Текст книги "Еще жива"

Автор книги: Алекс Адамс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 11

Сейчас

Наблюдать за Лизой – это то же самое, что смотреть в зеркало Алисы. Все в ней не вполне такое, как должно быть. С каждым днем зыбкая почва ускользает у нее из-под ног все больше и больше, погружая ее сущность в сумрак еще на один дюйм. Когда она обращает к морю лицо, на нем играет легкая улыбка, которая тут же исчезает, если кто-нибудь к ней приближается.

Она проводит ночи без сна на корме, ноги в первой балетной позиции, руки легко покоятся на планшире. Ее волосы жирной массой прилипли к коже головы как результат нехватки шампуня и многих недель, проведенных под дождем. Ее позвоночник отчетливо выделяется, словно самостоятельное существо, – я так и представляю, как он взмахнет хвостом независимо от ее телодвижений. Длительная диета, состоящая из консервов и духа святого, удалила мясо с наших костей, оставив только необходимый для выживания минимум. Каждый раз, глядя на свое отражение в зеркальных раздвижных дверях корабля, я с трудом верю, что это я. Эта оборванная особа с ногами-палками не может быть мною. В своем воображении я по-прежнему кровь с молоком, с телом, которое может лопнуть, если я съем третье по счету пирожное.

Мне нужно больше есть. Нам всем нужно. Война и эпидемия чересчур эффективно лечат ожирение.

– Эй, – зову я ее, сообщая о своем приближении. – Хочешь услышать что-нибудь необычное?

Она качает головой и продолжает «вглядываться» в то, что мы оставляем у себя за спиной.

– Впереди земля. Пока это только длинная тонкая полоска, но капитан говорит, что ее постепенное приближение – захватывающее зрелище.

Лиза скованно приседает.

– А что потом?

– Когда мы будем там?

– Что произойдет, когда мы будем там?

– Мне нужно пробираться на север.

– А я?

– Я же говорила, что ты можешь пойти со мной.

– А если я не захочу?

Я глубоко вздыхаю, обдумывая слова, которые собираюсь произнести. Если я придам им неправильное направление, что-то будет потеряно.

– Ты принадлежишь сама себе. Ты должна делать то, что хорошо для тебя.

– Да, это верно.

Сперва это только пятнышко в отдалении – остров Греция, но по мере наблюдения он разрастается и становится похожим на большой буй среди плещущихся волн. Строго говоря, Греция не остров, просто такое красивое определение пришлось кстати в одной из популярных песенок.

– Пелопоннес, южная часть, рукотворный остров, – сообщает мне капитан. – Сотню лет назад или больше прорезали канал сквозь сушу, чтобы могли проходить корабли, как…

Его усы дергаются, пока он, жуя, подыскивает нужные слова.

– Панамский канал?

Он щелкает пальцами.

– Точно, Панамский канал.

Он поднимает свою сухую руку.

– Там один уровень. Нет такого «так, так, так».

Говоря это, он изображает рукой ступени, символизирующие систему шлюзов, которой знаменит Панамский канал.

– Когда мы туда доберемся?

– Ах, – кашляет он, – всего через несколько часов.

Несколько часов. Мое сердце начинает биться учащенно.

Тогда

Новая секретарша в вестибюле исчезает через две недели после своего появления. Это место занимает ее копия.

– Доброе утро, чем-могу-быть-полезна? – бодро трещит она в телефонную трубку.

На ее руке кольцо с драгоценным камнем. У нее, должно быть, есть жених, и он, возможно, сейчас на войне.

Наверху, в уборной, собрались женщины, но обсуждают они не своих малышей.

– Вы слышали? Синтия умерла, – говорит одна из них, когда я вхожу.

Две недели назад она была жизнерадостна, а теперь ее нет. Я едва знала ее, но, тем не менее, мне потребовалось применить всю силу воли, чтобы держать себя в руках.

