Текст книги "Правила аквастопа"

Автор книги: Алекс Дубас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Артур. Полтора года спустя

Но их самолеты долетели.

Только Кошка вдруг куда-то исчезла.

Она не ответила на первое эсэмэс Артура.

Не ответила на второе, третье, четвертое, двадцатое.

Она не отвечала на его звонки.

Потом он написал ей:

«Пропала Кошка, белой масти. Пушистая. Особые приметы: мягкие лапки, сладко потягивается, всегда держит хвост трубой. Если встретите ее, передайте, что ее очень-очень любят. Ждут и волнуются».

Его телефон сказал: «КОШКА. Ожидает».

Потом он сказал: «КОШКА. Не доставлено».

С тех пор он говорил одно и то же.

Кошка сменила номер.

Артур не знал, что делать. «Лететь в Кембридж? Искать лабораторию? Идти на запах пиццы?» Все не то. И не так. Он просто ждал. Точнее, не просто ждал.

С тех пор прошло полтора года.

Самым прозаичным пасмурным сентябрьским вечером Артур, как обычно, вернулся с работы домой. Как обычно, одна из дочек радостно бросилась на пороге ему на шею. Как обычно, вторая поприветствовала его из своей комнаты. Она всегда занята делом. Его так и не ставшая бывшей жена разогрела ужин. Дежурно спросила:

– Как процесс?

– Вялотекуще.

– Вон на столе возьми шприц с прививкой. Сегодня приходила наш семейный врач. Какой-то ужасный грипп будет в этом году. Девочкам я уже уколола.

А теперь – смотрите.

Вот в ванной комнате, запертой изнутри, на унитазе сидит одетый человек.

Черные брюки и белая рубашка. Левый рукав закатан до плеча.

В правой руке он держит одноразовый шприц оранжевого цвета.

Там только что была прозрачная жидкость.

На шприце по-английски написан состав вакцины и ее название:

Koshka.

Этот человек, закусив губу, рыдает.

Самые красивые глаза – глаза, полные слез.

Он смотрит прямо перед собой. На белоснежный кафель.

Из-за слез ему не видно ровных полос между кафельными плитами.

И ему чудится снежный склон впереди. И у этого склона нет конца и границ. И человек представляет себя вечным лыжником, который скользит по нему вот уже много лет без остановки и отдыха.

Человеку холодно. Его лихорадит.

Он слышит из-за двери:

– Папа, папа, ты в порядке?

Я не знаю, почему так случилось. Мне это неведомо. Я уверен, что законы Вселенной работают безупречно. И нет никаких сомнений, что да, действительно, если двое или трое просят Его – Он не отказывает. Быть может, Кошка не молилась тогда среди роз вместе с Артуром? А может быть, она просила о чем-то совсем другом?

Да, наверное, надо сказать, кто я.

Не буду кокетничать и говорить, что я – Автор или там Ангел. Нет.

Я как раз то, что притаилось между ребер Артура.

Его Душа.

Сейчас ему не просто.

Но Koshka уже растворяется в нем, соединяясь с каждой его хромосомой.

И он выучит этот урок.

И примет свое одиночество.

Я за ним присмотрю.

Да, и еще. По-поводу того, слышны ли наши просьбы там, наверху? Вот уже несколько месяцев, как дела у баварского риелтора Ларса Штубница пошли в гору. Он вдруг, безо всяких причин, вылез из затянувшейся депрессии. Стал следить за своим поместьем. Купил абонемент в спортзал. Встретил необычную девушку по имени Кристен, влюбился. Сейчас они готовятся к помолвке, хотят успеть до рождения малыша.

Твоя первая рыбалка

Наконец-то через два часа наша машина выбралась из полей и пыльных проселочных дорог и оседлала более-менее асфальтированную трассу. Водитель Сергей, который взял нас с сыном пассажирами в Москву, уже успел рассказать о своем бизнесе, былых потерях и новых планах. Я открыл ему пару нехитрых тайн телевидения.

Историями нельзя разбрасываться. Их нужно выдавать дозированно и бережно, чтобы хватило на весь путь. По большому счету вся твоя жизнь, даже с маловажными деталями, уложится по времени минут в сорок рассказа. А нас впереди ожидали долгих двенадцать часов в дороге, из которых четыре последних – в ночи.

