Текст книги "Тайные сады Могадора"

Автор книги: Альберто Руи Санчес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

7. Сад Доказательств

Всякий день расспрашивал о садах. А потом пересказывал все Хассибе. Встретился в еврейском квартале Могадора, возле ювелирных лавок, с одним улыбчивым человеком. Его почитали мудрецом. Он мне рассказал, что существует такой странный и удивительный сад, где чудесным образом воплощаются всевозможные желания, абсолютно все. Уступив моим настойчивым просьбам, наконец объяснил, как отыскать дивный маленький сад. Мудрец назвал его Садом Доказательств. Махнул рукой в сторону высокого здания, что выходит к городским воротам Дукхала, в нем когда-то, еще во времена португальского владычества, располагался доминиканский монастырь, а потом почти столетие – казарма.

В конце концов здание освободили, военные покинули дом. Опустевшее помещение решили не переделывать под отель, парковку или торговый центр. Это будет общественное здание, им смогут пользоваться все жители Могадора.

Часть здания будет отведена под музей того, что было создано и уничтожено в Могадоре. А во внутреннем дворе, занимающем наибольшую площадь во всем строении, будет разбит городской общедоступный сад. Могадор в этом очень нуждается, и все жители безоговорочно согласны.

Была создана целая комиссия, решавшая, каким быть саду. В комиссию входили люди различных профессий и взглядов. По двое представителей от каждой профессии и направления. Несколько месяцев каждый создавал свою собственную концепцию сада, чтобы ознакомить с ней потом всех остальных. Но произошло нечто весьма странное, чего в действительности произойти никогда бы не могло, если бы речь не шла о садах и у каждого из участников не было бы личного интереса и собственного взгляда ни один из проектов не набрал более одного голоса. Каждый стоял намертво, защищая свой проект, как если бы тот был делом всей жизни, да и самой жизнью. Конечно, абсолютно очевидно, идея сада дремлет в воображении, страстно вожделеющем рая, – в воображении тех, кто подчиняет этому желанию не только свое тело, плоть, но и ощущение жизни, а возможно, саму жизнь.

Оттого археологи занялись раскопками. Решили, что сад должен стать живым экспонатом, который продемонстрирует деревья, выросшие из обнаруженных здесь семян. К тому же предполагалось оставить огромную яму в земле, дабы показать всем, как работает экскаватор.

Историки настаивали, что сад должен состоять из растений, описанных и зарисованных древними собирателями гербариев, чьи свидетельства хранятся в городских архивах.

Биологи предполагали устроить сад, заполненный как широко известными публике растениями, так и абсолютно никому не известными, и при этом все должно было располагаться в строгом алфавитном порядке. Однако и в среде специалистов мнения разделились. Один из них настаивал, что алфавитный порядок, безусловно, обязателен, но необходимо следовать латинским наименованиям, другие утверждали, что следует использовать исключительно народные названия растений.

Художники, чей авторитет в городе был непререкаем, хотели, чтобы почва и растения были в одной цветовой гамме. Одному из них даже удалось обнаружить целые залежи зеленовато-лимонной земли, которая так замечательно гармонировала бы с растениями. А еще один мастер не хотел создавать просто абстрактную композицию – пусть, мол, лучше будет «инсталляция», где, предположим, на гранат прививается роза, на кактусах развешиваются парики, высаживаются деревья кроной в землю и корнями в воздухе. В общем, концептуальный сад, где правит бал бумажный засушенный цветок, на котором выведено слово «трансгрессия».

Борцы за охрану природы требовали создать сад «растений, находящихся на грани вымирания».

Экологи стояли за «зеленые легкие» города.

Религиозно настроенные желали бы обрести место для молитв и созерцания.

Местные патриоты видели сад коллекцией исключительно местных, региональных растений. И предлагали все прочие растения, не имеющие аналогов в местной природе, беспощадно уничтожить, вырвать с корнем и сжечь.

Антропологи и этнологи объединились в мысли, что сад непременно должен демонстрировать примеры использования растений в различных городских культурах, в различных национальных кухнях, медицине, костюмах и верованиях.

Архитекторы предложили перекрыть все стеклянной галереей, которая по краям держалась бы на гипертехнологических иглах. Внутри – цветы всевозможных сортов, и, безусловно, в том числе несколько бетонных.