В этот же день в метро ко мне подходит человек. Ранее привычная давка теперь сократилась до небольшого количества пассажиров, умещающихся на боковых сиденьях, так что он бросается в глаза как пятно крови на белых брюках. Он втянулся в свой зеленый свитер, только кончики пальцев выглядывают из рукавов. У него крупная голова на тонкой шее, масса густых русых волос, которые уже давно не видели парикмахерских ножниц. Он такой тощий, что надетая через голову сумка кажется единственным, что притягивает его к земле.

– Можно… Могу я с вами поговорить? Считается вежливым спрашивать, поэтому я спрашиваю…

Я поворачиваюсь в его сторону, поднимаю на него глаза, пытаясь не раздражаться из-за того, что он нарушил мое беспокойное одиночество. Он продолжает говорить, не дожидаясь моего согласия, что одно это уже должно послужить сигналом, чтобы оборвать его, но он застал меня врасплох.

– Вы работаете в «Поуп Фармацевтикалз», верно? Конечно, вы там работаете. То есть, я хочу сказать, что знаю, что работаете. Я слежу за вами. Я не хотел увязываться за кем-то из научных сотрудников, от которых ничего не добьешься, по крайней мере на нормальном языке, который понимает большинство людей. Поэтому мне пришлось выбрать кого-нибудь другого, кого-то не столь важного, кто согласится поговорить со мной. Люди из обслуживающего персонала словоохотливы. Я видел их по телевизору. Все они хотят получить возможность высказаться. Поэтому я решил выбрать кого-то типа вас.

Я не обращаю внимания на оскорбление, потому что в этом парне есть что-то особенное.

– Вы журналист?

Его взгляд останавливается на моем левом ухе. Перепрыгивает на правое. Потом вниз, на руки. Затем куда-то поверх моей головы.

– Джесс Кларк. «Юнайтед Стейтс таймс». Раньше я вел блог в Интернете. Возможно, вы слышали обо мне.

Он ждет, пауза затягивается.

Я пытаюсь стряхнуть с себя весь этот сюрреализм.

– Нет, я ничего не слышала ни о вас, ни о «Юнайтед Стейтс таймс». Прошу прощения.

– Она только недавно возникла.

Парень полон наивного энтузиазма.

– Очень многие люди отправились на войну, поэтому не хватает квалифицированных журналистов, а газетчики остались. Они хотят сделать одну большую газету, которая донесет новости до всех, кто пока еще здесь. Так будет проще, говорят они. Я думаю, что тут тайный умысел. Правительство таким образом хочет контролировать новости. Но, поскольку они мне платят за мои репортажи, я впервые снял свое собственное жилье, так что деньги – это неплохо. Теперь учусь готовить. Сегодня утром я приготовил омлет в микроволновке. С зеленым перцем и беконом. По рецепту нужно было ветчину, но бекон мне нравится больше.

Он опять замолкает в ожидании, будто мы играем в шахматы и сейчас мой ход.

– Я тоже предпочитаю бекон.

Он расцветает в широкой улыбке и смотрит на поручень.

– Могу я присесть? Я понимаю, что должен дождаться, когда вы сами предложите, потому что так принято, но я не знаю, сколько придется ждать, пока вы предложите, а стоять в поезде спиной по ходу мне не очень нравится.

В другое время я бы его проигнорировала в расчете на то, что он уйдет прежде, чем начнет досаждать мне по-настоящему, но сейчас все не так, как раньше. Я показываю рукой на сиденье через одно от меня, надеясь, что он сядет там, а не рядом.

Он поступает благоразумно, чопорно усаживаясь через одно место от меня. Его ладони покоятся на обтянутых плотной джинсовой тканью коленях, сумка свисает с плеча.

– Спасибо. Я должен сказать «спасибо», потому что это вежливо.

– Пожалуйста.

– Это тоже вежливо.

Он устремляет взгляд прямо перед собой.