Роби вздремнул у меня на коленях, мы с Сергеем завели долгий и безнадежный разговор о музыке, а машина проносилась мимо частых деревянных мгновенных прилавков с надписью «Рыба». И людей, продававших эту самую рыбу. На каждые пять таких мини-рынков попадался один с надписью «Мед». Или «Волжский мед». Еще реже, рядом с подозрительными заправками, встречались одноэтажные каменные сооружения почти без окон, похожие на африканские больницы, какие я видел в Уганде. На них краской старательно, но все равно коряво было написано: «Мотель». Каждый раз, завидев такую надпись, я мысленно рефлексировал: «Не приведи господь когда-либо здесь заночевать».

Мы с сыном возвращаемся с рыбалки. Вообще-то рыбалка – это моя территория и мое время. Вот уже четвертый год на одну неделю я сбегаю на нее, чтобы стать «недоступным абонентом». Старые и новые знакомые, хорошие люди, человек двести примерно, обязательно в конце августа выбираются за восемьсот километров от дома. В этот раз я решил взять сына с собой.

Роби пять с половиной лет. Он впервые ночевал несколько дней подряд в палатке, забравшись, как шелкопряд, в спальный мешок. А по вечерам с фонариком в руке слушал мои истории и рассказывал свои. Все это время он делал абсолютно все, что хотел. Ел, когда чувствовал голод, засыпал, когда валился с ног после приключений с другими детьми. Такое количество сверстников, таких же свободных и вольноотпущенных родителями, как и он сам, парень видел впервые. Я все это время деликатно наблюдал за ним со стороны. Не вмешивался. Только смотрел упоительное кино: твой ребенок взрослеет каждую секунду.

Мы проезжаем мимо полей подсолнухов. Неземная красота. Точнее, как раз именно земная. Боги балуют нас. Вся вечность и сиюминутность перед нами. И где-то вдали впереди сливаются два цвета: небесно-голубой и радостно-желтый.

Я попросил Сергея остановить. Мы вышли.

– Посмотри, сын. Это маленькие солнца. Посмотри, как это дивно!

– Пап, но ты же мне уже показывал поля подсолнухов сегодня.

Да, да. Конечно, показывал. Красивейшие поля с налитыми цветами.

Я порой не понимаю вот этого. Я знаю, что мир прекрасен и реален, если смотреть на него детскими глазами. Осознаю это, когда мы лежим в палатке и к нам через маленькую-маленькую щелочку залазит непрошеный муравей. Ты помещаешь его в центр светового круга с помощью фонарика. Для меня этот муравей – один из миллиарда. Для тебя – вполне одушевленное существо со своими планами и целями:

– Пап, а как он нашел дорогу к нам? Знаю, он хочет исследовать, как мы здесь живем. Давай дадим ему имя.

А сейчас вот эти подсолнухи… Наверное, ты увидишь их позже.

Мы мчимся дальше. Я стараюсь не заснуть из солидарности с водителем.

У Сергея звонит телефон:

– Алло. Да. Как? Нет. Ладно. Я еду. Еще в Балаково. Я сам ей позвоню. Спасибо. До свиданья.

Мы молчим. Я глажу сыну волосы. Через несколько минут Сергей говорит:

– У меня сейчас умер отец.

Я сижу на заднем сиденье и пытаюсь поймать его взгляд в зеркале. Он смотрит на дорогу. Что мне сказать ему, малознакомому человеку? О земле пухом. О царствии небесном. О том, что там большинство. Я и говорю все это. Сергей – мужчина. Если он и обливается слезами, то где-то там, внутри себя, топит в них свое сердце.

А Роби, оказывается, не спал. На заправочной станции, куда мы вышли размяться, он попросился на руки и, глядя мне в глаза, серьезно спросил:

– Папа, ты ведь не умрешь?

Мне было примерно столько же, сколько и ему сейчас, когда я осознал, что есть смерть. Когда я вдруг понял, что уйдут сначала бабушка и дедушка, потом папа и мама, а потом сестренка. А самое главное: потом ведь не станет и меня! То есть вообще! Я вот не смогу, как сейчас, смотреть из окна во двор. Не увижу, как там грузчики кафе «Снежинка» вынимают большие патроны с вкуснейшим мороженым. Как облизывается кот в нашем палисаднике. Не увижу и не услышу больше ничего и никогда.

Родители не успокоили. Они рассказывали что-то о неизбежности и судьбе.

Это пугало еще больше.