Столкнувшись с очевидными трудностями, с невозможностью прийти к единому мнению, решили прибегнуть к советам международных экспертных комиссий в области ландшафтного дизайна. Комиссии стали прибывать, сменяя друг друга, одна за другой, но вместо того, чтобы ограничиться обсуждением уже существующих проектов, предложили собственные.

Японцы спланировали великолепный сад в стиле дзен. Там было все необходимое: особым образом уложенные и причесанные граблями песок и камни, которые напоминали бы в мельчайших деталях все острова Могадора под разными углами, побережье, растительный мир, море и даже облака.

Французы спроектировали и рьяно защищали свой геометрический сад, совершенный во всех перспективах. Настолько идеальный, что в сравнении с ним Версаль показался бы захламленным и грязным задним двором. Живые изгороди вместо стен, а ежедневное чередование цветов и растений должно было создавать эффект калейдоскопа, с расписанием, рассчитанным на двухсотлетний цикл.

Англичане бились за искусственный холм, который таковым не казался, и за долину, которая на первый взгляд выглядела несколько неухоженной и весьма естественно-неряшливой, хотя в действительности все в ней оставалось под строгим контролем и наблюдением.

Итальянцы спланировали барочный сад в восточном стиле, там были гроты в виде громадных отверстых пастей, тысяча и один фонтан, журчащий на мотивы известных оперных арий, по числу каждой ночи Шахерезады. И наконец, лабиринт без выхода и входа.

Мексиканские специалисты предлагали построить в открытом море и даже за городскими стенами плавучие острова, все без исключения плодородные, и сообщение между ними осуществлять по каналам. Для этой цели планировалось затопить город, а осушение производить только при очередной смене правительства.

Бразильцы подготовили театральное представление с презентацией типичных амазонских растений на фоне картонных джунглей, летающих экзотических птиц и хищническим уничтожением сельвы торговцами деревом. Все действие завершалось ежедневно с рассветом и на закате солнца.

Перуанцы составили совершенный и в то же время грандиозный план, согласно которому из цветущих стран европейского Средиземноморья необходимо завезти в Могадор миллионы тонн плодородной земли. Примерно так поступили древние кечуа в Священной долине много столетий тому назад. Предполагалось соорудить в пустыне многочисленные террасы, высокие, как горы. И в завершение, как это было уже проделано в Лиме, соорудить на столбах огромные цистерны, дабы археологи будущего решили, будто им повстречалась новая неизвестная культура – ритуальных почитателей тинако, бездонных глиняных резервуаров для воды.

Венесуэльцы предлагали хорошенько перемешать между собой растения и бетон, втащить в сад автомобили и в каждом уголке открыть лавочки по продаже восхитительных экзотических цветов.

Дискуссия длилась бесконечно. Были созданы новые экспертные комиссии в надежде окончательно разрешить проблему устройства сада будущего, который порождал одни лишь иллюзии: идеальный сад, необходимый сад. На время переполненный экзотическими цветами, произрастающими из сердца, что бьется в доводе, который садовники называют доказательством.

Итак, Хассиба, я в саду, в котором мы ежедневно разрабатываем концепцию моей страсти и моего ощущения жизни. Однако я не желаю планировать далее чем на один, первый шаг в этом саду. И если твои желания и вожделение изменчивы, я хочу быть каждый день мечтателем, всякий раз новым, другим, в твоих необходимых садах. Хочу приниматься за работу в каждом из них, хотя ты и приказываешь мне выбирать другие пути. Я желаю неотрывно мечтать о том, как мне приблизиться к тебе в твоих мечтаниях, касаться тебя в этих грезах и изменять сон за твоей спиной.

8. Сад кочующих кактусов

Однажды, в середине семидесятых годов двадцатого столетия, канадский писатель Скотт Саймонс провел отпуск в Могадоре и решил здесь поселиться навсегда. В предместьях приобрел небольшой дом с садом. А некоторое время спустя выказал горячее желание и то и другое пожертвовать городу. Более двадцати лет он собирал и выращивал кактусы. В результате стал обладателем обширной коллекции разнообразнейших колючих растений, большую часть которой составляли мексиканские экземпляры. Их писатель заполучил у одной супружеской пары, тоже канадской. Супруги, фотограф Рива Брукс и ее муж, художник и музыкант Леонард Брукс, в сороковые годы прошлого столетия жили в зоне мексиканских полупустынь. Вместе с ними там же оказались и Стерлинг Дикинсон, и Дотти Видаргас с супругом – все они единодушно признавали, что город Сан-Мигель-де-Альенде полностью сохранил свою целостность, композиционное единство и красоту. К тому же им удалось протянуть мостик из кактусов, дотянувшийся до Могадора и превративший город, окруженный крепостными стенами, в мексиканский сад.