– Я хотел бы кое о чем спросить, если вы не против. Я работаю над материалом, о котором пока никто не знает. Вы, возможно, сочтете меня чокнутым, но это ничего, многие именно так и думают. Даже моя лучшая подруга Регина считает меня сумасшедшим, но меня это не беспокоит, так как она близкий мне человек и к тому же немного странная. Родители тоже считают меня сумасшедшим. Они мне этого не говорят, но я же вижу. Мой отец постоянно сердится на меня за то, что я плохо вожу и не умею играть в футбол, как мои братья. А мама ему на это отвечает: «Не ругай его, он хороший мальчик. Он просто не такой, как они». Я люблю свою маму. Папу я тоже люблю, потому что так и должно быть, родителей нужно любить. Но мне папа не так уж и нравится. Вам нравятся ваши родители?

– Они неплохие люди.

Джесс кивает.

– Около месяца тому назад я просматривал газеты и заметил странную вещь. Раньше я выписывал все главные газеты, чтобы быть в курсе всех самых последних новостей для своего блога. Чтобы быть боеспособным, как говорит мой папа. Правда, теперь уже я не веду блог, потому что все равно ни у кого нет Интернета. Когда газеты приходили, мне нравилось резать их на куски и раскладывать на полу в подвале. Подвал просторный, и почти никто туда не спускается, так что я мог их там разложить и передвигать так, как мне заблагорассудится. Я люблю находить закономерности. И в прошлом месяце я искал возможные закономерности в некрологах. Множество людей умирает, хотя они не должны бы умирать, и все умирают по одной и той же причине. Правда, думаю, больше никто этого не заметил, иначе об этом уже написали бы в газетах, верно?

Я не говорю ему, что я тоже заметила и что не знаю, радоваться или пугаться в связи с тем, что кто-то обнаружил тайную закономерность.

– И тогда я сказал себе: «Джесс, это может быть материалом, который сделает тебя знаменитым». Мой папа будет доволен, если я стану чем-то значительным и люди перестанут считать меня глупцом. Первое, что я сделал, это побеседовал с некоторыми семьями, в которых кто-то умер. В основном они говорили что-то наподобие: «Уходи, займись своим делом, не мешай нашему горю». Некоторые, правда, использовали более грубые слова, вроде «мать твою».

Он опасливо огляделся.

– Надеюсь, никто не услышал.

– Думаю, не услышали.

– Но знаете что? Кое-кто из них со мной поговорил. И они все рассказывали похожие истории и описывали одни и те же симптомы. И я сказал себе: «Это странно! Как могли все эти люди из разных городов и штатов заболеть одним и тем же?»

Мое сердце забилось учащенно.

– Откуда вы знаете?

– Говорю же вам, я обнаружил закономерность в газетах. Потом я садился в автобус, множество автобусов, и посещал огромное количество людей. Мой папа говорил, что я чокнутый и что мне лучше бы устроиться на работу в «Макдональдс» или подобное место. Но жареное масло неприятно пахнет, и я предпочел ездить в автобусах. Я разговаривал с одной милой леди в Литл-Рок, и она рассказала мне, что у нее умерли муж и ее кот, оба, и что муж хотел, чтобы кота похоронили вместе с ним, но похоронное агентство отказалось это сделать. Я думаю, им следовало выполнить последнюю волю умирающего. Эта женщина рассказала мне, что ее муж сперва тяжело заболел, его постоянно рвало кровью. Она извинилась, поскольку в это время мы сидели у нее в кухне и ели красный бархатный торт, [32]32
  Красный бархатный торт (англ. Red Velvet Cake) – популярный в Америке десерт.


[Закрыть]и хозяйка беспокоилась, как бы я не оказался слабым на желудок. Затем, по ее словам, у него начались странные боли в самых разных местах, как будто его куклу-двойника пронзал адепт черной магии. И через пару недель он умер. После похорон к ней явился представитель похоронного бюро и спросил, всегда ли был у ее мужа хвост. Она сказала, что да, потому что не знала, что еще ей на это ответить. Но мне она сказала, что никакого хвоста у ее супруга никогда не было, а они были женаты в течение сорока лет. Разве это не странно? А знаете, что еще странно? Я видел много скал в Литл-Рок, но так и не понял, какая именно из них та самая. [33]33
  Литл-Рок – город в США, столица штата Арканзас. В переводе название города означает «маленькая скала».


[Закрыть]

– Почему вы не на войне?