Спасла ситуацию бабушка, вспомнив народную мудрость (она же бабушка):

– Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Фраза была непонятной, но успокаивающей. Наверное, из-за двух предлогов «не». И если «не бывать» я понял, то «не миновать» мне показалось тоже чем-то нейтральным. Есть в русском языке слова, которые на слух звучат очень красиво и мягко, а означают совсем не то, что кажется. Слово «телятина», например.

Сергей уверенно держит скорость сто пятьдесят.

Малышу что-то нездоровится. Лоб слишком теплый. Его клонит в сон. Он не хочет слушать истории. Просит пить. Укладываю его на заднем сиденье. Накрываю курткой. А может, просто перевозбудился? За эту неделю у него случилось столько событий и эмоций, сколько не было еще за всю его жизнь.

Вот маленькая ручка держит ящерицу. Как и папы всей земли, я объясняю, что если потянуть ее за хвост, она его отбросит.

Рыба с тебя ростом. Давай заглянем ей под жабры. Видишь эти полоски? Значит, этот лещ – мальчик, мужчина…

Подсекай!.. Отлично, малыш. Получится в другой раз.

Соседний лагерь устроил дискотеку-карнавал.

Твой первый карнавал. Как будто ты в сказке.

И для тебя ряженые на самом деле – настоящие. Эта тетя – настоящая русалка. Этот дядя – действительно ковбой, этот – врач, этот – повар, а этот, страшный, – всамделишный скелет. Ты не оценишь иронии и не поймешь сейчас, что только дядя Абдулла в татарской шапочке и с красным носом не переодевался. Он такой и есть.

Здесь у тебя появляются взрослые друзья. Папины, но теперь уже и твои.

И тетя Ира, которая учит готовить тебя суши.

И грузин дядя Гия со своими друзьями-армянами, которые называют тебя Робик-джан.

– Папа, ты иди, погуляй. Я пообщаюсь с твоими друзьями.

Хитрые подмигивания ребят:

– Иди, иди, мы присмотрим.

Мы продолжаем путь. Нас останавливает гаишник. Превышение скорости. Просит пятьсот рублей. Даем. Берет деньги. Отпускает.

Через двадцать минут – еще один. Такой же, только толще и неприятней. Этот – актер. От скуки издевается. «Вы что, предлагаете взятку должностному лицу?» В конечном итоге соглашается на тысячу. Берет ее с неприязнью, всем своим видом показывая, какие же мы ничтожества.

Через несколько километров – уже двое. Синхронно поднимают жезлы. Останавливаемся. Чем дальше гаишники расставлены по трассе, тем они неприятнее.

Это как в сказках о дремучем лесе: чем больше ты углубляешься в чащу, тем страшнее становятся персонажи. И вполне приемлемых старичков-лесовичков в грибных шляпах сменяют кикиморы болотные и трехголовые волки.

Здесь по полной программе. Ремни безопасности, аптечка, не включенные фары, сверка номеров.

Сергей вышел. Разговаривает перед машиной с главным.

Очень спешим. Умер отец. Ребенок болен.

В ответ он слышит, что одним евреем стало меньше.

А если пацан сдохнет, то скоро станет и двумя.

Все происходит моментально.

Молниеносное движение Сергея, и гаишник складывается пополам.

Я сижу на переднем сиденье. Окно открыто. Прекрасно слышу и вижу всю сцену. Как суфлер в ракушке. Оборачиваюсь. Роби спит сзади. Вытянулся. Куртка сползла. Надо подоткнуть.

К Сергею бежит второй милиционер, его рука копошится в кобуре. Когда он пробегает мимо, уже снимая пистолет с предохранителя, я распахиваю дверь, сшибая его с ног. Он картинно падает, пистолет, успев выстрелить в облако, отлетает в сторону. Облако – причудливое. Похожее на земной шар. Я почему-то успеваю это отметить.

Все это мысленно. На самом деле я сижу, сжав зубы и вцепившись в ручку двери. Я окаменел. Я не помогу Сергею. Я больше никогда и ни с кем не скрещу шпаги. Я дал обет. И, знаю, сейчас вселенная меня проверяет – насколько я тверд.

За меня все это делает водитель. Догадываюсь, где он служил. Он ныряет под второго гаишника. Бодает его, валит на асфальт. Скрепляет парней их же наручниками. Отбрасывает рации. Прыгает в машину. Врубает скорость. Все заняло секунды. На трассе – никого. Роби не проснулся. Бровки хмурятся. Тревожный сон.

Наверное, когда-нибудь и, скорее всего, совсем скоро, малыш, ты мне будешь задавать другие вопросы.