Большинство садов рассказывают о странных, чудных желаниях, которые охватывают души тех, кто разбивает и растит сады. Этот, кактусовый, исключением не был. Сад-эмигрант возжелал переместить в Могадор, на песчаное побережье, цветы пустынь, из тех, что в здешних местах никогда не росли. Горячее желание, почти страстное вожделение вовсе не преследовало цель немного разнообразить местный скудный растительный мир, придать ему немного свежести и новизны. Цель была совершенно другой: сад пожелал – мне об этом рассказали в день, когда я впервые вошел в него, – сад пожелал «сделать этот пейзаж более достоверным, верным самому себе».

Было в этом желании нечто евангелическое, скорее напоминающее тайную секту чтецов Библии. Они, дабы глубже проникнуться подлинным благочестием, прилежно изучали и рьяно толковали «слово Божественного провидения». Единственно, странно и удивительно выглядело стремление достичь подлинного благочестия и верности самому себе и для этой цели в самое сердце родной земли доставить кусочек мексиканской природы. Пустыня, глубоко погруженная в пустыню, так говаривал Скотт.

Если бы я только мог вместе со всеми моими шипами, колючками, песками, со всем моим естеством пустить корни в твоем теле, твоей плоти, о женщина Сахары.

Размышляю о судьбе сотен кактусов, что отправились в далекое путешествие по воле слепого случая и под покровом тайны. Сейчас это уже совсем не важно, откуда они прибыли. Они живут в Могадоре, они уже стали его неотъемлемой частью, они уже здешние, они уже не чужаки. Так же и я: хочу быть только твоим и более не перемещаться, не ввозиться-вывозиться. Размышляю об окружающем пейзаже, который в далеком детстве мне уже приходилось видеть в пустыне Сонора. Теперь это воспоминание, давнее впечатление вновь вернулось ко мне. Едва оказался в Сахаре, во мне пробудилось дремавшее в глубинах памяти детство. Оно вновь ожило, потому что я оказался здесь.

Дни и ночи напролет являлись ко мне картины далекого прошлого, а я не мог поверить, не мог осознать, каким образом через многие года вынырнуло из глубокого забвения то, что казалось давно позабытым. Что и какой тайный уголок возрождают они в памяти – кактусы, обретшие свое счастье в Могадоре? Что и какой тайный уголок возрождает в сердцевине моей плоти каждый твой поцелуй?

Я вожделею, чтобы твоя плоть в моей струилась и расцветала при одном лишь воспоминании или новом обретении сада. Сада, что нас воссоединяет. Вожделею, чтобы пустыня твоей плоти сливалась в единое целое с моей в таинстве кочующих растений.

Быть может, эти кактусы словно мексиканские аксолотли, которых один ученый в девятнадцатом веке привез в Парижский ботанический сад для исследований. Вода в аквариуме оказалась перенасыщена кальцием, чрезвычайно известковой, и случилось странное, но весьма возможное: аксолотли переродились в саламандр, амфибий. Вскоре у них развилась возможность дышать атмосферным воздухом, изменился слуховой аппарат, и наконец они покинули воду, выползли на сушу – те, кто еще совсем недавно мог только плавать.

Вожделею снова обрести то невозможное, что обитает на просторах твоей кожи. И в этом невозможном возродиться. Вожделею снова обрести воздух, что овевает тебя, когда ты остаешься обнаженной; голоса, что дают тебе правильный ответ, даже не слыша вопроса, словно воздушные корни дерева, которые развеваются по ветру в поисках влаги, земли и опоры. Я стану голосом, которого ты вожделеешь. Буду входить в тебя и покидать твою плоть, будто амфибия, что пожирает и созерцает тебя.

