Текст книги "Тайные сады Могадора"

Автор книги: Альберто Руи Санчес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

Король взял шкатулку в руки, открыл ее. Тонкая струйка аромата ударила в ноздри бальзамическим дуновением, заволокла лик владыки, и он расплылся в лучезарной улыбке.

Возрадовался садовник, думая, что удалось ему убедить повелителя. Все свои силы приложил он для этого. И сейчас даже сам король осознал, что в этом ящике сокрыт сад всех садов.

Но король усмехался вовсе не потому. Он наконец придумал, что сделает с этим садовником, которого обуяла упрямая страсть к геометрии, доведя беднягу до полного безумия.

– Тебя обуяла гордыня. Чего тебе не хватало? Ты стал великим мастером, знаменитым маалемом, искусным художником. И всего этого тебе мало? Ты создал Бога, и теперь ты достоин преисподней. Прежде чем сегодня солнце закатится, в этом ящике окажется твой пепел.

Говорят, все так и случилось. Из слепой всепоглощающей страсти горделивого садовника родилось искусство маркетри – искусство обработки и инкрустации дерева, которое разошлось из Могадора по всему миру.

А еще рассказывают, что много месяцев спустя из горстки пепла пробился росток и превратился в надменно-горделивое, восхитительное растение. Нет, это не был кедр со склонов Атласских гор, как на то надеялись царедворцы, – так родилась могадорская туя. Ее рощи окаймляют город с северо-запада, корнями своими цепко держатся за песчаные дюны, удерживают их и не пускают гулять вместе с ветром, как прежде бывало, когда пыльные бури засыпали город песком.

А если выйти из Могадора грунтовой дорогой, что ведет к воротам Эль-Джадиды, бывшего Масагана, то покажется, будто плывешь по зеленому морю. Деревья ростом пониже открывают вид на блестящие кроны, перекатывающиеся изумрудными волнами, и даже при малейшем ветре, кажется, никогда не знают покоя. Говорят, этот ветер – дух совершенного садовника, заключенный в несовершенство природы и силящийся убежать.

Позволь мне воскреснуть в твоих дюнах и укрепить их могши корнями. Позволь мне благоухать в твоей идеальной шкатулке, стать тем ароматом, которым ты околдовываешь меня. Позволь мне почувствовать, как ты покрываешь меня инкрустациями твоих деревянных резных деталей. Позволь мне быть надменным заключенным всех твоих движений и жестов. Позволь мне восхищаться тобой, словно в тебе слились тысячи лесов, и морей, и пустынь, воплотившись в изменчивое совершенство твоей красоты.

4. Сад Невидимого

На рынке специй в Могадоре сливается и перемешивается бред ароматов разных миров. От терпкого, острого черного перца до безумной паприки; от потрясающих звездоподобных цветов аниса до обманчивого ничтожества волосистого укропа; полные очарования корица, гвоздика, кардамон и ваниль; неизбывное высокомерие чеснока и лука; соблазнительные зерна горчицы и безграничное всевластие кунжутного семени. Сотни оттенков вкуса различной остроты и интенсивности атакуют язык, затмевают взор неожиданные, яркие краски, впрочем ничем не уступающие ни ароматам, ни текстуре.

Людям чувствительным, с обостренным обонянием, посещать эти заветные уголки базара строго-настрого запрещено. Детям ароматные ряды открывают, сколь несовершенны и ущербны их ощущения. Женщины знают, что здесь сосредоточена, сконцентрирована в маленьком семечке вся память о небе, которая расслабляет и сердце, и разум.

А еще здесь можно отыскать всякие местные лекарства, народные средства. Тут и крылья засушенной птицы, и хвостики летучих мышей, и грибы, свежие и сушеные, десятки различных амулетов и чудодейственных отваров и даже только что приготовленные таблетки.

Среди холмов шафрана по левую руку и ожерелий из перьев грифа-стервятника по правую едва заметна тихая лавочка. Над входом скромная вывеска, выведенная каллиграфическим почерком: «Сад Невидимого».