– Я не пригоден к строевой службе по состоянию здоровья. Вы знаете, что это значит?

– Да, слышала о таком.

Он кивнул, не отводя взгляда от сиденья впереди.

– Врачи утверждают, что у меня синдром Аспергера. [34]34
  Синдром Аспергера – легкая форма аутизма.


[Закрыть]Это не значит ровным счетом ничего, кроме того, что я не такой, как все. «Не такой, как все» может означать или «хорошо», или «плохо», все зависит от того, кто об этом говорит.

Его пальцы начали непроизвольно постукивать. Сначала я подумала, что это игра на фортепьяно, но, понаблюдав дольше, поняла, что это изображения цифр.

– После поездки в Литл-Рок я посетил еще несколько мест, а потом вернулся домой. В университете есть большая библиотека. Раньше я мог бы просто поискать в Гугле, но теперь мне пришлось действовать старинными методами, что довольно утомительно после всех этих поездок на автобусах. Хотя я не мог воспользоваться Интернетом, там у них все еще работала локальная сеть, в которой можно было искать книги и журналы. И знаете что? Нет такой болезни, как эта. Ничего такого, от чего сначала тошнит, а потом вырастает хвост. У других умерших также вырастали странные образования на теле. У одного парня, когда его вскрыли, оказалось два сердца, при этом одно из них было у него в горле, отчего он и задохнулся. Некоторые просто умерли после изнурительной рвоты, но у других выросло нечто такое, чего у людей не должно быть. В общем, я поговорил с мамой, и она сказала, что, возможно, я открыл что-то новое, что-то такое, о чем никто раньше не слышал. И, может быть, поскольку я установил, что это такое, болезнь назовут моим именем. Если только еще остались люди, которые этим займутся.

Он вдруг ссутулился, пальцы перестали выводить цифры.

В голове у меня стало проясняться. Я поверила тому, что он рассказал. Все сходится.

– Ну а я тут при чем?

– Новая болезнь откуда-то появилась. Вы видели «Обитель Зла»? Там произошло чрезвычайное происшествие в лаборатории, и все превратились в зомби. Я подумал, что тут, вполне вероятно, было нечто подобное.

– Но это же просто фильм.

– Эх-эх, такое происходит. В Интернете полно форумов, на которых обсуждают, как такое может произойти в реальной жизни. Я обращался во многие лаборатории и компании, выпускающие медикаменты, и никто не стал со мной даже разговаривать. Они только улыбались и давали мне почитать рекламные проспекты или предупреждали, что вышвырнут вон. Один парень пригрозил, что запрет меня на ночь в их учреждении. Все, чего я хотел, – это задать им несколько вопросов. Я думаю, они не стали со мной говорить, потому что решили, что я не такой, как все, чудак.

Я качаю головой.

– Вероятно, они не стали с вами говорить, поскольку вы могли оказаться правы.

Это безумие. Это, должно быть, безумие. Но если что-то является безумием, то вряд ли можно утверждать, что это неправда. Дохлые мыши. Хорхе. Кости, которыми была набита ваза. Все это рождает во мне вопросы. Возможно, это не просто моя паранойя.

Бен мертв. Джеймс. Рауль. Уже две секретарши. Женщина из уборной. И мужчина из Арканзаса с хвостом. О Боже!

Пальцы Джесса снова забегали, потом опять остановились. Он повернул голову, и я подумала, что он собирается взглянуть на меня, но вместо этого он уставился на мой рот.

– Вы ответите на мои вопросы?

Я бы и не против, но не могу. Я объясняю, что заключила контракт, дала подписку о неразглашении и что он наверняка понимает, по каким законам существует мир бизнеса, где на кону огромные деньги и репутации. Думаю, до него дошел смысл моих слов, потому что он отвернулся и снова вперил взгляд в сиденье перед собой.

– Вы напуганы. Я тоже напуган, – произносит он после довольно продолжительной паузы. – Моя мама говорит, что быть напуганным нормально, просто наш мозг так предупреждает нас об опасности.

До моей станции остается пара минут езды.