9. Сад цветов и их эха

На холмах, что окаймляют Могадор с северо-запада, когда-то одна женщина посадила растения, которые называют Рабынями Радуги. Блестящие лепестки цветов прекрасны и чарующи, словно тайное мистическое знание неизвестных религий. Увы, жизнь цветка мимолетна: всего лишь один день, а после он непременно погибает. Если вдруг кто-то ночью оборвет засохшие лепестки и листья с этого растения, на следующий день появится новый цветок, но уже другого цвета. Поначалу люди увлеченно обрывали увядшие лепестки в ожидании новых цветов, но затем постепенно охладели, утомленные необходимостью каждый день внимательно следить за растениями, ухаживать за ними до самой их гибели.

Женщину звали Лалья. Она засеяла склоны холмов, более сотни метров, этими цветами, рассадила их на небольшом расстоянии, так что получился ослепительный разноцветный ковер. И тогда решила женщина стать рабыней этого ковра.

– В любом случае обращусь в рабыню, принадлежащую не только радуге, – говаривала Лалья, играя словами, именем цветка, когда случалось ей выслушивать упреки: мол, зачем взвалила на себя такой труд; каждый день меняла она цвет своих одеяний, чтобы наряды ее не выделялись на фоне раскинувшихся блистающих лугов.

Справедливости ради скажем: и правда, стоило умерить шаг, дабы насладиться чудесным видом цветущих склонов. Нашелся даже один фотограф, изо дня в день создавал он живую, зримую историю изменений.

Ежедневно вывешивал на площади у городской стены Могадора отпечатки снимков, запечатлевавших удивительные и странные изменения лугового многоцветья. Это был уже второй сад, который менял свое обличье каждый день.

Один могадорский художник, памятуя, что свет пожирает цвет на фотографиях, вознамерился все снимки перерисовать. Для чего на противоположной стене светоустойчивыми красками и кистью решил запечатлеть свет, ветер, соль и влагу. Все жители Могадора по нескольку раз в день проходили вдоль этой стены, горячо обсуждая те или иные появляющиеся на ней детали. Нашлись также и фотографы, которые поставили целью ежедневно фиксировать результаты состязания фотографа и художника.

Некоторые горожане были уверены, что ни фотографу, ни художнику не под силу передать всю полноту, многоцветье и великолепие радужных лугов и уж тем более те чувства, что они вызывают в душе. Объявились поэты. Каждую неделю они собирались на площади, организовывали поэтические турниры и жаркие дискуссии, в основном на тему, чем в действительности являются эти цветы. Образовались даже группы ярых противников и не менее горячих сторонников растений. Пресса тоже не оставалась в стороне. Интриги и заговоры расцветали пышным цветом, плодоносили и пускали глубокие корни.

Один пекарь выбросил на прилавок новый товар – разноцветный бисквит, дразнивший и соблазнявший всю окрестную детвору, и дал ему имя «Радуга». В портовом ресторанчике, помимо традиционного меню, с его запеченными голубями, жареной курицей, стали подавать новые блюда из морепродуктов и сверхновое блюдо из радужных цветов.

Не отставали и музыканты, желая внести достойную лепту в общую копилку. Не покладая рук создавали все новые и новые популярные хиты. Среди прочих музыкальных жанров Могадора даже появился новый, с отдельным именем: радужные песни. Что говорить, даже исполнители гнауа и те усердно сообразовывали традиционные ритуалы вызывания духов с новыми веяниями.

У Лальи не было лишнего времени углубляться в исследования того, что же именно пробудил ее сад, ее цветы и луга. Хотя и не испытывала недостатка в рассказчиках, доносивших ей в малейших подробностях, и при этом неимоверно преувеличенных, все пересуды горожан о ней и ее цветах. Слухи и сплетни, включая мой собственный рассказ, порождали новые звенья в бесконечной цепи особого эха. Оно развязывало, высвобождало цветы, которыми оказались накрепко связаны между собой все жители Могадора.

Вот это и есть так называемая культура цветка Радуги. И в расширение толкования термина – символическое возделывание культуры.