Было нечто завораживающее в древних растениях, сохраненных там этой женщиной. Нет, они вовсе не выглядели старыми, засушенными, словно в гербарии. Нет. Скорее, они производили впечатление растений, которые опустили в некую жидкость и подолгу там держали, чтобы потом они лучше сохранялись. Обращались с ними с величайшей осторожностью, благоговейно, словно обладали они чем-то большим, чем казалось на первый взгляд. Некоторые были, бесспорно, ядовитыми. Другие могли вызвать диарею или избавить от зубной боли или от головной.

Торговка сказала мне, что каждое из ее растений обладает особым свойством и могуществом, оттого, мол, обращаться с ними надо предельно осторожно. Спросил ее, в чем сокрыта ее магия. Ответила: ради бога, да какая магия. Сказала только, что излечивает и что от какой болезни помогает. Объяснила, что никакой магии в этом нет. И что она вовсе не хочет попусту терять время, пытаясь объяснить мне хоть что-то, поскольку, и это более чем вероятно, я абсолютно ничего не пойму. Единственное, что удалось у нее вытянуть: все растения выросли в Саду Невидимого.

– И где же этот сад? Я хочу на него посмотреть.

– И не думай! Твоим глазам Сад Невидимого не откроется. Сад – особое место, где растут и зреют бок о бок добрые и злые растения, набираются сил и могущества, прежде чем попасть сюда. Только здесь мы и можем их узреть. Некоторые семена отверзают тайные двери, которые ведут в невидимое, а оттуда тянутся в наш мир растения. Поскольку двери малы, пробраться добрые и злые растения могут, лишь пока еще совсем крохотны, потому и растут незаметными, ведь они похожи на обычные растения и цветы. Я их сажаю, но немногие из них вырастают. У них своя собственная воля. Свое могущество. У них есть свой собственный кураж, везенье. Есть такие, которые здесь омерзительно воняют, но благоухают там, в другом мире – мире невидимого. И наоборот: все прекрасное здесь – там отвратительно. Вот посмотрите.

И она показала мне сухой цветок, весьма некрасивый по виду, к тому же источавший омерзительную вонь. Он считается одним из самых ценных.

– Там?

– И там, и тут. Невидимое живет и между нами. Они не желают ни видеть, ни знать тех, кто все пытается измерить, дать имена, фамилии, названия растениям. Однако невидимое, словно нить, связывает нас, заставляет нас влюбляться, страдать от любви, болеть ею или связывает крепко-накрепко друг с другом. Нехорошо это: тащить распущенную нить, понятное дело невидимую. В Могадоре мы называем ее удачей, фартом, счастливой судьбой или несмой. В разных местах по-разному, но все равно очень похоже. Одна женщина – она жила здесь несколько лет – рассказывала мне, что жители древней Америки призывали на помощь невидимую потустороннюю силу, тональи. Рассказывала, что люди погибали, едва утратив ее, а сохранив ее горячей, бросали вызов самой жизни. В этом сокрыто невидимое. Оно не есть душа – весьма ограниченная и скудная идея, – оно больше чем душа и тело и их окружение. Тем более оно совсем не то, что лечит. Собственно говоря, оно – сила и жажда самой жизни. Понятное дело, что оно не признается медиками, поскольку современной медицине совсем не нравится невидимое. Некоторые цветы заключают с невидимым договоры и воздействуют на невидимое внутри человека. Таков тайный круг. Нет ничего опаснее охлаждения. Все погибает именно от этого, хотя весь мир не устает повторять, что причина совершенно в другом. Есть такие растения, которые, например, сражаются против охлаждения. У них внутри есть собственное солнце, и его они привносят в грудь человека… Сад Невидимого? Он повсюду. И то, что нам удается подсмотреть, – всего лишь крохотная точка из бесконечного множества, рассредоточенного внутри и снаружи подобных растений. Естественно, никто не может поведать, каково оно, как оно выглядит, потому что никому оно не видимо. Но ощутимо. Те, кто измерял невидимое, исследовал его с лихорадочным любопытством, никогда еще не возвращались оттуда. До сих пор.