Не такие, как сейчас: «Почему дом называется домом?»

И, наверное, мне будет проще на них ответить. А может быть, и не проще.

Я расскажу тебе сам или ты прочтешь об этом в старых газетных вырезках, найденных среди моих дипломов, наград и призов, собранных бабушкой, и спросишь:

– Папа, ты двадцать дней сидел в тюрьме? Почему, папа?

– Потому что этот человек оскорбил твою маму. И оскорбил твою страну, сынок.

Это сейчас у меня готов ответ. И ответ честный. Но он подразумевает, что и тебе всегда надо делать так же. Защищать честь родных. И помнить корни.

Но ведь я не хочу этого! Я не хочу, чтобы ты рисковал собой.

Я хочу, чтобы ты был мудрее меня. И в подобной ситуации подставил бы вторую щеку.

Ты – моя ахиллесова пята, сын. С твоим рождением я стал уязвим.

Сергей мчит. Мчит и молчит. Думаем об одном и том же. В голову лезут официальные фразы: «Нападение на пост ГАИ». Сейчас он похож на Дон Кихота. Спешит навстречу ветряным мельницам. Во имя отца.

Встречные машины мигают – внимание, впереди стоят с радаром. Стараюсь отвлечься. Вспоминаю разговоры на рыбалке.

– Папа, я влюбился.

– В кого же?

– В эту девочку, которая рисует. Которая со стрекозой. Ну, ту, которая стоит на руках.

– Знаешь, я тоже в нее немного влюблен.

– И что же нам делать, папа?

– А сам-то как думаешь?

– Мы оба женимся на ней. (Мой щедрый сын.)

– Знаешь, малыш, эта девочка слишком взрослая для тебя.

– А для тебя?

– А для меня слишком юная.

– А как это: «немного влюблен»?

Спрятался в палатке. Пишет письмо: «Моио серце розбито. Я тибя лубл. ю. Роби». И пририсовано сердце, пронзенное стрелой. Откуда это? Где он это видел? Сейчас нужно быть особенно осторожным. Бережно отнестись к пробудившемуся первому чувству.

Про себя, стыдясь, радостно отмечаю: «Не гей».

Интересно, о чем ты будешь думать, когда найдешь время рассмотреть мои фотографии. Тебе будет четырнадцать лет? Двадцать? Буду ли я рядом, чтобы прокомментировать их тебе?

Вот папа – коротко стриженый солдат на присяге. Держит автомат. Так же неуверенно, но цепко, как ты сейчас свой, игрушечный.

С гитарой и друзьями. Папа, оказывается, поет? Почему он не поет сейчас?

Вот папа с красными волосами. И на велосипеде. Это вообще странно.

А вот с девушкой кормит голубей на площади Сан-Марко. Красоту девушки, уверен, ты отметишь. Только подумаешь: «Что за нелепую одежду носили в то время».

А потом будут фотографии, сделанные, когда уже ты появился на нашей планете.

С мамой. Моем тебя в маленьком корытце. Ты еще и еще раз задашь себе вопрос: почему они не смогли жить вместе? И вновь достанешь из подсознания ее и мой, в общем-то, один и тот же ответ.

Папа – дайвер. Пока он надевает резиновый костюм, ты, любопытный, успеваешь подышать из баллона. Фотоаппарат фиксирует это. (А вечером я с удовольствием подглядываю в ванную, как ты в маске, сделанной из прозрачной мыльницы, смотришь на белое дно: «как папа».)

А вот отец стоит с кем-то лысым. Улыбаются. Знакомое лицо. Как его звали? Да, Брюс Уиллис, был такой актер.

Папа и мама на пляже. Смотрят в разные стороны. Ты, маленький, посередине, улыбаешься прямо в камеру неизвестному фотографу. В море холодно, видно на заднем плане, что никто не купается…

Впереди действительно милиционеры.

Проезжаем, снизив скорость.

Они внимательно вглядываются в наши лица.

Опять смотрю в зеркало водителя, чтобы увидеть реакцию Сергея.

Он что-то шепчет. Похоже, молится.

Пронесло.

– Наверное, еще не успели передать, – произносит он свои первые после происшествия слова. – Или рации не работают так далеко… А может, и не передадут вообще. Потому что засмеют ребята из других отделений… Извини, пожалуйста.