– Если бы я только могла, – говорю я Джессу.

Он, похоже, хороший парень. Мне он нравится. Я бы хотела помочь ему.

– Пожалуйста.

– Мне очень жаль, но я не хочу никому из нас причинять боль.

Или хуже того.

– Но мой папа будет мною гордиться, если болезнь назовут моим именем. Я стану хорошим, не таким, как все, и буду что-то значить.

Электричка замедляет ход. Я вешаю сумку на плечо, берусь за ремень другой рукой, тем самым как бы закрываюсь от его дальнейших вопросов.

– Сожалею.

Последнее, что я вижу, взглянув через плечо, – его лицо, прижатое к стеклу окна. Он смотрит прямо мне в душу, которую я так тщательно оберегаю.

Я занимаюсь своими делами, убираю, разговариваю с мышами, наблюдаю за ними на предмет признаков надвигающейся смерти. Я не даю им имен, хотя тот малютка с загнутыми усиками в углу клетки требует чего-то большего, чем просто номер.

Я наблюдаю за мышами и задаюсь вопросом, может ли так быть, что опыты не ограничиваются этими клетками.

У моей паранойи свой ход мыслей.

«Ты знаешь, что хочешь этого», – говорит голос Ника в моей голове.

– Не сейчас.

Он замолкает. Пожалуйста, пусть сегодня будет не тот день, когда я увижу его фамилию в списке.

Я натягиваю джинсы, надеваю туфли, накидываю плащ. Все равно я дрожу, когда уличная прохлада пробирается к моему телу. Я сжимаю в ладони две обжигающие холодом двадцатипятицентовые монеты. Они со звоном проваливаются в автомат по продаже газет, и я натягиваю рукав на ладонь, чтобы открыть его и достать газету.

Городская газета отсутствует, на ее месте «Юнайтед Стейтс таймс». В моем сознании возникает Джесс, парень, который хочет быть всего лишь «хорошим».

Под ногами мелькают ступеньки. За спиной со стуком захлопывается входная дверь моей квартиры. Я сгребаю еще двадцатипятицентовых монет и снова выбегаю на улицу.

Я всовываю по две монеты в другие автоматы, в которых должны быть газеты со всей страны. Я должна посмотреть, я должна узнать, есть ли там другие издания. Но везде теперь одна газета – «Юнайтед Стейтс таймс». Эта доведенная до опасной степени концентрация прессы бросает меня в активную деятельность. Я не делаю ничего, в то время как нужно делать хоть что-нибудь.

Вернувшись в свое убежище, я изучаю газету. Я просматриваю страницы, как гадалка изучает сплетение внутренностей, пытаясь получить знак к дальнейшим действиям. Но это только газета, ничего более. Она, как и все прочие, громким названием заявляет о себе. И ничего в ней не кричит о том, что она за одну ночь лишила нас выбора, уничтожив конкуренцию. На обложке все то же самое, что мы видели много раз: выигранные сражения, радостные лица, командиры, гордые за успехи своих подчиненных. И на двенадцать некрологов больше, чем во вчерашней газете.

Шкаф в прихожей виднеется в неясном свете. Его чисто-белая окрашенная поверхность темнеет, когда я наделяю его свойствами, которых он не может иметь: темный, зловещий, угрожающий.

Я подскакиваю от раздавшегося телефонного звонка.

– Мы зафиксировали сигнал тревоги в вашем жилище. Вам нужна помощь?

Я забыла о сигнализации. Черт.

– Нет, нет, все в порядке. Я просто несла… пакеты с продуктами.

– Назовите, пожалуйста, код.

Я называю контрольный код, и подтверждающий код, и девичью фамилию своей матери.

Удостоверившись, что я не злоумышленница, они включают заново систему сигнализации, и я запираюсь.

Я стою перед шкафом, протянув руки к дверным ручкам.

– Я готова, – говорю я Нику-в-моей-голове.