Итак, я хочу покинуть мой мир, войти в твой и никогда не возвращаться обратно, если только вместе с тобой. Я хочу заключить договор с твоим самым невидимым, с тем, что живет у тебя внутри и меня призывает. Прикасаюсь к тебе, изливаю аромат внутри тебя на то, что всегда невидимо. Мои руки ищут тебя на ощупь. Мои губы тоже умеют видеть. Оттого я верю в невидимое, населяющее тебя и твое тело, так что, когда ты оказываешься очень близко, я перестаю его различать, потому что на таком расстоянии разглядеть вообще ничего невозможно. Если я загрустил или совсем обессилел, ты исцеляешь меня. И нет ничего опаснее меж нами, чем охлаждение. И если вдруг меня покинет барака или тональи, ты поднимешь меня, потому что и ты свято веришь в невидимое, которое нас соединяет.

5. Тканый ритуальный сад

Неустанно думал я о цветах, вытканных на платке. Его на голове носила бабушка Хассибы. Она неотрывно смотрела на меня с фотографии, а я беспрестанно думал о ней и о цветах. Оттого решил я найти в Могадоре тканый сад. Должно было быть нечто, выходящее за рамки, нечто такое, что было неизвестно Хассибе. В памяти возникали многочисленные образы, растительные орнаменты, перемешанные с абстрактными фигурами, покрывавшими традиционно яркие, броские берберские плащи. Вспоминались персидские ковры с типичными – архетипичными – цветами. Этакие компактные переносные райские кущи. И то и другое наверняка было во вкусе Хассибы. Стоило бы их отыскать в Могадоре или привезти из Персии, или с юга Сахары, или бог весть откуда – отыскать и привезти небывалый редкий тканый сад.

А еще вспомнился один пышный ритуал в Чиапасе[2]2
  Чиапас (Чьяпас) – штат на юге Мексики. Большинство сельского населения составляют потомки индейцев майя.


[Закрыть]. Старинный миф рассказывался при помощи вытканных фигурок. Нечто подобное должно быть и здесь. Подумал я: в Могадоре есть один подходящий сад – сад тканей. Мой друг Жозеф держал лавку чуть ниже кафе «Тарос», торговал разными тканями, восхитительным местным текстилем. Жозеф-то уж должен знать об этом.

Он не только не разочаровал моих ожиданий, но и выложил передо мной удивительную личную коллекцию, настоящую сокровищницу. Немногие удостаивались такой чести – видеть собственными глазами подобные редкости. Из огромного сундука, увешанного пятью замками, с величайшими предосторожностями вытащил он удивительные ткани с этими дивными узорами. Подлинная пышная роскошь. В Могадоре всегда ценились роскошь и богатство, заверил меня Жозеф. Он показал мне три вещи: юбку, кружевной головной убор и рубашку. На всех вещах были вытканы крошечные цветочки, вышитые так филигранно, что казались объемными, трехмерными.

Когда-то, в стародавние времена, прибыли они в Могадор с добычей – пиратским кораблем. Много веков с величайшей осторожностью передавались эти дивные вещи из рук в руки, от одной семьи, жившей в портовых кварталах, к другой. И ни следа порчи или износа не обнаруживали. Не было ни малейшего сомнения, что они обладают магической силой, наполнены баракой. Их называли «кафтаном Писарро». Ходила легенда, будто его обобрали до нитки и ограбили могадорские буканьеры, когда повстречали великого конкистадора в открытом море, – тот возвращался из Перу на корабле, доверху нагруженном несметными сокровищами индейцев. С давних пор Могадор – хорошо укрепленный форт с толстыми непробиваемыми стенами – служил тихой гаванью и прибежищем морским разбойникам, среди которых самыми знаменитыми слыли пираты из Сале́, выходцы из Андалусии. Грабили они по большей части испанские корабли, что бороздили Атлантический океан и направлялись к Канарским островам. Пиратство считалось доходным и весьма почетным промыслом, находилось в самом расцвете, к тому же его всемерно поддерживали богатые местные купцы и городская знать. Местные буканьеры могли соперничать даже с португальскими пиратами и прославленными разбойниками ее величества королевы Британии.