Скорее он успокаивает себя, чем обращается ко мне. Голова Роби на моих коленях. Спит и улыбается. Наверное, повстречал во сне Человека-паука. Я шепчу тебе:

– Малыш, у нас впереди столько всего интересного, важного. Мне так много нужно тебе успеть дать. Послушать. Показать. Попробовать. Я буду рядом с тобой. Но не всегда. Знаю, что когда тебе исполнится пятнадцать, ты потихонечку пойдешь от меня своей дорогой. Но я хочу успеть показать тебе… неземной свет прожектора поезда, разрезающий ночную тьму.

Хочу, чтобы мы сидели в лесу и любовались этим дивным светом. И дымом из трубы, обволакивающим луну.

Хочу, чтобы маленькие колибри доверчиво садились тебе на открытую ладонь в теплом городе Пасадена.

Чтобы ты чувствовал вибрацию этого крошечного прекрасного тельца и задумался о том, как причудливо мироздание.

Чтобы ты ощутил вкус дымного чая звездной ночью, сидя в пластмассовом кресле и слушая шум прибоя.

Чтобы теплые волны гладили твои ноги.

Чтобы ты расправил плечи, когда ребята в перерыве в раздевалке похлопают тебя по спине, потому что ты забил важный для команды гол.

Чтобы ты хоть раз попробовал эту невероятную марсельскую рыбную похлебку с сыром в ресторанчике дядюшки Жиля. (Ты уже бывал там в три года. И тогда тебе не понравилось. Ты выплевывал ее на слюнявчик. Найди ее. Попробуй! Ты обрадуешься. Это как с подсолнухами. 26, Rue de Potou, Marsielle.)

Хочу, чтобы, когда тебе предложат твою первую сигарету с марихуаной, – а тебе ее предложат – хочу, чтобы тебе не понравилось. Раз и навсегда.

Чтобы ты порезал руку и смешал свою кровь с кровью лучшего друга, назвав его братом.

Чтобы ты хоть раз танцевал под дождем на палубе плывущего корабля.

Чтобы когда-нибудь, в Камбодже, ты поднялся на самую высокую гору и провел ночь в заброшенном монастыре. А утром у алтаря увидел много-много выложенных камнями слов на разных языках. Чтобы ты обнаружил среди них слово «ЛЮБОВЬ» и знал, что его оставил здесь твой отец.

А когда ты услышишь другое слово: «ПРОЩАЙ» от любимого человека, хочу, чтобы тебе было больно. Но чтобы ты не заплакал.

И еще. Послушай, пожалуйста, первый альбом певицы Земфиры. Найди его в какой-нибудь лавке старья, или, я не знаю – скачай, что ли, и вслушайся в ее песни. Я не смогу тебе так рассказать о женщинах, как она.

А вот теперь у нас действительно серьезные проблемы. Уже смеркается. Сергей включил фары. И вот они высвечивают дорогу. Она впереди перекрыта. Милицейская машина стоит перпендикулярно и блокирует путь. Сирены не слышно. Но от этого еще хуже. Синий цвет с периодичностью в шесть секунд слепит глаза.

Лампа для прогревания гланд.

Ночной свет в пионерском лагере.

Убогое освещение в холодной казарме.

Тихо. Сейчас прозвучит приговор.

Роби проснулся и с любопытством смотрит в окно.

Я обнимаю его. Зачем-то говорю, что все будет хорошо.

Милиционер наклоняется к окну водителя.

Отдает честь и просит документы.

Возле машины еще двое с автоматами.

– Извините, пожалуйста, что пользуемся служебным положением. У вас номера столичные. Если вы в Москву, захватите попутчицу?

Только сейчас за спинами милиционеров мы разглядели улыбающуюся женщину с большой сумкой.

Лидия Ивановна, ветеринар, рассказывает о теленке, которого сбил «жигуленок». Самый внимательный ее слушатель – Роби. Он выясняет подробности. С какой скоростью ехала машина? Почему теленок гулял на дороге? Сколько ему было лет? Совсем стемнело, но Сергей все равно едет очень быстро. Пристраивается к какой-нибудь большой машине, чуть сзади и левее, и, как только позволяет свободная встречная полоса, идет на обгон.

– Как же ты похож на папу! – Лидия Ивановна гладит малыша.

Он предлагает ей в ответ пластмассового солдатика.

Сейчас, с солдатиками по крайней мере, все честно. Есть наши и есть враги. Индейцы и ковбои. Богатыри и крестоносцы. В моем детстве был только набор конников-буденновцев. И еще конников-чапаевцев. А белогвардейцев или хотя бы солдат Антанты не производили. Моим солдатам не с кем было воевать. Своим приходилось рубиться со своими.