Обмотанная упаковочной лентой картонная коробка, которую я тут спрятала, по-прежнему на месте. Она между искусственной рождественской елкой, которую я храню, потому что ненавижу втаскивать настоящую вверх по лестнице (правила этого здания запрещают пользоваться лифтом), и стопкой скопившихся за долгие годы Библий, которые мне вручали люди, считающие, что мою душу необходимо спасать. Не решаясь выкинуть Библии из-за суеверного страха, я держу их для того, чтобы предъявить тем, кто вздумает мне всучить очередную. Но мой план оказался не безупречным. На прошлое Рождество Джеймс подарил мне детскую Библию, иллюстрированную зубастыми персонажами, как в комиксах.

Я отвожу взгляд, прежде чем начинает печь глаза.

Я сажусь на пол, широко расставив ноги, и придвигаю к себе коробку. Она ничего такого особенного не представляет. Вполне обычная коробка, по правде говоря. По существу, ничего устрашающего в картонной коробке, обмотанной скотчем, нет. Если бы кто-нибудь увидел, как я ее тащу на почту, то решил бы, что это тщательно упакованная посылка для хорошего друга. Только ее содержимое придает ей зловещий характер смертоносной тайны.

У меня созрел план. Он зародился в моей голове еще в электричке, в тот момент, когда ко мне подошел Джесс, но человеческий ум способен великолепно утаивать информацию от самого себя. Обрывочные мысли околачиваются по редко посещаемым углам нашего сознания, пока что-либо не спровоцирует их выпрыгнуть из тени.

«Юнайтед Стейтс таймс». Джесс. Его лицо, прижатое к оконному стеклу электрички, и взгляд, в первый раз направленный мне в глаза и подталкивающий меня сделать что-нибудь большее, чем мытье полов и чистка клеток.

Ножницы разрезают скотч, оставляя неровные края. Новый моток лежит рядом со мной, готовый занять место старого, как только я сделаю то, что должна сделать.

Глубокий вдох.

Поднимаю крышку.

Набираю пригоршню черепков полиэтиленовым пакетом. Сначала запечатываю пакет, затем коробку. Ногой заталкиваю ее на свое место в шкафу.

Теперь я готова сделать что-либо большее.

Сейчас

Швейцарец припер меня к борту на палубе.

– Твоя глупая подруга хочет сделать аборт.

– Нет, она не хочет.

– Кто ты такая, чтобы решать за нее? Это что, не ее тело? Американцы! Каждая жизнь для них священна, кроме тех, которые они не пекутся защищать, потому что кое-где нет полезных ископаемых.

– Я не даю оценок с позиций нравственности. Я беспокоюсь о ее благополучии. В нашем распоряжении нет инструментов и помещения, достаточно чистого и безопасного для проведения любого вида хирургического вмешательства. Даже вскрытие нарыва сейчас представляет опасность. Я ей об этом говорила.

– Если мы наткнемся на больницу, там будут антибиотики.

– Ты не можешь этого знать.

– Я знаю больше тебя о многих вещах.

Ярость волной прокатывается внутри меня, мобилизуя силы. Я хочу схватить его за горло и сдавить, но не делаю этого. Однако в следующее мгновение я резко выставляю локоть вперед и вверх, прямо в его подбородок. Он, качнувшись назад, валится неуклюжим мешком. Секунду он лежит так, дергая конечностями, как лобстер, которого только что вытащили из его соленой обители.

Никто не сделал и малейшего движения, чтобы помочь ему. Люди просто отвели глаза, не желая ввязываться. Кто их может винить за это? Наименее привлекательная сторона человеческой сущности показывала свою личину слишком долго, и я тоже внесла в это свой вклад. Стыд сжигает меня. Мне бы следовало сдержаться, но швейцарец зашел достаточно далеко в отношении Лизы.

Он резко переворачивается, вскакивает на ноги.

– А что будет, когда она родит ребенка? Что тогда произойдет? Что произойдет, когда ты родишь своего?

«Помоги мне», – молю я океан, небеса и весь мир между ними. Я не знаю, что делать.

