был ей дорог, теперь там. Но Ханнар не знала, смотрят ли они с гордостью или с презрением на нее, задержавшуюся на земле. Даже мама…

К своей уже разобранной юрте в центре лагеря Ханнар возвращалась быстрым шагом, положив руку на рукоять меча. Ее люди заканчивали сборы. Женщины уже раздали каждому его долю вчерашних лепешек. Голода они не знали в богатых дичью степях аттанского пограничья.

Вернувшиеся дозорные сообщили, что путь к колодцу Черный Камень свободен.

Ханнар взмахнула рукой. Ей тут же подвели высокого белого коня – полукровку, но взявшего лучшие черты от бахаресской кобылы и горбоносого хайриши. Ханнар легко вспрыгнула в седло. Четверо всадников, вожди четырех племен удо из девяти, окружили ее. Уверенно улыбаясь им и всему лагерю, Ханнар сказала:

– Сегодня будет вода. Сегодня ночуем у Черного Камня.

Бой за колодец Черный Камень особенно не отличался от множества боев в прошлом и в будущем. Степные всадники Ханнар и лихие наездники Хайра искусно резали, секли и кололи друг друга, осыпали стрелами и топтали копытами боевых коней.

Хотя Ханнар давно не страдала неукротимыми приступами рвоты, как в ту ночь, когда она зарезала четверых пьяных хайардов, все же ее мутило – но после боя, только после боя.

Руки гудели от усталости, и Ханнар с мучительным наслаждением разжала пальцы, отпуская рукоять вдвинутого в ножны меча. Ее обещание выполнено: сегодня у них много воды. И кроме того им достались запасы еды и вина.

По заведенному порядку, сначала поили коней, и белый полукровка Ханнар был первым. Она же пила последней из людей, и все могли видеть равнодушную улыбку, с которой она ожидает своей очереди, наблюдая за тем, как разбивают лагерь первыми утолившие жажду воины.

В центре установили крытую белыми войлоками юрту богини, тесным кольцом вокруг нее – юрты самых ловких и отважных бойцов, охранявших Ханнар. И еще несколько кругов выросло по сторонам – племенные кюрийены удо, собиравшиеся вокруг своих вождей, отряды разбойников-сар, мятежники-акариты.

Женщины-степнячки, составлявшие около трети ее войска, уже занялись приготовлением горячей еды у костров, мужчины же занимались юртами, лошадьми, оружием. Их лица сильно отличались от тех, которые Ханнар видела прежде в городах Аттана. Впрочем, и аттанцы, примкнувшие к войску, были непохожи на аттанцев прежних времен. Ханнар не знала, всегда ли они были такими, или только теперь, когда дочь Солнца сражалась бок о бок с ними. Хотя, если подумать, часто ли в прежние времена ей приходилось встречать разбойников и ссыльных мятежников?

Она не давала возможности спорить с богиней, легко соглашаясь с их доводами и предложениями, если угадывала за ними опыт и навыки кочевой жизни, разбойных налетов и вечной войны с властью. Она всегда сначала выслушивала их мнения и задавала любое количество вопросов, которое было необходимо ей для выяснения обстановки. Принятые ею решения всегда оказывались правильными – и никогда не бывали навязаны.

Ханнар подумывала о том, чтобы в будущем ввести в Великий Совет Аттана несколько степняков постарше, а также вождей разбойничьих кланов и представителей потомственных мятежников. Их идеи об управлении государством были неожиданными для Ханнар, но по зрелом размышлении показались ей весьма привлекательными. Все равно ведь одной ей с Аттаном не управиться, а зал Совета обречен оставаться пустым, если не отменить запрета на пребывание в нем людей не царской крови.

Ханнар не была уверена в том, что имеет право на престол. И кто сможет разделить его с ней?

Когда ее спрашивали, почему она вернулась одна и где же царь, Ханнар надменно вскидывала голову и ледяным голосом отвечала:

– Он придет в свое время.

Прежде чем думать, кто воссядет на священную колесницу, надо было отвоевать ее.

Пока же троном аттанского царства было поскрипывающее седло на спине белого коня. И только один правитель помещался в нем.

Вскоре все могли подкрепиться жареным мясом и свежими румяными лепешками. Подцепив ножом свой кусок, Ханнар отошла от костра. Ей было бы неприятно, если бы видели, какжир стекает у нее по подбородку, и приходится слизывать его с пальцев. Поэтому она старалась есть в одиночестве, укрывшись в своей юрте.

Там и застало ее неожиданное донесение: по степи к Черному Камню движется одинокий всадник.

Он был невысок ростом – чуть выше коренастых степняков, и если бы встал рядом с Ханнар, его макушка пришлась бы где-то у ее виска. У него были длинные, приподнятые к вискам глаза, надменный пухлый рот, оттененный сверху черным пушком, орлиный нос и выдающийся немного вперед подбородок – ненавистные черты хайардского лица. И тугая коса до пояса, отягощенная богатым косником.