Мы въезжаем в город. Москва купает нас в ночных огнях.

Я даю Сергею диск Рахманинова. Под нежнейшие звуки пианино плавно въезжаем на Тверскую. Роби уже совсем сдружился с нашим ветеринаром:

– А выходи за папу замуж.

Лидия Ивановна тактично молчит.

Наш город не спит. Он готовится к завтрашнему юбилею. Возле памятника Юрию Долгорукому репетиция. Люди в национальных одеждах приседают и хлопают по команде режиссера, стоящего на сцене. Мы не слышим, что он говорит. Мы убаюканы музыкой. Нежная мелодия и синхронно приседающие люди за окном. И мы. Мы счастливо улыбаемся этой странной проплывающей мимо картине.

Сворачиваем у Охотного Ряда налево и проезжаем Кремль. Тысячи раз мы видели его. В тысячу первый он особенно прекрасен.

И вдруг слева от машины, глядя в окно, я замечаю всадников. Богатырей. Сам завороженный, я не сразу успеваю отреагировать и только несколько секунд спустя кричу:

– Роби, смотри, Роби, богатыри! Смотрите!

Улица. Наша внезапно ставшая маленькой одинокая машинка. И десятки конников вокруг. За окном, наверное, прохладно и ветер. Из ноздрей лошадей валит пар. Плащи всадников, что скачут вровень с нами, развеваются алыми волнами. В рекламных отсветах блестят их ножны и шпоры. Их лица серьезны. Их лица приветливы.

Мы соблюдаем правила движения, и всю нашу процессию останавливает красный свет светофора перед Лубянской площадью. Богатыри окружают нас. Они впереди машины, позади, справа и слева.

Главный из всадников, поправив кольчугу, склоняется с лошади и заглядывает к нам в окно. Он улыбается нашей компании и машет рукой. Мы смеемся и машем в ответ.

И Рахманинов.

Впервые за долгую-долгую неделю мы укладываемся спать дома, на мягком матрасе.

Двери балкона распахнуты, и мы слышим звуки ночного города. Города, который еще нужно уметь любить. Города, у которого завтра день рождения. Где-то вдали еще слышен перестук лошадиных копыт наших друзей-богатырей. Мы теплее укутываемся в одеяла, потому что на улице действительно ветер. И он приносит в нашу постель запахи осени. Она, эта осень, будет мудрой и спокойной. Я знаю, нам всем надо чуть-чуть передохнуть. Не будет взрывов и катастроф, не будет роспусков парламентов и импичмента. Не будет цунами и землетрясений. Нам всем нужно передохнуть, а потом уже серьезно поработать. Сквозь дрему я слышу:

– Папа, а в будущем году мы поедем на рыбалку?

– Поедем, обязательно. Если будешь учить английский. А сейчас спи, мой сын.

Сейчас, когда мой палец умещается в твоей ладони, я планирую твои дни и ночи.

Пройдет немного времени, и наши руки будут одинаково сильными.

Тогда я вложу в твои свою шпагу, сын. И знаешь что? Я на самом деле не хочу, чтобы ты подставлял щеку. Другую щеку. Слышишь? Не давай в обиду любимых.

Слышишь? Я, может быть, тебе больше никогда этого не повторю.

Пройдет много времени. На моей руке появятся пятна.

Но я успею ею благословить тебя на прощание.

Когда ты родился… Это невозможно объяснить. Я столько раз слышал о чувствах родителей… Никакие слова не выражают сути. Как же это сказать?

Мы все эгоисты.

Мы приходим на эту землю и очень любим себя.

Мы лечим себя, когда заболеем.

Причесываем, одеваем себя, чтобы выглядеть красивее.

Мы смотрим в зеркало гораздо чаще, чем в глаза людей.

Мы оправдываем себя, когда неправы.

И жалеем, когда правы.

Мы любим людей и готовы сделать для них многое.

Очень многое.

Но Мы для Них. Сделать. Понимаешь?

А когда родился ты… В тот самый миг, когда я перерезал этот маленький шланг, который соединял с мамой тебя, маленького космонавтика, вышедшего в открытый космос, я это понял.

Понял, что вот сейчас появился человек, который

Главнее меня.

Важнее меня.

– Папа, ты ведь не умрешь?

– Нет, сын, я не умру… Разве только за тебя.