Тогда

У Парфенона в Афинах есть много более дешевых и мелких собратьев, разбросанных по миру; способность человека творить столь же ограничена, сколь и безгранична. Одно такое здание приютило Национальный музей, где Джеймс и Рауль когда-то перебирали черепки. То, что было всего лишь топотом моих ботинок на тротуаре, теперь превратилось в гулкие удары по мраморным плитам в почти пустом холле. Единственным, кто находится здесь, является девушка, сидящая за конторкой. Из-за развернутых створок обложки и твердого корешка Библии видны лишь ее глаза.

– Ах, – выдыхает она, словно удивляясь, что кто-то по собственной воле решил зайти в музей. – Здравствуйте.

Она встает, разглаживает брюки, улыбается так, будто забыла осуществить некие важные действия, которые входят в ее обязанности.

– Я должна сказать: «Добро пожаловать в Национальный музей», но, по правде говоря, я сегодня никого не ожидала. К нам уже целую неделю никто не приходил. Только служащие, а они обычно пользуются служебным входом с задней стороны, потому что там у нас парковка.

Она наваливается на полированную мраморную столешницу конторки и шепчет:

– Я, вообще-то, не должна этого делать, но вы можете пройти бесплатно. Обычная цена входного билета – десять долларов, за исключением вторников, когда вход свободный, но я не думаю, что десять долларов смогут существенно помочь музею. Музей перестает быть музеем, если его никто не посещает. Так что, если кто-то полюбуется нашей коллекцией, уже будет хорошо. Вы пришли, чтобы посмотреть что-либо конкретное?

Она достает глянцевый проспект, разворачивает его, чтобы показать мне все чудеса света. Ее воодушевление столь велико, что я не говорю, что знаю, куда нужно идти. Пусть она насладится своей ролью.

– Антропология?

Девушка обводит широким жестом все восточное крыло.

– Там очень много всего, но оно стоит того, чтобы обойти и посмотреть, уверяю вас.

Вновь усевшись на свой стул, она с хрустом раскрывает свою новую Библию. Она ищет либо ответы на свои вопросы, либо спасения. Надеюсь, она найдет и то, и другое.

Я здесь уже бывала с десяток раз, углубляясь в подвал, где находятся скромные кабинеты смотрителей и их помощников, своей теснотой более напоминающие кладовки. Как автомобиль, который ездил по одной и той же дороге много раз, влечет к знакомому проезду, так и мои ноги несут меня в каморку Джеймса. Здесь он отображен белым по черному: Джеймс Витт, доктор философии. Я не сорвусь. Я не запла́чу. Слезами теперь ничего не исправишь. И все же, когда я пробегаю пальцами по этим белым желобкам в пластмассе, мои глаза печет и они увлажняются.

Дверь, которую я ищу, в самом конце прохода, на углу, а это значит, что помещение за ней чуть просторнее, чем соседние. Но это, видимо, глухой тупик, поскольку на мой стук никто не отвечает. Надеюсь, доктор Пол Мубарак не умер.

Да, он жив. Я нахожу его сидящим за одним из множества лабораторных столов музея; он склонился над монетой, слишком щербатой, чтобы быть современной.

Он поднимает глаза и, коротко хохотнув, подбрасывает старинную денежную единицу своими тонкими коричневыми пальцами.

– Динарий. Дневная плата за простую работу в Древнем Риме. Вышел из употребления во втором веке, но в течение четырех столетий кое-что значил в мире.

Его яркие глаза изучают меня, каталогизируют и помещают на подставку под стеклом.

– Мы уже встречались раньше.

– Да, на похоронах Джеймса Витта.

– А что вас привело сегодня в музей? Наверняка вы здесь не как простой посетитель. Этого не может быть, когда очередная цивилизация рассыпается в прах прямо за этими дверьми.

Я делаю глубокий вдох.

– Мне нужна помощь в идентификации кое-чего. Джеймс и Рауль помогали мне, когда…

– В таком случае давайте для начала пройдем и сделаем вид, будто вы здесь с тем, чтобы осмотреть нашу великолепную коллекцию. Меня гнетут многие вещи, но менее всего новые поступления, для кропотливого разбора которых у меня нет практикантов. Я буду вашим экскурсоводом, и, надеюсь, общество симпатичной девушки поднимет мне настроение. Мы постараемся не беспокоить толпы посетителей.