Те, кому посчастливилось встретить Писарро у штурвала и ограбить его, захватив несметные сокровища, которые и сам испанец награбил в позолоченном дворце Куско, – так вот, эти счастливцы вынуждены были спасаться от ужасной бури, от чудовищного шторма, какового им еще не приходилось встречать на своем веку в открытом море. Страх отправиться на дно вместе с грудой золота в трюмах и желание выжить любой ценой заставили разбойников выбросить за борт все, что особой цены не имело. Все поглотил ненасытный океан: и запасы провизии, и пушечные ядра, и даже несчастных пленников, закованных в цепи и израненных. Немного поколебались, раздумывая, сохранить ли в живых двух, а может, трех прекрасных какой-то неземной красотой рабынь. Но и их печальная судьба не обошла стороной: бросили несчастных в бурные соленые волны.

Наконец избавились от всего лишнего; кроме золота, остался лишь огромный сундук. Взломали, но не нашли ни монет, ни золота, ничего ценного. Разве что причудливое одеяние, что позже станут называть «кафтаном Писарро». Недолго думая, и его бросили за борт в бурлящую пучину. Сундук удивительнейшим образом стал описывать плавные круги вокруг корабля, усмиряя бешенство волн. Вослед сундука вода успокаивалась, буря отступала, шторм унесся за горизонт. Простой сундук, чудесным образом усмирив бешенство стихии, сохранил в неприкосновенности жизни разбойников, а еще слитки золота в трюме. Ошеломленные нежданным избавлением от неминуемой погибели, бросились пираты вытаскивать чудесный сундук из вод. Подняли на борт и рабынь, и монахов, выброшенных в пучину океанскую, но, по счастью, не успевших отдать Господу душу. Подняли и некоторых весьма знатных сеньоров, моливших о спасении.

С величайшим трепетом и любопытством обступили разбойники огромный сундук. Всем не терпелось внимательнее рассмотреть содержимое спасительного гиганта. Многие цепенели от ужаса, предвкушая увидеть там внутри по меньшей мере фигуру какого-нибудь христианского святого, к пречистому образу которого обращались они с горячей мольбой в час смертельных испытаний.

Прочие представляли себе, что внутри спрятан могущественный амулет, силой своей превосходящий даже золото, доставшееся морским разбойникам. А то еще опасались, уж не скрывается ли внутри джинн, демон, дух, кому под силу исполнить любое желание. Впрочем, находились и такие, кто горестно умолял ни в коем случае не открывать сундук, ибо в его чреве могла быть сокрыта страшная буря. Она вырвется из заточения, вызовет шторм невиданной силы. Ветер будет трепать и мучить несчастных и наконец заберет себе их души, а потом и золото.

Открыли и нашли внутри только удивительный кусок материи, замечательно сотканный. Яркие, переливающиеся многоцветьем красок дивные трехмерные цветы покрывали всю поверхность ткани. Все смолкли и не могли поверить глазам своим, не могли осознать, что же открылось их взорам. Разочарованные, они стояли молча, все еще в плену некоего таинства. Наконец один из монахов, счастливейшим образом избежавший погибели, поспешил все объяснить:

То, что открылось нашему взору, – сад, быть может древнейший в новых землях. Это военный трофей, захваченный инками у потомков легендарного народа, который инки называют чиму. Говорят, что он обладает магическими свойствами, поскольку скрывает в себе собственный рай. С его помощью соткали тунику. Ее надевали великие жрецы на вершинах храмов, когда возносили мольбы небесам, чтобы ниспослали женщинам и нивам плодородие. Рассказывают, что жрецы с его помощью могли вызывать дожди даже в пустыне. На поверхности ткани, словно скульптуры из нитей, появлялись уже сотканными удивительные растения, которые местные аборигены наделяли магическими свойствами. Будто и не ткань это была вовсе, а плодородная земля, чья поверхность чудесным образом покрывалась разнообразными цветами и растениями. Всех их можно точно определить и распознать. Вот кукуруза и цветок коки. Последний живет и подчиняется только собственным правилам, а настой листочков дает пригубившему напиток невиданное могущество и силу. А вот цветок хлопка, а еще многочисленные клубни различных растений и многое, многое другое. Перед нами – подобие наших трактатов по ботанике, украшенных великолепными красочными гравюрами и эстампами. Но поскольку у этих народов не было ни письменности, ни книг, свои истории они рассказывают языком нитей и тканей. Мы их почти не понимаем. Растения вытканы геометрическим спиралевидным рисунком, ведущим от простого и видимого к тайному и невидимому. Смотрите, под первым слоем ткани скрывается еще один. На нем проступают какие-то фигуры, персонажи. Быть может, это их божества подземного царства или их покойники. Из их сердец произрастает либо одно растение, либо цветок. Возможно, перед нами духи природы, ее сила берет свое начало в самых глубоких подземных недрах. В бездне преисподней. Там цветы не только не погибают, не сгорают, но вновь возникают пламенно-горячими. Наши предстоятели долго изучали рисунки и пришли к заключению, что стоит их называть садовыми демонами. Уверяют, что изображения – источник сладострастия и похотливости индейских народов.

От красоты и загадочности этого растительного буйства у меня перехватило дыхание. С той самой минуты не проходило и дня без того, чтобы я не заглянул в лавку Жозефа. Всякий раз умолял его вновь показать мне чудесную ткань: не мог до конца насладиться, насытиться чудесным видом сотканного сада, райских кущ, рожденных переплетением нитей, горячих, как сердца питающих их подземных божеств.

Хочу проникнуть в твое сердце такими же нитями. Войти в тебя, в твое чрево цветком. И вернуться обратно вместе с тобой, остаться с тобой, быть с тобой до самой смерти, унося с собой ироничную усмешку, которой одаривает нас жизнь. Желаю, чтобы облачились мы в сады магии, почувствовали, как загорается и растет вокруг нас волшебный светящийся круг, способный остановить любую бурю или освободить нас от гнета, раскрепостить нас в глубине души. Хочу идти, продвигаться внутри тебя от видимого к невидимому, от того, что безмерно люблю, к тому, что еще не познал, от одного восторженного изумления к другому. Желаю быть волшебным ритуальным садом этого нитяного татуажа, который цветет в тебе. Взращивать сей дивный татуаж, а после потеряться в нем, пожинать урожай ароматов и могущества. Хочу быть жрецом, до слепоты влюбленным в растительную религию, которую каждой лунной ночью ты во мне устанавливаешь.

6. Андалусская пальмовая роща, леденящая ужасом кровь

От старинных Больших Восточных ворот начинается королевская дорога из Могадора в Марракеш, город пальмовых рощ. Дорога скользит между двумя частями, крыльями старинного мусульманского кладбища. Скользит, словно посылает последнее «прости» нашедшим вечный покой. Бежит параллельно акведуку. Пробегают вместе, бок о бок, еще пару сотен метров, прежде чем опять разойтись в разные стороны, каждый своим путем.

Внутри самого акведука прячется совсем крохотная пальмовая роща, непохожая на все прочие. Она укрылась от посторонних взглядов, ее не видит ни путник, идущий в город, ни покидающий его. Роща невысока. Ее рост до миллиметра точно рассчитал андалусский зодчий. Скрупулезно высчитал расстояние между деревьями, изгиб, курва-туру, пальмового листа и его длину по прошествии веков. Эта роща – андалусский храм Могадора, сотворенный только лишь стволами деревьев и папоротниками, обвивающими их.