Ты – мой цветущий склон. Я хочу освободить твое преклонение моими руками. Я всегда и неустанно буду покрывать тебя нежными ласками. Без устали взращу улыбки, которыми зальются все губы, все уголки, все части твоего тела. Хочу их фотографировать, зарисовывать, впиваться в них, описывать их, воспевать их и нашептывать тебе на ухо всевозможные объяснения, как если бы ты даже не догадывалась, что я живу во имя них, ради них и для них. Хочу, чтобы ты позволила мне взращивать бедра твои, изменяя ежедневно кожу мою, чтобы стать одним из твоих ежедневных изменений, стать твоим многократным эхом.

ТРЕТЬЯ СПИРАЛЬ
Быстротечные сады

Девять бонсаев

 
Я – только росток
безымянный в потоке,
стремнине твоей.
 

Цзи Юнь

1

 
Благоухает
лоно магнолиями
разум теряю.
 

2

 
Мои лягушки
сумасшедшие в пруду
твоем повсюду.
 

3

 
Я – капля ищу
днем и ночью упрямо
ищу твой корень.
 

4

 
Между ног твоих
дивный расцвел бутон мой
бьется мотылек.
 

5

 
Глупые листья
шептали имя твое
мой ветер дрожит.
 

6

 
Твой хищный цветок
на лету проворно поймал
с рассветом меня.
 

7

 
Черное солнце
твое сжирает меня
крик порождает.
 

8

 
Ты сказала все
голос уже отзвенел
мне все отдала.
 

9

 
Пчелы роятся
жужжат над твоим лоном
дразнят их губы.
 

ЧЕТВЕРТАЯ СПИРАЛЬ
Интимные и крохотные сады

1. Самый интимный сад

Однажды поэт Анри Мишо, который вдобавок был еще и путешественником, посетил Могадор и где-то купил яблоко, просто яблоко. Где купил, точно неизвестно, но именно в ту ночь в гостинице – предположим, что путешествовал в тот раз он в гордом одиночестве, – он описал крайне любопытное ощущение: вожделение плантации или Фруктового Сада. Эта запись позже вошла в его произведение под названием «Магия»:

Кладу яблоко на стол. Затем проникаю внутрь.

Какое удивительное спокойствие!

Гастон Башляр цитирует эту фразу и посвящает ей целую главу в своем труде о поэтическом воображении, которое накрепко связано с землей и интимным вожделением. Вожделение это он неудержимо сопоставляет с ощущениями, о чем рассказывает Гюстав Флобер, говоря, что подобные ассоциации вызываются всеми, абсолютно всеми вещами нашего мира, если к ним присмотреться пристально:

Если вглядываться в камень, животное или картину, чувствую, как проникаю внутрь.

Башляр утверждает – хотя на первый взгляд его утверждение не бесспорно, – что сад Мишо абсолютно всеобъемлющ и просто не может быть крохотным. Философ уверен, что поэт, бре́дя о материи, неизменно сталкивается с парадоксом: внутреннее пространство маленького объекта значительно больше и эмоционально насыщеннее, чем пространство крупного.

Если я скрупулезно размышляю о яблоке Мишо, мне необходимо отправиться на базар Могадора и купить такое же яблоко. А купив, исследовать, действительно ли я могу в него проникнуть. Буду практиковать дзен на французский манер, через еду.

А еще неустанно думаю о тебе. Твой образ постоянно выныривает из глубин моих воспоминаний, ты приходишь ко мне из дальних уголков памяти, жаждущая удовлетворить жар вожделения. Помню тебя именно в то утро, когда я разбудил тебя. Ты лежала обнаженная подле меня, далеко, к краю ложа, откинув голову. Простыня покрывала твою наготу почти целиком.

Единственно, самые откровенно вожделенные уголки тела открывались нескромному моему взгляду. Я разглядывал их, любовался ими. Со стороны и сзади они, и ты вместе с ними, казались восхитительным, аппетитным плодом, утратившим свою целостность и единство, подобно сердцевине разрезанного пополам яблока. Помнится, напряженно размышлял я над этим сравнением. Сердцевина идеально и вкусно подчеркивалась совершенными округлостями твоего тела. Такой вид открывался с моего ракурса.

Думаю, ты была моим вкусным плодом, моим яблоком, моей плантацией спокойствия и умиротворения, моим самым интимным садом. Я хотел полностью, без остатка, оказаться внутри его, счастливый, подобно Мишо в его крохотных воображаемых кущах Могадора.