Я иду рядом с доктором Мубараком, позволяя ему увлечь себя рассказами о Древнем Риме и Древнем Египте. Его едва заметный акцент помогает представить себя где-то в экзотических краях, где смерть не ходит по пятам.

– Мне нравится иногда на нее смотреть и спрашивать: «Не вы ли моя пра-пра-пра-прабабка?»

Мы останавливаемся около мумии, чье очарование заключается в ее возрасте, а не в нынешнем наряде из полусгнивших полос ткани.

– Кем она была?

Я бы могла прочитать пояснительную надпись, выгравированную черными буквами на бронзовой табличке, но все происходящее доставляет мне огромное удовольствие.

– Увы, моя достопочтенная прародительница не имеет имени. Мы зовем ее Грация, пока она снова не обретет свой подлинный титул. Царица или, возможно, принцесса. Кто-то достаточно значительный, чтобы ее современники позаботились о сохранении ее тела. Ну а теперь расскажите, что привело вас к моей двери. Как вы, наверное, успели убедиться, мы нынче не избалованы множеством посетителей. Мир переживает трудные времена, и люди ищут ответы где угодно, только не в истории. Так что посетителей нет. Хотя все, что нам нужно знать сегодня, можно отыскать в прошлом. Это фундамент, на котором мы стоим. Ошибки совершались и раньше, будут они совершаться и впредь. Это бесконечный процесс.

Я не могу отплатить этому человеку полуправдой за его внимание ко мне. Поэтому я рассказываю ему все о Джеймсе, Рауле и об их намерении помочь мне установить происхождение вазы. Когда я заканчиваю, он мне говорит:

– Покажите.

Мы подходим к свету, чтобы он мог заглянуть в пакет, в который я поместила черепки и горсть пыли. Все это вперемешку с несколькими костями.

– Нет, нет, нет, – бормочет он. – Старинная, сказали они?

– Да, – отвечаю я, усиливая это слово коротким кивком.

– Нет.

Его вздох пробивается сквозь обломки столетий.

– Иногда так бывает, что сознание раскалывает действительность на фрагменты, складывая их заново в желаемом порядке. Джеймс и Рауль стремятся… стремились сделать невиданные, блистательные открытия, которые бы дали их карьерам мощный толчок. Люди любят, когда их именами называют что-либо, это создает иллюзию бессмертия.

Он улыбнулся скромной извиняющейся улыбкой.

– Вы одарили их восхитительной загадкой, и это наделило вашу вазу свойствами, которыми она не обладает. Джеймс ошибся насчет этого гончарного изделия. Он и Рауль, оба. Эта вещь не старинная. Моя жена купила нам в холл похожую. А люди из-за рода моей деятельности принимают ее за старинную. Жена мне подмигивает, рассказывая им, что это не то греческая, не то этрусская ваза.

– И они верят?

– Дорогая моя, они проглатывают это с величайшим удовольствием. Люди верят в то, во что хотят верить. В их картину мира не вписывается тот факт, что музейный смотритель археологического отделения станет держать у себя в доме современную керамику. Люди забавны. Мы меняемся, но при этом остаемся теми же, что и всегда.

Его слова звучат у меня в голове тяжелыми ударами. Ваза не старинная. Тем не менее Джеймс и Рауль верили. Я там была, я сама это видела. А может, я действительно одна из тех, кто видит то, что хочет видеть, а они меня просто разыграли? Или, может, они подумали, что я их разыгрываю со своей старой-новой вазой, и решили мне подыграть. Ответ они унесли в свои могилы, не оставив мне пояснительной записки.

Мне вдруг стало смешно, ведь я бы убила их, если бы они уже не были мертвы.

– Кости, – продолжил он, – принадлежат кому-то из семейства Muridae. [35]35
  Muridae – семейство мышиные, или мыши, млекопитающие из отряда грызунов.


[Закрыть]

– Вы знаете эти кости?

– Нет, я знаю мышей.