Когда-то в Могадоре нашли пристанище и обосновались немало андалусийцев, изгнанных из Испании. Возвели новые куртины и эскарпы на несколько веков раньше восемнадцатого, отстроили городские стены, дожившие до наших дней. Среди первых легендарных строителей был и потомок Ибн Хазма де Кордова, он построил дворец и посадил эту пальмовую рощу – удивительную, но не единственную в своем роде. Младший брат зодчего отправился в Новый Свет и там, в Америке, устроил собственную рощу в самом сердце тропической сельвы. Он дал ей имя Малая Пальмовая роща. И еще сегодня можно восхищаться ее остатками и руинами недалеко от полуострова Де-Оса в Коста-Рике. Они напоминают величественное творение старшего брата в Могадоре. Забавно: там, в Америке, когда-то мне рассказали эту чудесную историю, но я всегда считал ее лишь красивой легендой. И вот теперь мне посчастливилось увидеть собственными глазами, как за этим творением следят его хозяева.

В самом сердце пальмовой рощи возможно отыскать священный уголок, полный света и тени. Со стороны видна густая тенистая мгла, словно устроена над этим уголком надежная, крепкая крыша. Пальмовые ветви создают ощущение, будто высоко над головой колышутся зеленые жалюзи: небеса за ними не видны и внутри все скрыто. Влажная тень дарует папоротникам спасение от жажды, которой они никогда не испытывали. Змеи устраивают гнезда в сердцевине пальмовых деревьев, а в каждое полнолуние их покидают и направляются все вместе навстречу собственной судьбе.

Что удивляет в пальмовой роще более всего, так это ветви – скрещиваясь вверху, образуют арку, по своему виду абсолютно похожую на мусульманскую: две линии на разной высоте. Первое, что приходит на память: Главная Кордовская мечеть.

Говорят, этот андалусский зодчий, места себе не находивший от тоски, решил сотворить подобие кордовской мечети, чьи колонны сродни пальмам, и высадил пальмы, которые стали живыми колоннами и арками.

Главная мечеть и ее начальные арки – тоже отражение тоски и печали. Об этом говорит один гранадец – удивительный и удивленный автор труда «Кордова времен Омейядов». Абд аль-Рахман, измученный тоской на чужбине, приказал доставить из родной Сирии пальмы и гранаты, которых не росло в Андалусии. По его приказу деревья посадили на берегу Гвадалквивира во дворце, похожем на дворец его детства. Много столетий спустя в Могадоре пальмы вновь отправляются в путешествие под знаком желания. Восстанавливают не только и не столько пейзаж, но в целом архитектурный облик, природу, природное естество камня. И в то же самое время это парадоксально органичная конструкция, естественное действие, словно сны, словно вожделение.

Когда оказываешься в андалусской пальмовой роще Могадора, становится понятным, что тоска старинного зодчего была не по утраченной мечети, а по впечатлению, заставляющему содрогаться душу и тело, а подчас наполняющему их тихим спокойствием. Впечатление это – чувство значимости и величия, возможности уйти далеко-далеко от одинаковости, возможности дотянуться до невероятного и совершенного и до конца не видимого глазами, не ощутимого рукой.

Оттого я желаю быть камнем и пальмой твоих мечтаний и снов. Создавать повсюду, где ступает твоя нога, тенистый сумрак, тоскующий по тебе. Высевать в тебе – повсюду, где бы ты ни появилась, ни шевельнулась, – пальмы-ладони моих рук, которые бы поддерживали тебя, твое спокойствие и равновесие, и оно стало бы моим. Желал бы уйти в дальние дали, дальше, чем мы способны увидеть. Отыскать среди твоей тенистой мглы самый темный уголок, а в нем – живой храм восхищения тобой и почитания тебя. Моя пальма проникает в твое тело. Моя пальмовая роща дышит, изгибается дугой в твоей тенистой мгле. И всякий раз мое тело на миг содрогается, едва мы соприкасаемся друг с другом. Ты заставляешь меня трогать в тебе арку, холодящую ужасом кровь.