Его поставили перед Ханнар связанным, как связывали своих пленников хайарды: локти притянуты друг к другу, лицо его было мокрым от пота, но он смотрел на Ханнар, улыбаясь, хотя улыбка была не совсем твердой.

Пленник разглядывал ее, богиню и грозную повелительницу войска, с радостным любопытством. Переполнявший его восторг, отнюдь не имевший отношения к божественности Ханнар, легко читался на искреннем лице.

Это окончательно вывело Ханнар из себя.

– Кто ты такой и что тебе нужно на моей земле? – надменно отчеканила Ханнар, окидывая пленника уничтожающим взглядом.

Тот в ответ улыбнулся еще шире, хотя губы его едва не дрожали от боли.

– Назови прежде себя, красавица, не скрывающая лица, ибо если ты и есть та, кого я разыскиваю, у меня к тебе важное дело.

Ханнар задохнулась от возмущения.

Эртхиа снова залюбовался ее лицом: на побледневшей коже ярче проступили мелкие золотистые веснушки. «Женюсь на ней, – тут же решил Эртхиа. – Непременно женюсь! Кожа у нее светлее, чем у Акамие, а волосы – ярче, чем у Ханиса. Роза она красная, и – как это у поэта? – и концы ее лепестков блещут золотом… Женюсь!»

– Если дорожишь своей шкурой, – раздельно произнесла Ханнар, – отвечай на мои вопросы. Что за дело у тебя к царице Ахане?

«Кобылица необъезженная! – возликовал Эртхиа. – Все отдам за нее!»

И учтиво ответил:

– Твой брат, божественный Ханис, шлет тебе привет. Так ли должно принимать посла? – и, сморщившись, шевельнул вывернутыми плечами.

– Лжешь! – вскрикнула Ханнар. И не нашлась, что добавить.

– Нет, не лгу, – терпеливо вздохнул Эртхиа. – Твои воины забрали мешочек, висевший у меня на шее. Загляни в него – убедишься, что я говорю правду.

Ханнар обернулась к окружавшим ее телохранителям. Ей подали мешочек зеленого бархата на витом нарядном шнуре. Из него в ладонь высыпались сначала сухие розовые лепестки, а затем… две пряди, перевязанные солярным крестом, солнечно вспыхнули у нее на ладони. Золотые волосы сына Солнца!

– Где он?

На этот раз вздох Эртхиа был тяжелым.

– В Хайре, во дворце моего царя, – и честно добавил: – В Башне Заточения.

– Лжешь, – сурово повторила Ханнар. – Дети Солнца не живут в неволе. Ханис мертв, а ты – лазутчик хайардов.

– Ты, видно, никогда не видела лазутчиков!..

– Молчи! Твоей жизни осталось – до захода Солнца. Готовься к смерти.

И указала рукой на малиновый диск, уже касавшийся края земли.

– Ты неразумна, как женщина, царица! – воскликнул Эртхиа. – Вместо того, чтобы выслушать посла – казнишь его! Кто кроме меня передаст тебе весть от Ханиса, кто расскажет ему о тебе? Клянусь моей косой и милостью Судьбы, я – единственный друг твоего брата, не считая еще одного, который не может покинуть царского дворца.

Ханнар мрачно смотрела на него. Отменять свое решение ей было досадно. Ну а если он не лжет?

– Развяжите его, – нехотя приказала Ханнар. – Как твое имя, посол?

Дождавшись, когда с него снимут арканы, посол с достоинством ответил:

– Эртхиа ан-Эртхабадр.

Ханнар сглотнула. Однако поздно отменять приказ.

– И ты называешь себя другом царя Аттана?

– Храбрецам нет дела до царств, если их сердца имеют склонность одно к другому! – вовремя и к месту вспомнились царевичу читанные вместе с Акамие слова. При свете золотых глаз божественной воительницы они приобретали новый смысл, и мечтательная улыбка согрела взгляд царевича.

– Увести его! – в ярости велела Ханнар. – Принимать, как посла, стеречь, как пленника. Как приговоренного! Позже я расспрошу его.

Круто развернувшись – косы, взлетев, описали полукруг и упали обе ей на плечо и на грудь, а Эртхиа прикусил губы, сдерживая восторг, – ушла в юрту.

Кочевникам застольные обычаи Эртхиа не казались варварскими. Как посол, он был защищен от враждебности и нападок, ему нашлось место у костра, и он с наслаждением утолил жажду, а потом и голод – преизрядным куском горячего мяса, слизывая с пальцев мясной сок и жир, отрывая ломти от лепешки, запивая все кисловатым вином из бурдюка. После, вытерев подбородок и пальцы последним куском лепешки, отправил его в рот и повалился навзничь, раскинув еще болезненно ноющие руки.

Сон будто медом смазал его веки. Они сладко слипались, хоть Эртхиа и стыдился признать себя усталым.

Ему виделась бесконечная степь – она ведь долго не отпускает душу путника, даже когда путь окончен. Многие ночи подряд снится дальний край земли, размытый то ли жарким маревом, то ли пылью – кто ее поднял, косяк лошадей или стадо онагров, или разбойничий отряд? Волны белесого ковыля или серебристой полыни, бегущие то вправо, то влево, то разбегающиеся кругом от пляшущего вихря-детеныша. Солнце, плывущее по пустынному небу, хоровод стервятников, кружащий вдали, в вышине…

От колодца до колодца мерял степь Эртхиа, расспрашивая заставщиков о разбойничьих отрядах.

А во дворце, его собственном дворце, где он не ночевал и ночи, ждала теперь невеста-не невеста, жена-не жена… Семь раз в семи разных нарядах показывали ее Эртхиа, но он от волнения так и не разглядел толком сильно накрашенного и заслоненного подвесками лица. Вроде бы похожа на сестрицу Атхафанаму, одна ведь кровь, дядина дочь, да и мать ее приходится родственницей царице Хатнам-Дерие. Запомнил только: маленькая, косы до пола, вся звенит и благоухает. Ручки в перстнях, ножки мелко переступают, бубенцы на них дрожат…

Так бы и остался, да вот помогли бубенцы и подвески. Вспомнил Эртхиа брата, наряженного, увешанного сверкающим и звенящим, запертого на ночной половине, забаву цареву. Напомнили о брате бубенцы и перстни, помогли ожесточить сердце в решимости.

Невеста сосватана, дождется. А нет – так найдутся в Хайре еще невесты, не бедны девушками прохладные дворцовые сады.

Тут привиделся Эртхиа – ясно проступил под покровом сомкнутых век – светлый лик царицы Аханы. Эртхиа вздохнул и перевернулся набок, подсунув под щеку сложенные ладони. Холодно было, как ночью в темнице, только солнечный луч заглядывал к нему сквозь оконце, а это была ее ярко-золотая коса, а царица все сердилась, и не мог Эртхиа подобрать слов, чтобы уверить ее в своей любви…

Ханнар разглядывала спящего – своего врага.

Мальчишка лежал на левом боку, подогнув ногу и вытянув перед собой правую руку, а левая была подсунута под голову. Костер хорошо освещал его лицо. Кончики прямых ресниц касались округлых, в сонном румянце, смуглых щек. Темные губы были приоткрыты, и тонкая ниточка слюны блестела у края рта. Он спал безмятежно, как дитя, но загрубевшие от тетивы пальцы правой руки выдавали в нем воина. Толстая коса дремлющей змеей вытянулась вдоль спины.

– Эртхиа ан-Эртхабадр! – сурово окликнула его Ханнар.

Он потянулся, не размыкая век. И вскочил, как ужаленный. Ханнар спрятала невольную улыбку в прикушенных губах.

– Что ты хотел сказать мне, посол?

Эртхиа торопливо провел ладонями по лицу, одернул и отряхнул кафтан.

– Дай же мне проснуться, царица, дабы я ничего не перепутал в послании. Я выучил его наизусть со слов твоего брата, но смысл его мне неведом, – обстоятельно ответил Эртхиа. – Сядь, серьезные разговоры не ведутся стоя.

Ханнар опустилась на кошму, скрестив ноги, как научилась у кочевников. Так же сел и Эртхиа, только у него это вышло ловчее.

– Говори, – нетерпеливо кивнула Ханнар.

Непривычно – кощунственно! – звучали в устах хайарда чеканные строгие слова языка богов, Высокой Речи. Он нараспев, как декламируют стихи, пересказывал ей послание Ханиса, а конец, не удержавшись, пропел, как поют хайарды. Ханнар, вдосталь наслушавшаяся хайардского пения в черные дни покоренной столицы, почувствовала, как намокла рубашка от холодного пота.

А в отдалении раздались шорохи и перешептывания с одобрительным поцокиванием – кочевников пение звонкоголосого посланца явно привело в восхищение, хотя они не смели приблизиться и вмешаться в беседу.

Вот послание Ханиса:

«Сестра и невеста моя Ахана. Счастлив узнать, что ты, все еще или снова, здесь. Окажи все возможные почести и доверие моему другу. В подтверждение вашей встречи передай с ним прядь твоих волос. Надеюсь скоро присоединиться к тебе в возлюбленных Солнцем землях Аттана. Твой брат Ханис».

Ханнар удалось скрыть растерянность.

Пряди волос, которые привез хайард, прямые и светло-рыжие, могли принадлежать Ханису. Связанные особым узлом, они подтверждали принадлежность пославшего их к царскому дому Аттана, равно как и безупречный язык послания. Ханнар могла судить об этом: хайард сократил половину гласных и изуродовал благородное звучание древнего языка носовыми завываниями и обилием шипящих, но он передал все слово в слово.

Итак, пославший гонца несомненно был сыном Солнца и мог быть Ханисом.

В этом случае тайна Ханнар неминуемо должна была раскрыться: ее волосы, ярко-рыжие и вьющиеся, даже слепой не примет за гладкие, светло-золотые волосы Аханы.

Ханнар необходимо было время – обдумать ответ.

Хмурясь, она обратилась к Эртхиа.

– Почему же царь Ханис сам не приехал с тобой? Почему ты, называющий себя его другом, не помог ему вернуться в его владения?